Профессор Ноттингемского университета (Великобритания) Сара Бэдкок относится к представителям того плодотворного и перспективного историографического направления, которое можно назвать “постревизионизмом” (термин, предпочитаемый самой исследовательницей), или “неоревизионизмом”. На наш взгляд, второе определение более адекватно характеризует суть данной научной школы, поскольку речь идет все-таки не об отрицании, “преодолении” классического “ревизионизма” 1960–1980-х гг., а скорее о продолжении, развитии на новом этапе его лучших научно-познавательных традиций. Основные методологические принципы “неоревизионистского” подхода можно, используя материал рецензируемой книги, сформулировать так:
1. Традиционная историография постулирует, что политическое поведение народа в революционную эпоху имеет тесную связь с деятельностью партий и/или разного рода централизованных сил, что исключает из политического процесса ощутимую массу неэлитарных слоев населения. Более тонкое проникновение в события 1917 г. в России показывает, что на самом деле “альтернативы, предлагаемые политической элитой, были ограничены желаниями и требованиями простых людей” (P. 238).
2. Историки должны уважать “нормы и ожидания простых людей (“ordinary people”), если они намерены понять общественное настроение” (P. 212).
3. Простые люди (или, как часто пишут российские авторы, “социальные низы”) в России в 1917 г. продемонстрировали способность к самостоятельности и самоуправлению, однако “их мотивации и краткосрочные цели не совпадали с целями государства” (P. 1).
4. Местные интересы возобладали над общенациональными (“localism overwhelmed national interests in 1917”), поэтому насущно необходимо исследование общественной жизни “за пределами городских центров (курсив мой. – В.C.) и политических элит, способное изменить наше понимание этого революционного года в России” (Pp. 1-2).^[1]
Действуя в русле указанной методологической традиции, Бэдкок в своей книге обещает (и – сразу отметим – в полной мере выполняет свое обещание) “рассмотреть простых людей вместе: мужчин и женщин, горожан и селян, военных и гражданских, – чтобы получить более полную картину сил, вовлеченных в революцию” (P. 2).
Перечислим в наиболее обобщенном виде положения монографии, которые представляют собой безусловные исследовательские достижения британского автора. В первой главе Бэдкок обоснованно пишет о том, что, в отличие от столичного процесса общественной поляризации, в Нижегородской губернии, так же как и в Казанской, система “двоевластия” не стала действующей моделью: “Прагматическая необходимость управлять регионом возобладала над догматическими соображениями о раздельном существовании Совета и органов Временного правительства” (P. 19). Правда, стоит уточнить тезис исследовательницы относительно “отсутствия формальных связей” между указанными ветвями власти в Нижнем Новгороде (P. 19). На самом деле, как отметил нижегородский историк Ф. А. Селезнев, уже летом 1917 г. в местном Губернском исполнительном комитете стали численно преобладать советские – рабочие, солдатские и крестьянские – депутаты, создавшие фракционное объединение “Совет советов”; таким образом, “губисполком превратился в бессильный придаток Советов, что особенно ярко проявилось после июльских событий”.^[2]
Основной сюжет второй главы составили усилия российских политических элит по созданию действенного идеологического оснащения радикальных преобразований в обществе и реакция “низов” на идейно-гегемонистские претензии “верхов”. Формируя собственную, мифологизированную версию Февральской революции и самостоятельно отбирая наиболее интересные революционно-коммуникационные темы (поиск “героев”, охота на “злодеев” и жажда чего-то нового), простые люди и в конкретных действиях проявили почти полное неуважение к внешним, точнее – вышестоящим авторитетам. По справедливой оценке Бэдкок, революционные власти, “обладая властью в принципе, на практике оказались не в состоянии контролировать ни пути [массового] понимания революции, ни ответы простых людей [на идеологическое творчество элиты]” (P. 55).
Третья глава рассматривает проблему взаимоотношений “верхов” (в данном случае партий) и “низов” общества на примере Партии социалистов-революционеров (ПСР), “самой большой российской политической партии в 1917 году” (P. 56). Квинтэссенция этой главы и этой проблемы сформулирована уже в первом абзаце: “…Новая политическая элита представляла политические партии как средство, с помощью которого простые люди могут участвовать в политической жизни и формировать будущее России. Впрочем, если мы отстранимся от политики элит, [то окажется, что] политические партии часто играли очень незначительную роль в низовой политике и повседневной жизни народа” (P. 56). Дальнейший материал главы посвящен обоснованию данного тезиса, который достаточно давно утвердился в западной, да и российской (постсоветской)^[3] историографии. Ссылаясь на труды таких авторитетных партиеведов, как М. И. Леонов, К. Н. Морозов, Майкл Хики (Michael C. Hickey), Дайан Конкер (Diane P. Koenker), Оливер Рэдки (Oliver H. Radkey) и др.,^[4] и не забывая при этом внутрипартийные источники (в первую очередь периодику), Бэдкок написала многоцветный портрет ПСР как общероссийской политической силы. Однако анализ деятельности губернских (Казанской и Нижегородской) организаций эсеров в ее книге больше походит на лаконичный графический эскиз. Можно обоснованно сослаться на то, что в нижегородских архивах осталось, к великому сожалению, слишком мало документальных следов энергичной некогда деятельности местных умеренных социалистов, поэтому и специальных работ на эту тему практически нет. Но о казанских неонародниках, их различных фракционных течениях написано достаточно большое количество литературы. В качестве наиболее свежего примера приведем интересную и весьма солидную монографию профессора С. В. Старикова.^[5]
Бэдкок утверждает, что эсеры и меньшевики доминировали в Нижегородском совете рабочих и солдатских депутатов после мартовских и августовских выборов 1917 года (P. 79). Этот тезис подтверждается и другими данными. Так, видный нижегородский большевик А. И. Писарев в своих неопубликованных воспоминаниях указал, что “восьмого марта [1917 г.] был созван первый выборный нижегородский Совет рабочих депутатов. В президиуме меньшевики заняли 5 мест из 7, в том числе место председателя занял меньшевик Штерин”.^[6] Однако уже в августе того же года доминирование умеренных социалистов в губернском совете было поставлено под сомнение, причиной чего стала проблема отношения к Государственному совещанию. 10 августа 1917 г. по этому вопросу, говоря словами Писарева, “разгорелся бой” на заседании губернского совета. Хотя эсеры и меньшевики имели в указанном органе 90 мест из 141,^[7] они так и не сумели провести меньшевистский вариант резолюции за участие в Государственном совещании: за нее голосовали 29 человек, против – 39, воздержался 31.^[8]
Ключевыми для создания обещанной “более полной картины” (P. 2) стали, несомненно, главы, преимущественно посвященные изучению психоментальных и практических аспектов жизни в 1917 году российских солдат и солдаток (шестая глава), а также крестьян (седьмая и восьмая главы). Именно на этом благодатном материале есть где развернуться историку, который нацелен на вдумчивое и уважительное исследование “голосов простых людей”, их подлинной реакции на революционные катаклизмы в локальном контексте (Pp. 4, 3).
Особенно плодотворным оказалось приложение методологических установок “неоревизионизма” к крестьянской проблематике. Бэдкок, заочно полемизируя со сторонниками достаточно популярного в наше время историографического клише “крестьянин – это социальный неандерталец”, доказывает, что социальное поведение сельских тружеников было вполне рациональным (Pp. 182, 195, 209, 212), другое дело, что их рациональность носила самобытный, локалистский и своекорыстный характер, расходясь с соответствующими требованиями и ожиданиями интеллигенции, элиты, властей, прочих внешних для деревни акторов. Бэдкок полностью права, утверждая: “…мы должны также признать, что там, где земля была предметом разногласий, эта проблема имела более глубокое значение, чем политическая принадлежность, право собственности или улучшение условий жизни; это было тесно связано с крестьянскими представлениями о воле (курсив мой. – В.С.)” (P. 186).
В данном ключе вполне логичным и обоснованным выглядело также отношение селян к социальному насилию: оно вообще использовалось крестьянами как крайняя мера (Pp. 186-188), а экстремальные его формы получали распространение лишь тогда, когда крестьянская община чувствовала смертельную угрозу (именно такой угрозой в представлении крестьян стала государственная хлебная монополия, обрекавшая деревню на голод в условиях войны и перманентной нестабильности) (P. 234). Последовательная в своей приверженности принципам научной объективности, Бэдкок отмечает, что “местное население отказывалось делать требуемые личные жертвы” во имя общегосударственных интересов (тут, кстати, любопытно было бы рассмотреть и “вторую сторону медали”: насколько элита, “верхи” России были готовы нести личные жертвы во имя революции?), но в то же время она не снимает ответственности и с центральной власти, которая “показала нежелание или неспособность признать право крестьян на активное политическое участие (“peasant political agency”)” и в целом проповедовала принципы, неприемлемые для сельского трудового населения (Pp. 209, 236).
Ценным вкладом в разработку “локалистской” проблематики стал вывод британской исследовательницы, согласно которому с развитием революции конфронтационные процессы протекали не только между политической элитой и “социальными низами”, они раскалывали также центральные органы власти и региональную элиту. Причем там, где местная власть в наибольшей степени продвинулась навстречу чаяниям местного трудового народа (как это произошло в Казанском губернском совете крестьянских депутатов, возглавляемом левым эсером А. Колегаевым), социальная напряженность снижалась до максимально возможного в тех обстоятельствах уровня (Pp. 204, 205, 209-210). Впрочем, стремление автора монографии четко отделить свой провинциальный объект исследования от “событий в Петрограде и в меньшей степени в Москве” (P. 2) привело к тому, что за рамками дихотомии “столица – провинция” остались недостаточно раскрытыми региональные особенности социально-политических процессов в 1917 году. По справедливой характеристике британской исследовательницы, Нижегородская и Казанская губернии, “несмотря на их соседское положение…, представляют собой примеры весьма значительного географического, этнического и экономического разнообразия” (Pp. 2-3). Между тем, влияние национального фактора, который был одним из мощнейших движущих сил революции в указанных губерниях (особенно в Казанской), не получило должного освещения. Недостаточно глубокое проникновение в региональную специфику выразилось также в ограниченном использовании опубликованных местных источников,^[9] а также в некорректном использовании ряда краеведческих дефиниций.^[10]
Восстания запасных полков в тыловых гарнизонах типологически мало чем отличались от бунтов крестьянских общин перед лицом определенных внешних угроз, тем не менее в шестой главе, “Солдаты и их жены”, звучат совсем иные интонации, по крайней мере когда речь идет о событиях 4-6 июля 1917 г. в Нижнем Новгороде. Бэдкок приводит немало примеров того, как в военных условиях присутствие солдат в тыловых городах увеличивало масштабы насилия в обществе (Pp. 146, 149-161). Однако в данном случае она упустила из виду то обстоятельство, что восстание нескольких полков нижегородского гарнизона началось с грубого насилия по отношению к фронтовикам, которые не один месяц провели на передовой и заслужили более уважительного обращения.^[11] Развитие событий нам осветит источник, который никак не отнесешь ни к разряду пропущенных через “фильтр осознания событий со стороны политической элиты” (P. 4), ни к таким, в которых, по выражению Бэдкок, “идеологическое рвение часто подавляет историческую точность”,^[12] – письмо солдат, заключенных в Бутырскую тюрьму за участие в нижегородских событиях 4-6 июля 1917 г.^[13] Было бы странно ожидать от фронтовиков, что они в ответ на унизительные побои со стороны не нюхавших пороху юнцов проявят покорность и склонность к непротивлению злу насилием! Конечно, возмутительно поведение тех солдат, которые терроризировали городских и сельских обывателей, внося “военное насилие в гражданскую жизнь” (P. 152), но по этой же логике и насилие по отношению к солдатам не заслуживает оправдания.
Бэдкок вполне обоснованно утверждает, что ключевым требованием эвакуированных являлась отправка всех неквалифицированных рабочих на фронт, но при этом она настаивает, что “уровень враждебности к рабочим со стороны солдат в Нижнем Новгороде не был лишь свидетельством широко распространенной враждебности по отношению к ‘буржуазным’ уклонистам от воинской службы, но отражал более глубокие разногласия (“a deeper discomfort”) во взаимоотношениях между рабочими и солдатами” (P. 154). Процитированное выше письмо репрессированных солдат вполне четко указывает именно на “антибуржуйскую” подоплеку их недовольства, тем более что оснований для таких “узкоклассовых” эмоций было предостаточно.^[14] Трудно не разделить гнева фронтовиков по поводу вопиющего нарушения социальной справедливости, если, конечно, видеть в солдатах не “рабов”, а “граждан”.^[15]
Мы рассмотрели лишь некоторые сюжетные линии содержательной и интересной монографии Бэдкок, отмечая попутно отдельные неполные или неточные, на наш взгляд, трактовки конкретных событий. В целом научная работа британской исследовательницы заслуживает самой высокой оценки. Ей удалось вполне объективно и многоаспектно рассмотреть две поволжские губернии в революционном 1917 году именно как арену своенравной, но вполне осмысленной, имеющей внутреннюю логику активности народных сил; удалось выявить узловые проблемы противоречивого и болезненного продвижения различных страт российского населения к “гражданскому состоянию”; удалось обозначить дальнейшие пути перспективных исследований “политики и народа в революционной России”. Будем надеяться, что когда книга будет переведена – со всеми соответствующими корректировками – на русский язык, она вызовет пристальный интерес не только профессиональных историков, но и самой широкой публики, интересующейся историей российской революции.