Как далеко российские крестьяне до Первой мировой войны продвинулись на своем пути к тому, чтобы стать гражданами (по аналогии с французскими крестьянами в знаменитом исследовании Юджина Вебера)?^[1]Насколько релевантным продолжает быть тезис о дуальной культуре, расколовшей Российскую империю на крестьянско-традиционный мир, с одной стороны, и городской модерный мир, с другой стороны? Несмотря на всю важность этих вопросов для анализа шансов построения государства на основе гражданского общества в России до 1917 года, систематических, обобщающих и широкоохватных фундаментальных исследований в этой области до сих пор чрезвычайно не хватает.^[2]
В этом научном поле Франциска Шедеви написала очень интересную работу о политической деятельности крестьян и мире их представлений в экономически и социально модернизирующемся обществе поздней Российской империи. В историографии крестьяне долгое время считались олицетворением часто цитируемой “российской отсталости”. В противовес этому объектом внимания автора стала включенность крестьян в политическую систему и их коммуникация с местными органами земского самоуправления – с целью понять, какова была “доля участия крестьян в процессе модернизации”, и таким образом разрушить сложившийся в историографии практически монолитный образ пассивного и политически апатичного российского крестьянства.
Поставленная Шедеви задача является важной, ведь после учреждения земств в ходе Великих реформ в 1864 году у дворян, горожан и крестьян появилось общее и абсолютно невиданное доселе пространство коммуникации, политический потенциал которого до сих пор почти не привлекал внимания исследователей. Прежде всего, в значительной мере неизученным оказался вопрос, как именно крестьяне действовали в составе земств и в коммуникации с этим институтом модернизации. Это тем более удивительно, если принять во внимание, что изучение крестьянства как самой многочисленной группы населения Российской империи дает возможность проанализировать трансформацию всей системы политического участия, коммуникации и публичной сферы в России и тем самым прояснить важные аспекты глубинных социальных преобразований до Первой мировой войны.
Своё чрезвычайно насыщенное эмпирическим материалом локально-историческое исследование Шедеви осуществила на материале четырех уездов Воронежской губернии, расположенной на территории Черноземья. Сам выбор именно Воронежа как примера повышает ценность рецензируемой книги (тем более в контексте современной историографии, для которой характерно отсутствие конкретных локально-исторических трудов по многим вопросам истории Российской империи). Воронежская губерния носила ярко выраженный аграрный характер, при этом территориально она не располагалась в непосредственной близости от Москвы. В этой губернии наличествовали разнородные структуры заселения, проявляло политическую активность дворянство, проходили серьезные крестьянские волнения. Шедеви построила свою книгу в основном по тематическому принципу, что делает её легко читаемой. Интересующегося деталями читателя ждут эмпирически насыщенные главы, в резюме к которым он найдет краткие обзоры обобщающих тезисов исследования.
В первых двух тематических главах анализируются структуры расселения, административные и экономические структуры выбранных четырех уездов — Воронежа, Землянска, Острогожска и Боброва. Новаторской сердцевиной исследования являются четвертая и пятая главы, в которых Шедеви делает попытку концептуально осмыслить феномен политического участия воронежских крестьян. Для этого она анализирует их коммуникационные стратегии на двух уровнях. С одной стороны, в центре внимания оказываются ходатайства и жалобы в адрес земств. С другой стороны, объектом анализа становятся выступления крестьянских депутатов на заседаниях земских собраний. Основываясь на этом, в пятой главе Шедеви встраивает политическое участие крестьян в контексты процессов формирования социальных групп, интересов крестьян и обычно оценивающихся как домодерные практики крестьянских восстаний и волнений, набегов на помещичьи усадьбы и разорения их собственности. Завершается книга весьма внушительным примечанием, которое есть и на приложенном компакт-диске. Среди прочего, оно содержит подробные данные о ходатайствах крестьян в адрес земств, о количестве крестьянских волнений и крестьянских депутатов в земствах.
Одной из сильных сторон исследования является последовательное отношение автора к крестьянам не как к пассивным объектам деятельности земств, а как к активным историческим акторам. Благодаря этому Шедеви удается пролить свет на совершенно новые аспекты политической жизни в выбранных уездах. Её центральный вывод состоит в том, что отношения крестьян и земского самоуправления представляли собой прогрессивно развивающийся учебный процесс, в ходе которого постепенно всё больше и больше крестьян признавали эту новую институцию и были готовы активно участвовать в её деятельности (S. 228, 242, 307). Шедеви отмечает, что участие крестьян в выборах было выше среднего (по сравнению с другими социальными группами), что крестьянские депутаты более регулярно, нежели представители прочих социальных групп, посещали заседания земских собраний и, наконец, что крестьяне были более надежными налогоплательщиками. Вывод о возрастающем признании крестьянами земств можно сделать также на основании постоянно растущего числа жалоб и ходатайств в эти органы самоуправления со стороны крестьянских общин. Шедеви по праву рассматривает земство как своего рода барометр (S. 333) социальных преобразований, “считывать показания” о которых можно, в свою очередь, изучая взаимодействие земств с крестьянами. Важной “лакмусовой бумажкой” этого взаимодействия для Шедеви служат многочисленные ходатайства. Она показывает, что большинство этих ходатайств касались конкретных нужд общин или отдельных крестьян. Это однозначно можнo проинтерпретировать как свидетельство интереса крестьян к модернизации и политическому участию (несмотря на всю неоднозначность самого термина “модернизация”). Далее Шедеви отмечает, что при изучении ходатайств в глаза бросается нередко весьма значительная разница между крестьянскими группами. Так, несомненная взаимосвязь наличествовала между экономической и социальной структурой крестьянских общин и их готовностью использовать земство в своих интересах. Шедеви наглядно показывает, что бывшие помещичьи крестьяне, которые даже после освобождения в 1861 году нередко могли полагаться на личное, патерналистское внимание со стороны помещиков, в целом куда реже обращались в земство, чем это делали крестьяне государственные. Государственные крестьяне зачастую вели более рыночно-ориентированное хозяйство, они чаще проживали в более крупных поселениях в непосредственной близости от торговых сел и транспортных путей. По причине их лучшего материального положения государственные крестьяне ожидали от земств, по всей видимости, дальнейших улучшений – строительства школ, усовершенствования инфраструктуры; в то время как бывшие помещичьи или более бедные крестьяне, скорее, склонялись к тому, чтобы вообще не иметь никаких контактов с земским самоуправлением. Тем не менее, в целом можно всё же говорить об обоюдном процессе, в ходе которого крестьянские общины и местное самоуправление развивались дальше и взаимно влияли друг на друга.
Этот тезис справедлив также и по отношению к крестьянским депутатам, коммуникационное поведение которых на заседаниях земских собраний можно проанализировать по соответствующим протоколам. По большей части это поведение совершенно не соответствовало знаменитой картине Григория Мясоедова, где молчаливые крестьяне в сторонке от прочих депутатов уплетают свой провиант. И Шедеви это убедительно доказывает: всё-таки примерно половина крестьянских депутатов активно участвовала в заседаниях посредством заявлений или каких-либо высказываний. Она выделяет две основные стратегии коммуникации этих депутатов, основывавшиеся на идеалистическом представлении о том, что в местном самоуправлении собралась местная элита, действующая в интересах всеобщего блага. Крестьянские депутаты, занимавшие в своих деревнях, в основном, весьма заметные позиции, могли достаточно гибко пользоваться той или иной стратегией (S. 309 и далее). Так, твердо опираясь на альтруистические идеалы дворянства, экономически более успешные крестьянские депутаты подражали благотворительным практикам дворян и перенимали попечительство над школами и больницами. Адресатами этих действий были, по всей видимости, как местные элиты, так и родная община – и там, и там депутаты стремились укрепить свои позиции. Тем не менее, старые местные элиты обнаруживали тенденцию к подчеркиванию социальной дистанции – например, своим уничижительным отношением к выступлениям и особенностям речи крестьян. Несмотря на указанный факт, именно этих крестьян благодаря их участию в политическом процессе можно рассматривать как носителей и проводников качественно новой интеграции деревни в общество в целом (S. 301). Наряду с этим важным выводом стоит отметить еще одно ценное заключение Шедеви – в 1905–1907 гг. вспышки крестьянского насилия приходились на те области, где участие крестьян в земствах было слабо выражено. Таким образом, крестьянское насилие можно охарактеризовать как домодернизационную стратегию коммуникации крестьян (S. 335).
В заключение хочется всё же отметить, что, несмотря на значимую интеграционную роль земств в деле строительства гражданского общества, работа Шедеви показывает, что к 1914 году земства сформировали как граждан лишь совершенно незначительное меньшинство населения в целом, что уж там говорить о крестьянах. В то же время результаты этой книги побуждают к проведению дальнейших локально-исторических исследований, которые бы более активно, нежели Шедеви, могли бы изучать с помощью конструктивистского определения “политики” политическую деятельность и политическую коммуникацию внутри сельского общества.