Два рецензируемых сборника объединяет фигура московского историка Михаила Владимировича Дмитриева. В одном случае он выступает в качестве главного редактора и одного из авторов, в другом случае – занимает почётное место юбиляра, которого коллеги и ученики чествуют специальным изданием по случаю пятидесятилетия. Он одним из первых в поздние советские годы стал заниматься историей религиозности на территории Великого княжества Литовского и Речи Посполитой, темой практически забытой (по понятным причинам) в отечественной историографии после 1917 г. Его перу принадлежат многочисленные работы, посвященные культурным особенностям данного региона, различным “реформационным” течениям, судьбе православия и особенно Брестской унии. Дмитриев активно сотрудничает с зарубежными исследователями, и в последних его работах заметное место отводится компаративистской проблематике. Первая рецензируемая книга как раз и создана в этом русле.
Сборник “Религиозные и этнические традиции…” появился в результате организаторских усилий самого Дмитриева, который возглавляет Центр украинистики и белорусистики МГУ и руководит его исследовательскими программами. В основу сборника положены материалы коллоквиума, организованного Центром и проведенного в Москве в сентябре 2004 г. в рамках реализации программы “Confessiones et nationes: Конфессиональные традиции и протонациональные дискурсы в истории Европы”. Эта тема, первым значительным плодом обсуждения которой является рецензируемый сборник, заслуживает самого пристального внимания. Проблематика изучения национализма и его корней известна в научной литературе уже не одно десятилетие.^[1] Однако в отличие от основного массива подобной литературы, посвященной созданию “модерных” наций и национализмов, инициаторы программы сосредоточились, во-первых, на средневековых или домодерных этносах, “протонациях”, а во-вторых – на роли конфессионального элемента и его соотношении с этническим элементом в формировании коллективной идентичности. Наконец, рассмотрение данных вопросов предполагается в сравнительной перспективе: насколько и как сильно отличались “протонациональные дискурсы” в Западной Европе и византийско-славянском ареале. В какой степени удалось решить поставленные задачи, мы и выясним, изучив материалы сборника. Именно с точки зрения соответствия сквозной проблематике программы и будут рассмотрены тексты, помещённые в издании.
Книгу составляют 13 статей российских и французских учёных, предисловие и заключение, а также фрагменты дискуссий по некоторым докладам. Тексты скомпонованы по трём тематико-географическим разделам: “Конфессиональное и ‘протонациональное’ во Франции XVI–XVIII вв.”, “Конфессиональное и ‘протонациональное’ в культуре русских и украинско-белорусских земель в XVI–XVII вв.” и “Средневековые истоки ‘протонациональных’ дискурсов”. Расположение разделов небесспорно уже потому, что нарушает последовательность докладов на самом коллоквиуме.^[2] Посмотрим, в какой степени предложенный в книге порядок соответствует смысловой значимости самих текстов.
Предисловие, составленное главным редактором, является своего рода отчётом о работе по вышеназванной исследовательской программе и смежной с ней программе – “Влияние православия и западного христианства на общества: cравнительно-исторический подход”. Вслед за информационным предисловием следует проблемная статья, где Дмитриев формулирует задачу, которую ставит перед участниками коллоквиума: “Объяснить причины асимметрии между византийско-славянским и западным миром в построении протонациональных дискурсов” (С. 19). В этой же статье он дает краткий обзор основных направлений по исследованию национальных дискурсов, обращая особое внимание на т.н. “венскую школу историко-этнографических исследований”. Именно к опыту этой школы он предлагает присмотреться в поисках путей исследования “протонациональных дискурсов”.^[3] Учёные, которых относят к ней (В. Поль, Х. Вольфрам, А. Шварц и др.), показывают, как трансформация мира поздней античности “привела к генезису средневековых дискурсов, подразумевающих существование ‘народов’ и государств” (С. 29). Затем подробно разбирается статья Э. Канторовича “Pro patria mori в средневековой политической мысли”,^[4] поскольку, по мнению Дмитриева, в ней подчёркивается важная роль “конфессиональных детерминант в предыстории и генезисе национальных и националистических дискурсов” (С. 38), а именно это и составляет важный акцент программы “Confessiones et nationes”. Наконец, перебрасывая мост к материалам сборника, автор делится предварительными соображениями относительно особенностей самосознания византийско-славянского региона в Средние века и раннее Новое время. Эти особенности Дмитриев определяет как “отклонения от западного образца”, поскольку идентичности на востоке Европы строятся не на “этничности” в современном смысле слова, а в категориях конфессиональных, политических и пространственных (С. 42).
Первый раздел составили тексты, посвященные истории Франции (С. 45-134). В работе Н. Лёмэтр “Дипломат и его окружение: терминология Жоржа д’Арманьяка, посла Франциска I и Генриха II в Италии” рассматриваются, в частности, особенности этнических представлений французского дипломата. Оценивая деятельность кардинала, исследовательница подчёркивает, что для него “неважны были народы и этносы” (С. 56), основными объектами истории он видел лишь “подданных и их сеньоров”, а также иные социально-политические группы, которые, тем не менее, часто определяются в текстах д’Арманьяка в этнических терминах (например, французы в значении “подданных французского короля” безотносительно их этнической принадлежности).
Cтатья К. Мишо “Вокруг ‘Франсиады’ Пьера де Ронсара” описывает исторические обстоятельства создания поэмы Пьера де Ронсара “Франсиада” и общественную реакцию на произведение. Автор рассматривает предложенную Ронсаром версию этногенетической легенды о трояно-германском происхождении французов, восходящую, в свою очередь, к текстам раннего Средневековья (VII–VIII вв.). Исследователь анализирует “национальный” дискурс “Франсиады” в контексте идейной атмосферы эпохи и приходит к выводу о “странном расхождении с веком” Ронсара (в то время господствовала “галльская идея” происхождения французов, сменившая “устаревшую” трояно-германскую), однако не рискует объяснять эту загадочность, а вместо этого задаёт вопросы, решение которых в будущем, вероятно, позволит объяснить это расхождение.
М. Венар в своей статье “‘Добрые французы’ против ‘ревностных католиков’: Стратегии 1584–1594 гг.” предлагает взглянуть на кризисный момент в истории французского национального самосознания. Хронологически этот момент совпадает с временем от смерти Франциска, герцога Анжуйского, и до коронации Генриха IV в 1594 г. Кризисная ситуация возникает с разделением французского общества на “добрых французов” и “ревностных католиков”, т.е. когда, на первый взгляд, этническая идентичность отделяется от конфессиональной. Впрочем, как показывает исследователь, эта полярность идентичностей скорее указывает на акценты каждой группы в обществе, чем на жёсткое отделение этнического от конфессионального.
Все рассмотренные статьи отличаются одной общей чертой: они касаются частных сюжетов, а их авторы проявляют осторожность и не пускаются в рискованные обобщения, которые, напротив, свойственны российским учёным, что мы увидим ниже.^[5] В отношении этих работ применимо высказывание Дмитриева из его вводной статьи: “Большинство же всерьез работающих исследователей – это, условно говоря, позитивисты-дезертиры, которые не участвуют в баталиях об историческом синтезе, сосредоточив внимание на отдельных странах и эпохах” (С. 22).^[6] Напротив, тексты “французского” раздела, представленные российской стороной, сделаны с существенным акцентом на осмысление – причём весьма смелое – более обширного материала.
Текст Л. А. Пименовой служит прекрасным примером соединения исторической конкретики и проблематики программы. Статья “Представления о национальной и религиозной идентичности во Франции XVIII в.” показывает, какую роль в национальном сознании “рациональной эпохи” занимала религия и насколько эта роль была значима в конкретных исторических событиях. В первой части работы исследовательница тщательно разбирает основные параметры понятий “народ” и “нация”, как они выражены в словарях XVIII в. Оказывается, среди необходимых составных понятия “народ” религия отсутствует, но, с другой стороны, появляется понятие “патриотизм”, которое сакрализуется, выступая своего рода слабым вариантом религии, становясь квазирелигией. Эти наблюдения Пименова проиллюстрировала событиями XVIII в.: полемикой вокруг деятельности Ордена иезуитов, когда его противниками при обвинении был использован националистический дискурс. Споры о статусе протестантов во второй половине XVIII в. также демонстрируют снижение роли религиозной составляющей в определении народа и формировании националистического дискурса на политической основе, принадлежности государству, а не конфессии.
Статья П. Ю. Уварова “Конфессиональные идентичности и рождение социальных классификаций во Франции конца XVI – начала XVII в.” интересна своим обобщающим концептуальным взглядом на существо ментальных перемен в раннее Новое время. По мнению автора, отсутствие выделенных “этнической” и “религиозной” составляющих в самосознании людей Средних веков вызвано представлением об обществе как мистическом теле. Причём эта церковная метафора включала различные общественные уровни: от прихода и до целого королевства. Фактически общество мыслилось через призму сакрального единства. Однако религиозный раскол XVI в. сделал невозможным эту метафору мистического тела. Первоначально обе стороны раскола стремились конфессионально гомогенизировать общество, претендовали на единственность, т.е. по сути цеплялись за старое представление о мистическом теле. Но вскоре стало ясно, что вернуть былое единство не получается, и “сторонам конфликта пришлось договариваться” (С. 94). Разрушение привычных представлений и связанные с этим реакции сознания, названные П. Ю. Уваровым “шоком декорпоративизации”, ведут к “интенсивному поиску социальных сущностей и социальных символов, образующих социальное единение людей” (С. 95). И этот поиск приводит к открытию в конце XVI – начале XVII в. абстрактного социального мышления. Такова схема, предложенная для объяснения возникновения нового представления об обществе.
Отличия в подходах французских и российских учёных показывают фрагменты дискуссии, приведенные в конце раздела. Дмитриев и Уваров стремятся вывести участников на сравнительно-обобщающий уровень, при этом особенно подчеркивая те специфические особенности, которые характерны для каждого региона – Западной Европы и византийско-славянского мира. Другую сторону в споре представляет Венар, который отстаивает более осторожный взгляд, избегающий умозрительных обобщений, указывая на сложность и неоднозначность процессов и явлений на Западе и недопустимость их однолинейной схематизации.
Второй раздел объединяет материалы, рассматривающие протонациональные дискурсы на территории Московского государства и Речи Посполитой в раннее Новое время (С. 137-240). Ведущими в смысловом плане здесь являются две статьи: “Понятия ‘народ’, ‘Росиа’, ‘Руская земля’ и социальные дискурсы Московской Руси конца XV – XVII в.” К. Ю. Ерусалимского и “Конфессиональный фактор в формировании представлений о ‘русском’ в культуре Московской Руси” Дмитриева. Ерусалимский предлагает взглянуть на терминологию московских источников исходя из их контекста. Эта задача (узнать, что значило в XVI в. данное выражение) необходима для реконструкции поля понятий и дискурсов того времени. Автор анализирует контекстное употребление таких слов и выражений, как “Руская земля” и её позднейший дериват “Росиа” и некоторые другие. В качестве источников выступают посольские материалы, летописи, публицистика и иные нарративные источники. Особенно подробно автор останавливается на разборе слов “народ” и “Святорусская земля” в текстах А. М. Курбского. Результаты анализа показывают, что этническая составляющая данных понятий в текстах XVI в. практически отсутствовала, уступая место религиозной или политической. Хотя автор осторожен в формулировках,^[7] его выводы сближаются с наблюдениями и смелыми высказываниями Дмитриева, чей текст наиболее ясно подчёркивает конфессиональную доминанту протонационального дискурса. В самом деле, те гипотезы, которые были выдвинуты в проблемной вводной статье в начале сборника, обрели в статье Ерусалимского ряд своих конкретно-исторических подтверждений. В ходе анализа основных протонациональных концептов московской книжности XV – XVII вв. – “Русь – Новый Израиль”, “Святая Русь” и “Москва – Третий Рим” – автор приходит к выводу об отсутствии в разобранных случаях представления об “этничности”, характерного для нашего сознания, “так как ‘этнонациональное’ в них полностью растворено в конфессиональном” (С. 238). Этот вывод, сам по себе не новый (о чём напоминает и автор, называя работы П. Бушковича), хотя и поданный в несколько заострённой манере, приводит автора к резюмирующему утверждению компаративистского характера: “В этом отношении Московская Русь была очень непохожа на современный ей Запад, Центральную Европу, Польшу и ‘Литовскую Русь’” (С. 240). Здесь уместно вспомнить статьи французских авторов, о которых говорилось выше.
Если присмотреться, то окажется, что навязываемый Дмитриевым западноевропейскому миру “этнонациональный” дискурс не находит столь однозначного подтверждения в источниках и сюжетах, проанализированных в работах Н. Лёмэтр, К. Мишо и М. Венар. Так, анализ терминологии д’Арманьяка указывает на политическую, а не на этническую доминанту в употреблении понятия “французы”, т.е. оно выступает в качестве политонима. Исследование этногенетических опытов Ронсара, произрастающих из давней средневековой традиции, также свидетельствует в пользу политического, а не этнического значения “Франсиады”. Само наличие конфликта между “добрыми французами” и “ревностными католиками” в конце XVI в. ярче других доказательств служит против столь однозначного прочтения западноевропейских протонациональных дискурсов исключительно в теме “этничности”, поскольку демонстрирует различные стратегии идентичности, приходящие порой к столкновению. В свете вклада французских участников коллоквиума полярность западного и византийско-славянского мира, декларируемая Дмитриевым, вовсе не представляется столь резкой, а то и совсем (по крайней мере, для эпохи раннего Нового времени) оказывается безосновательной.^[8]
В этом же разделе помещены тексты В. В. Калугина и О. Б. Неменского. Статья Калугина “Русское и общеславянское во взглядах Юрия Крижанича на книжный язык” не выходит за рамки рассмотрения лингвокультурных воззрений хорватского книжника Ю. Крижанича, в ней не предпринимается каких-либо попыток выхода к проблематике протонациональных дискурсов, и потому она специально рассматриваться здесь не будет.^[9] Напротив, статья Неменского “Русская идентичность в Речи Посполитой в конце XVI – первой половине XVII в.” хорошо укладывается в заданную тематику и методично следует в русле гипотез, высказанных Дмитриевым. По мнению автора, к концу XVI в. на восточных землях Речи Посполитой существовали два типа идентичности: традиционная, подразумевавшая прежде всего православную конфессиональную идентичность, и “этно-сословная и внеконфессиональная идентичность ‘шляхетского народа’” (С. 181).^[10] Ситуация меняется после заключения Брестской унии 1596 г.: последующие десятилетия вплоть до восстания Б. Хмельницкого автор характеризует как “время кризиса идентичности и активных поисков её новых, модифицированных форм” (С. 197). Кризис возник с появлением униатов, которые не вписывались в привычную “номинационную систему координат”, поскольку униаты, оставаясь этнически русскими, перестали быть таковыми в конфессиональном отношении, став “латинами” или “поляками”. Неменский выделяет наиболее характерные для каждой группы, православных и униатов, взгляды на идентичность. Для православных была характерна традиционная модель идентичности, когда вера считалась важнейшим показателем идентификации человека, а значит, униаты оказывались вне русского народа. Униаты, напротив, отделяют церковную принадлежность от “этничности”, что, по мнению исследователя, свидетельствует о западном влиянии (С. 194). Однако автор подчеркивает, что эти типы идентичности не были жестко зафиксированы за каждой конфессиональной группой, а присутствовали в разной степени у тех и других. Такую ситуацию исследователь объясняет “эпохой кризиса идентичности”, однако никаких чётких параметров названного кризиса он не приводит. Как видно, Неменский в своём анализе русинской идентичности Речи Посполитой исходит из предположений Дмитриева, противопоставляя униатскую (западно-ориентированную) идентичность с акцентом на “этничности” православной идентичности, крепко связанной с конфессиональной. Исследуемый же им материал оказался сложнее схемы. Как отреагировал исследователь? Вместо того, чтобы допустить противоречивость протонационального дискурса, он ввёл без достаточных оснований некий “кризис идентичности” с целью объяснить несоответствие заданной схемы (полярность западной идентичности и византийско-славянская идентичности) и реальности, обнаруженной в источниках. Вероятно, следовало бы остановиться на констатации сложности протонациональной идентичности, нежели пойти по пути изобретения “эпохи кризиса”, чтобы примирить схему с действительностью столь изящным способом (таким образом схема сохраняет свою силу, исправно действуя в “нормальных”, некризисных условиях).
В третьем разделе рассматриваются средневековые корни протонациональных дискурсов (С. 243-297).^[11] Р. М. Шукуров в статье “Конфессия, этничность и византийская идентичность” предпринимает разбор элементов идентичности жителя Византийской империи. К таковым элементам относятся: географическое происхождение, связанное с понятием πατρίς — “отчизна”; язык; “гражданство”, как принадлежность к государству ромеев и, наконец, конфессия. Именно два последних элемента признаются автором определяющими в составе византийский идентичности. Родной язык и происхождение византийца могут быть практически любыми, главное, чтобы он был членом государства ромеев и при этом исповедовал православное христианство. Несмотря на достаточно подробное рассмотрение (с учётом небольшого объёма текста) византийской идентичности, статье недостаёт выхода на осмысление материала в рамках заданных программой установок. Вместо этого в заключении автор лишь констатирует важную, но прямым образом нерелевантную тематике сборника особенность византийского общества: присутствие строгих, “нетолерантных” законов и одновременное проведение гибкой, терпимой политики, нацеленной на сохранение социального мира в империи (С. 260-261).
В статье И. В. Ведюшкиной “О некоторых особенностях древнерусского самосознания” предлагается взгляд на общерусскую идентичность в Древней Руси. Автор, опираясь на анализ “Повести временных лет”, указывает на существование общерусской идентичности, выражавшейся не в этнических, а в религиозных понятиях. Однако уже со второй трети XII в. начинается кризис общерусской идентичности, что отражено в летописных сводах: с этого времени наблюдается частое употребление термина “Русь” в узком значении области Среднего Поднепровья, и тем самым эта территория (Киевская область) противопоставляется другим русским землям. Вполне логичным образом кризис общерусской идентичности совпадает с периодом существования независимых земель и княжеств. Хотя автор ставит под сомнение некоторые исходные гипотезы Дмитриева, тем не менее предложенный в статье взгляд на существование общерусской идентичности в определенный период времени представляется достаточно обоснованным и в целом близко подходит к тем выводам, которые были сделаны Ерусалимским и Дмитриевым в их статьях (прежде всего это касается существенной роли конфессионального фактора в протонациональном дискурсе восточных славян).
Подводя общий итог, можно отметить, что подавляющее большинство статей сборника в той или иной степени поднимает проблему протонациональной идентичности. Хотя нельзя сказать, что французские и российские учёные пришли к некоему общему знаменателю, тем не менее, заявка сборника (и всей исследовательской программы) на компаративистский подход отчасти реализовалась. Задача, столь амбициозно поставленная в начале (выяснение “причин асимметрии между византийско-славянским и западным миром в построении протонациональных дискурсов” (С. 19)), решена так и не была, но она оказалась поставлена на достаточно широком конкретно-историческом материале, что в будущем может позволить обратиться к объяснению этих “причин”. Возможно, единственным серьёзным недостатком сборника можно признать компоновку материалов. Дело в том, что порядок разделов был очевидным образом подсказан априорными и, как выяснилось, оказавшимися не вполне корректными представлениями Дмитриева о характере отношений протонациональных дискурсов в западноевропейском и византийско-славянском мирах. Западную Европу он видит как образец “нормы” формирования представлений об этничности, которые впоследствии создают нации Нового времени. В то же время восточнославянские территории, по его мнению, являются своеобразной “аномалией” протонациональных дискурсов, где вместо этничности используются другие параметры идентичности, в первую очередь конфессиональный параметр. Это и предопределило порядок: первым был помещён раздел по Франции, призванный дать представление о “норме”, затем следовал раздел по восточнославянскому ареалу, отличающемуся своей спецификой, а завершающим аккордом при такой схеме явилось обращение к истокам средневековых протонациональных дискурсов, призванное помочь читателю проследить генезис “нормы” и “аномалии”. Таким образом, мы наблюдаем конфликт композиции, заданной гипотезами Дмитриева, и статей, которые эти гипотезы существенно корректируют. Было бы, вероятно, лучше сохранить тот порядок, который имел место в программе коллоквиума, поскольку он больше подчёркивал сравнительный аспект безотносительно к несколько отвлеченным построениям Дмитриева.
Второй сборник, как уже было сказано, представляет собой юбилейное издание, фестшрифт к 50-летию ученого. Открывает книгу блок материалов о чествуемом: краткий обзор направлений научной деятельности юбиляра, перечень проведённых им курсов и семинаров, а также библиография его научных трудов. Уже здесь проявилась характерная, но, увы, малоприятная черта данного издания: небрежность подготовки, проявившаяся в многочисленных опечатках, ошибках набора (часто весьма грубых) и просто досадных промахах. К последним может быть отнесено отсутствие в списке вышедших под редакцией Дмитриева книг отрецензированного выше сборника “Религиозные и этнические традиции в формировании национальных идентичностей в Европе”. И это при том, что статьи из этого сборника, написанные Дмитриевым, включены в список основных статей!^[12] Теперь посмотрим на содержание столь нерадиво “упакованного” фестшрифта.
Основную часть книги составляют статьи коллег и учеников Дмитриева. Тематически статьи посвящены истории конфессий, книжности, этнической и культурной проблематике в Московской Руси, Великом княжестве Литовском, Речи Посполитой, а также сюжетам из истории Восточной Европы XX в. Ряд статей представляет собой добротные работы “позитивистского” характера (статьи М. А. Корзо, С. Г. Яковенко, О. В. Чумичевой, А. М. Шпирта, М. Ю. Дронова, Т. А. Опариной^[13]), которые рассматриваться здесь не будут. Обратимся к нескольким наиболее ярким статьям.
Вечно дискуссионной теме посвящена блестящая статья К. Ю. Ерусалимского “30 апреля 1564 года” (С. 125-193). В ней автор прослеживает развитие историографии, посвященной бегству А. М. Курбского в Великое княжество Литовское и, что более важно, критически анализирует разные взгляды на поступок Курбского. Так, исследователь не считает однозначно решённым терминологический вопрос о том, как называть поступок Курбского: “изменой”, “эмиграцией” или иным понятием. Кроме того, “нигде в своих сочинениях… Курбский не формулирует никакого феодального ‘права на отъезд’” (С. 135), которое достаточно часто приписывают Курбскому в качестве причины эмиграции. Также исследователь отказывает в реальности предположениям о корыстном расчёте Курбского и отмечает, что все сохранившиеся источники исключают эту версию побега московского воеводы (С. 160). Автор объясняет бегство опасностью казни, которая, по-видимому, не миновала бы князя, останься он в Московском государстве, поскольку Курбский был близок к кругу А. Ф. Адашева и был противником внешнеполитического курса московского государя. Таким образом, статья Ерусалимского, во-первых, помогает взглянуть на исторические источники напрямую, при этом критически оценивая существующие историографические взгляды, во-вторых, вносит существенные уточнения в некоторые детали подготовки и мотивов бегства князя.
Достаточно спорной, а местами и откровенно публицистической представляется статья В. Н. Ковалева “‘Простит ли Россия?’ Общерусские акценты в советской пропаганде периода Великой Отечественной войны” (С. 256-286). С одной стороны, автор игнорирует ключевую роль украинофильского движения XIX в. в процессе формирования украинской национальной идентичности^[14] и целиком возлагает ответственность за это на советскую политику украинизации. С другой стороны, автор противопоставляет украинскому национальному дискурсу общерусский дискурс, включающий в себя и украинцев, и, как будто не осознавая дискурсивной природы обоих проектов, рассматривает первый в качестве навязанного, а второй — в качестве исконного, естественного. Т.е. налицо “двойной стандарт”: украинскую идентичность Ковалев считает сконструированной, а общерусскую идентичность он фактически признает естественной, или, по крайней мере, исторически сформированной.^[15]Эта “теоретическая неразборчивость” не только демонстрирует научную непоследовательность (и тем самым недобросовестность методов), но и свидетельствует о публицистической подоплёке всей статьи. В завершающих двух абзацах публицистический тон сквозит в каждой строчке без каких бы то ни было покровов “научности”.^[16] Кроме того, само исследование “общерусского акцента в советской пропаганде” выглядит не очень убедительно, и нередко утверждения противоречат одно другому. Во-первых, сам этот “акцент” – лишь один из многих (как признает и автор, “в пропаганде был задействован широчайший спектр самой разнообразной ‘национальной’ аргументации, в том числе и ‘украинской’ по своему характеру” (С. 259)), и потому не совсем понятно, почему именно его мы должны выделять и в чём новизна такого подхода к исследованию материалов пропаганды. Во-вторых, грань между “русским” и “общерусским” оказывается очень зыбкой, что также признает сам автор (С. 259). В-третьих, вызывает вопросы сам выбор для анализа преимущественно художественной литературы (произведения Л. Соловьева, Б. Горбатова, А. Кузнецова, чей роман “Бабий Яр” и вовсе не может рассматриваться в качестве пропаганды периода Великой Отечественной войны по причине его публикации в 1966 г.).
Завершается книга подробной информацией о работе Центра украинистики и белорусистики МГУ.
Подведем итоги. Хотя сборники и объединяет фигура историка Михаила Владимировича Дмитриева, общего между ними не так много. Книга “Религиозные и этнические традиции в формировании национальных идентичностей в Европе”, к появлению которой Дмитриев имел самое непосредственное отношение, отличается целостностью замысла и будет, несомненно, востребована всеми, кто занимается формированием идентичностей в Средние века и раннее Новое время. Издание “Между Москвой, Варшавой и Киевом” представляет собой набор разных по тематике и научному уровню статей; его отличает низкая редакторская культура. Такая ситуация удручает, особенно в свете немалых заслуг перед наукой самого юбиляра и на фоне хорошо подготовленного им самим сборника. Остаётся надеяться, что к следующему юбилею ученики сумеют преподнести своему учителю достойный подарок.