В № 1-2 AI за 2001 год опубликованы подготовленные А. Скоробогатовым весьма интересные материалы о заметном общественном деятеле русской эмиграции Д. М. Одинце.^[1] Вместе с тем некоторые приводимые автором сведения нуждаются, на наш взгляд, в уточнении, а оценка личности и деятельности Одинца – в определенной корректировке.
1. Арест Одинца 22 июня 1941 г. не был связан с его отказом сотрудничать с немецкими властями. В день нападения на СССР нацисты арестовали “для профилактики” не менее нескольких сотен русских эмигрантов в возрасте от 14 до 65 лет. Вскоре практически все арестованные, за исключением евреев, были освобождены. Разумеется, мотивом ареста не мог служить и отказ Одинца переехать в Ленинград, который предполагали захватить немцы; не могли же они предлагать это русскому эмигранту до нападения на СССР, подготовка к которому, естественно, не афишировалась (с. 308; здесь и далее в скобках ссылки на соответствующие страницы в AI. 2001. № 1-2).
2. Газета, издаваемая “Союзом русских патриотов”, называлась “Русский патриот”. “Советским патриотом” она стала называться с 24 марта 1945 г. и, соответственно, именовалась теперь “органом советских патриотов” (впоследствии – Органом центрального правления Союза советских граждан во Франции). Одинец был редактором “Советского патриота” по меньшей мере с момента переименования газеты (в “Русском патриоте” редактор не обозначен), а не с 1947 г.^[2] (с. 308-309).
3. “Визит” группы русских эмигрантов во главе с В. А. Маклаковым в советское посольство 12 февраля 1945 г. историк российской эмиграции в Париже Р. Джонстон не без оснований назвал величайшей сенсацией в эмигрантской среде с июня 1941 г. и даже, возможно, со времени начала изгнания.^[3] М. В. Вишняк в запале даже написал Б. И. Николаевскому, что после этого “визита”, означавшего, по его мнению, капитуляцию перед советской властью, русской эмиграции больше не существует: “Существуют отдельные эмигранты или небольшие кучки – “тройки” и “десятки”, – которые талдычат по-прежнему и которых, может быть, и уважают, но не слушают.”^[4] Учитывая значение этого события для эмиграции, тем более важно быть точным в деталях, которые нередко могут носить принципиальный характер.
Одинец вопреки тому, что сообщает А. Скоробогатов (с. 309), не входил в группу эмигрантов, посетившую советское посольство 12 февраля 1945 г. Представляя позиции различных групп эмигрантов на исходе Второй мировой войны, невозможно вообразить совместные действия “русских (затем ставших “советскими”) патриотов” и “группы Маклакова”, большинство членов которой вскоре “опомнилось” и избавилось от иллюзий относительно эволюции советской власти.^[5] Очевидно, в “официальных” (?) сообщениях прессы среди визитеров называлось и имя Одинца, однако корреспонденты, скорее всего, основывались на слухах.^[6] Конечно, никакой “официальной” информации ни посольство, ни члены “группы Маклакова” не распространяли. Протокол визита, составленный эмигрантами, был опубликован 25 лет спустя; недавно была опубликована запись разговора в посольстве, выполненная советскими дипломатами. Имена посетителей совпадают – В. А. Маклаков, А. С. Альперин, А. А. Титов, А. Ф. Ступницкий, М. М. Тер-Погосян, Е. Ф. Роговский, Д. Н. Вердеревский, В. Е. Татаринов, М. А. Кедров.^[7]
4. В перечне трудов Одинца под 1937 годом назван текст “Россия под советской властью”, а также его переводы на французский и английский язык (с. 317). В 1937 г. в Париже вышла в свет книга с тем же названием – “Россия под советской властью”, автором которой значился Н. А. Базили. Том, объемом почти в 400 страниц, подготовленный на основе материалов, предоставленных специалистами, в особенности крупным экономистом, бывшим министром Временного правительства С. Н. Прокоповичем, представлял собой серьезное научное исследование, своеобразную энциклопедию знаний русской эмиграции об экономическом и духовном состоянии Советской России, особенностях ее государственного и политического устройства.
”Технология” работы над книгой была такова. Базили, в прошлом директор дипломатической канцелярии Ставки в период Первой мировой войны, а затем советник русского посольства в Париже, с начала 1920-х гг. служил представителем крупной американской финансовой группы в Европе и был человеком небедным. Он заказывал специалистам тексты по тем или иным проблемам и неплохо их оплачивал. Авторы же отказывались от прав на свои труды.
Книга имела большой успех, была переведена на английский, французский и итальянский языки, причем на последних двух выдержала по два издания; ей была присуждена премия Французской Академии. Вполне вероятно, что тексты, находящиеся в архиве Одинца, написаны им по заказу Базили. Очевидно, есть смысл сличить их с текстом книги.
5. Наконец, об оценке места Одинца в исторической науке и политической жизни русской эмиграции. Вероятно, историком он был небесталанным, однако сетовать на то, что его биография не была включена в “Золотую книгу” русской эмиграции, вряд ли правомерно. Биографий историков там сравнительно немного – Г. В. Вернадский, М. М. Карпович, А. А. Кизеветтер, С. П. Мельгунов, П. Н. Милюков, В. А. Мякотин, Е. Ф. Шмурло. На наш, конечно, субъективный, взгляд, Одинец, не создавший каких-либо крупных трудов и не выдвинувший принципиальных концепций, “не дотягивает” до этого ряда (с. 305).
Опубликованный в AI текст Одинца о национальном вопросе в Российской империи, с одной стороны, по справедливому замечанию редакции дает представление “о мышлении людей, непосредственно наблюдавших кризис и распад этой империи” (с. 321), с другой – достаточно отчетливо свидетельствует о банальности мышления одного из этих людей. Впрочем, кое-что “оригинальное” в тексте Одинца можно обнаружить: например, его рассуждения о том, что русские евреи, “несмотря на гонения и преследования со стороны власти, несмотря на погромы”, чувствовали себя в России дома (сотни тысяч евреев, эмигрировавших из страны еще до 1917 г., по-видимому, придерживались другого мнения – О.Б.), “благодаря доброжелательному и равноправному к ним отношению со стороны большинства русской интеллигенции и добродушно-терпимому – со стороны русского народа” (с. 355). Возможно, именно благодаря “добродушию и терпимости” русского народа по отношению к евреям слово “погром” является одним из немногих русских слов, вошедших в состав других языков? Приведенные рассуждения Одинца, проникнутые народническим духом XIX века, отчетливо свидетельствуют, что опыт революции и Гражданской войны не пошел части русской интеллигенции впрок.
6. Вряд ли правомерно сетовать на судьбу Одинца в СССР (с. 309). В отличие от многих других “возвращенцев” он получил должность профессора в одном из лучших университетов страны; ну, а то, что ему доверили преподавать “всего лишь” классическую филологию… Трудно себе представить, что Одинец был способен почти “с листа” читать курс истории России (точнее, СССР) с “марксистско-ленинских” позиций, а иного ведь было не дано.
Для сравнения: другой участник движения “советских патриотов”, И. А. Кривошеин, так же как и Одинец заключенный в Компьенский лагерь 22 июня 1941 г., а затем, уже за участие в движении Сопротивления, попавший в 1944 г. опять в Компьен и этапированный оттуда в Бухенвальд, затем в Дахау, в том же 1948 г. вернулся в СССР. Кривошеин, председатель Содружества русских добровольцев, партизан и участников Сопротивления, председательствовал на учредительном съезде советских граждан 15 августа 1947 г.; в ноябре 1947 г. его выслали из Франции в советскую зону Германии, в феврале 1948 г. бывший штабс-капитан врангелевской армии и сын царского министра А. В. Кривошеина, наконец, ступил на российскую землю. Здесь его с семьей определили на жительство в Ульяновск, а уже в сентябре 1949 г. Кривошеин был арестован. Ему вменяли в вину связь с английской разведкой во время войны (!), а также то, что он выжил в Бухенвальде. После 18-месячного следствия на Лубянке Кривошеина приговорили к 10 годам заключения по статье 58-4 (сотрудничество с международной буржуазией). Реабилитированному в 1954 г. Кривошеину удалось выбраться обратно во Францию лишь 20 лет спустя, пережив, в дополнение ко всем своим мытарствам, трехлетнее заключение сына Никиты в Дубровлаге уже во времена так называемой “оттепели”. Того-то арестовали в 1957 г. “за дело”: опубликовал (без подписи) во французской “Монд” статьи о подавлении восстания в Будапеште в 1956 г. и о первых арестах в хрущевскую эпоху среди студенческой молодежи.
Однако вернемся к Одинцу. Трудно судить без проведения исследований в соответствующих архивах, насколько “Союз советских патриотов” был созданием советских спецслужб, а насколько – продуктом инициативы самих уверовавших в “правду большевизма” эмигрантов. Так же как о том, насколько лично Одинец был связан с “компетентными органами”. В его пользу свидетельствовал товарищ по партии народных социалистов Марк Алданов, которому пришлось “оправдываться” перед блюстителем чистоты эмигрантских “одежд” Марком Вишняком за то, что писатель подал руку “большевизану” Одинцу:
“По-видимому, Вас потрясло мое “лобызанье” с Одинцом?!!” - писал он бывшему секретарю Учредительного собрания 19 января 1947 г. - “В чем дело? Вы и прежде знали, что я в меру возможного отделяю политическое от личного. Вы от меня слышали, как весело (единственный раз на моей памяти) хохотал покойный Павел Николаевич [Милюков], когда я его спросил по поручению А., – “подаст ли он ему руку”: “М.А., кому я только не подавал и не подаю руки!” Разумеется, П.Н. был совершенно прав (повторяю, “в пределах возможного”). Подаванье руки ровно ни к чему не обязывает и ничего не означает. Так думаю ведь не только я.”
Алданов напомнил о знаменитом архивисте Николаевском, которому пришлось подавать руку и Н. И. Бухарину, и бывшему начальнику Петербургского охранного отделения генералу А. В. Герасимову, “за которыми все же значились не такие д е л а, как за Одинцом?”

Я Одинца знаю 30 лет, состоял с ним чуть не все это время в комитетах нашей партии, – и “не подать ему руки” уже никак не мог бы. Добавлю, что он не “продался”: лечащий его д-р Карасик говорил мне, что Одинец живет впроголодь: он в “С[оветском] Патр[иоте]” получает шесть тысяч франков в месяц. И он тяжело больной человек. Не совсем понимаю, почему Вы его противопоставляете Берберовой [подозревавшейся в сочувствии нацистам – О.Б.]. Если Вы хотели сказать, что с него, как с образованного политика, требуется больше, я с Вами согласен. Но, быть может, и Вы считаете, что люди, сочувствовавшие немцам, лучше большевизанов (кажется, такова последняя мода?); тогда это для меня неожиданно и тогда должен бы удивляться я: прежде мы смотрели на дело не так… Должен еще добавить следующее. Вы подумываете о поездке в Париж. Если Вы едете с намерением “не подавать руки”, то имейте в виду заранее, что в русской колонии (говорю преимущественно о пишущих людях и примыкающих к ним) Вы сможете “подавать руку” человекам двадцати. Так много здесь людей, сочувствовавших прежде немцам, и так много сочувствующих теперь большевикам. Иногда это одни и те же люди.^[8]

В заключение замечу, что подготовка научной биографии Д. М. Одинца представляла бы, на мой взгляд, немалый интерес. Интересен Одинец, опять-таки на мой сугубо субъективный взгляд, не столько как историк, сколько как деятель эмиграции, причастный ко многим ее политическим и культурным начинаниям. Исследование его взаимного “романа” с советской властью могло бы послужить серьезным вкладом в изучение более общей проблемы – политики советской власти по отношению к эмиграции. Она ведь не сводилась только к похищениям, убийствам и вульгарным “покупкам”. Применялись и более тонкие методы разложения эмиграции и “уловления душ”. Похоже, что Одинец был одновременно и “объектом”, и “инструментом” этой более тонкой политики.