Париж, 4 июля 1923 г.

Дорогой Борис Александрович,

Я должен начать с извинения; я не только не исполнил Вашего поручения, но даже и своего обещания. Я обещал Вам послать ряд записок по отдельным вопросам. Посылаю Вам только записки Савича;^[1] посылаю в том самом виде, как он мне их доставил, т.е. в очень несовершенном и необработанном; но остальные меня вовсе надули; Ковалевский^[2] взялся писать о народном образовании и уехал на юг, ничего не приславши; Глинка^[3] обещал написать по аграрному вопросу – и вероятно свое обещание исполнит; но, вероятно, все это придет к Вам слишком поздно. Но главное, что бы Вы ни получили, все будет в исключительно сыром виде, не продумано, не согласовано, может быть частями даже неверно и неточно – словом, надеяться Вам нужно только на собственную память и знания. Как видите, я и сам не прислал Вам того, что обещал лично от себя, т.е. записки о суде; не сделал этого потому, что буквально не хватило времени; и хотя я был убежден, что Вы назначаете срок с запасом, так что я мог бы еще над этим посидеть, но у меня нет времени даже и сидеть над этим, и я сам скоро уезжаю в Виши.
Таким образом, я должен был бы признать[ся] в полном банкротстве; но мне это не так стыдно, так как я вообще нахожу, что, обращаясь ко мне, Вы ставили вопрос неверно; Вам нужно читать книжки, беседовать, высказывая свои взгляды, добираться до основных точек зрения общим умом, а не давать такие заказы; что касается до книжек, то, если только у Вас в Нью-Йорке можно найти русские книги, то, вероятно, в них недостатка не будет; читайте хотя бы все наши кадетские издания; они всегда односторонни и хвастливы; но они все-таки напоминают о фактах и даже иногда их излагают. Я говорю про те ежегодные издания, которые кадетская партия выпускала под заглавием “Деятельность кадетской партии в Государственной Думе”. Там, хотя и в тенденциозном виде, но деятельность Думы излагалась систематически. Читайте ежегодники газеты “Речь”, и все это в Вашей памяти восстановит то, что уже сгладилось в моей.
Но я не хочу ограничиться только таким общим указанием. Так как я считаю самым важным общую философию вопроса, основные точки зрения под углом, которым нужно излагать события, то и хочу предложить Вашему вниманию несколько таких точек зрения. Правда, все это довольно субъективно, но я думаю, что мы с Вами не разойдемся, вот почему я даже решаюсь это сделать теперь, когда мне очень некогда; Вы поймете меня с полуслова; и я буду говорить с полунамеками.
Вопрос, который Вы ставите, сводится к значению народного представительства в русской жизни. Все, что касается народного представительства в старое время, Вы найдете у Ключевского.^[4] Раз у Вас есть его курс, Вы это вычитаете там; но попутно напоминаю Вам, что в “Русской мысли” печатались когда-то интересные статьи о представительстве в Земских соборах.^[5] За эти статьи славянофилы поносили Ключевского; его основная идея была та, что Земские соборы не были вовсе народным представительством, ни в какой мере не являлись выражением идеи народоправства; это, как он говорит, было ни что иное, как правительственная справка о том, что делается на местах, и такая же правительственная инструкция своим местным агентам. Земский собор, по мнению Ключевского, гораздо больше походил на съезд губернаторов или податных инспекторов, или вообще на каких-нибудь чиновников, чем на парламент. Из всего этого я вывожу только одно заключение, что в России в старину вовсе не было народного представительства в смысле осуществления идеи народного суверенитета. Впервые это свалилось на Россию в 1905 г.; в этом и состояла вся колоссальная перемена 1905 г.; не только появился впервые орган, которого не было раньше, но появился принцип; нам, депутатам, которым приходилось спорить об идеях, нам хорошо памятно, какую твердую почву для всякой критики власти мы получили с изданием новых основных законов, несмотря на все тенденциозное отношение, которому эти законы подвергали Милюков и Ко. Итак, Вы можете не стесняясь говорить: в 1905 году жизнь России переломилась, изменились самые основы жизни и в самом ее центре; с этого момента перед Россией была колоссальная задача привести всю общественную жизнь и нравы в соответствие с новыми принципами. Вам было бы полезно провести параллель между двумя эпохами: эпохой великих реформ шестидесятых годов и эпохой первой революции. В шестидесятых годах мудрые государственные люди, стоявшие во главе управления, бесконечно более опытные, чем позднее были наши государственные люди из журналистов и адвокатов, понимали необходимость не декларации, а разрешения ряда практических вопросов; так были проведены основные реформы: крестьянская, судебная и земская; все эти практические реформы были построены так, что могли быть непосредственно помещены в рамки правового государства. Но самого государства правового сделано не было. Напротив, статья 47 основных законов,^[6] которые все выводили из самодержавия, ставила роковую дилемму: либо самодержавие неограниченное, и тогда Россия, вопреки статье 47-ой, управляется не на основании твердых законов; либо она управляется по твердым законам, законы сильнее монаршей воли, и тогда нет неограниченного самодержавия; и вот это несоответствие между правовой основой главных реформ и судебной, и земской с принципами абсолютизма и вела к одному из двух последствий; либо в результате всех этих реформ принцип абсолютизма должен был быть упразднен и объявлено настоящее правовое государство. Либо правовые начала реформы шестидесятых годов будут находиться в вечном трении с принципом абсолютизма, и абсолютизм их уничтожит; но во всяком случае в этой эпохе Вы увидите, как сначала был заложен фундамент и выстроены стены, а потом к нему стали подделывать крышу (между прочим, я надеюсь, что Вам нет надобности рекомендовать замечательную книжку Витте,^[7] озаглавленную “По поводу непреложности законов государственной жизни”, изданную в Петербурге в 1914 году,^[8] убежден, что Вы ее прочли). Но с Александра III-го^[9] оставили мысль о крыше, а напротив, стали менять и стены, и фундамент, ибо все эти начала шестидесятых годов оказывались “несовместимыми с принципами самодержавия”, и за 25 лет после смерти Александра II^[10] эти принципы шестидесятых годов оказались в значительной мере сброшенными; в вопросе крестьянском мы получили реформу земских начальников,^[11] сословного земства и теорию сословной России как основу ее благосостояния и благоденствия. В области судебной – теорию, что суд не может быть независим от правительства, ибо обязанность суда сообразоваться с правительственной политикой, т. е. с видами правительства. Наконец, специально в области земской ту теорию независимости земства с самодержавием, которая была коньком Витте. В течение 25 лет жизнь приспосабливалась к этой теории – культу неограниченной самодержавной власти. Я припоминаю, что когда-то Катков^[12] написал статью, где, говоря о реформах 60-х годов, обличал ошибки тогдашней власти, находил, что все реформы фальшивы и подлежат ликвидации; но, конечно, и он не мог сказать этого про реформу крестьянскую. Но знаете ли Вы, как он ее объяснял. Сущность крестьянской реформы, с его точки зрения, была в том, что, уничтожая власть помещиков над крестьянами, эта реформа уничтожала последнее ограничение самодержавия. Самодержавная власть не могла допустить в России никакой власти, не исходящей от нее, имеющей самостоятельное значение. Зависимость крестьян от помещика противоречила такому пониманию, и вот, по мнению Каткова, Александр II с этим и покончил. Но я несколько потерял нить своей мысли, возвращаюсь к ней. Вспомните, что происходило у нас перед 1905 г. Отмена, хотя и постепенная, всех принципиальных основ великих реформ продолжалась полным ходом; режим Плеве,^[13] который восстал даже против деятельности Крестьянского банка за то, что он увеличил площадь крестьянского землевладения, ведь только на год опередил объявление конституции; и вдруг оставили все в прежнем виде, и крестьянский сословный строй, и сословные земства, и искаженные судебные уставы неожиданно вывели этот купол народоправства. В шестидесятых годах начали снизу и не успели довести доверху. В начале 20 века начали сверху, ничего не изменив снизу. В моем понимании исторического момента в этом весь корень вопроса. Необходимо было сейчас же провести все устои общественной жизни в соответствие с этими верхними принципами, если же этого не было сделано, то провозглашение конституции не только не было бы плюсом, а явилось бы минусом; оно отнимало у самодержавия, в чем была его сила, не давая ему выгод правового государства.
И вот сейчас вместо дальнейших рассуждений я посылаю Вам свою статью;^[14] я ее написал для одного английского журнала, где редакторами являются Вильямс и Перс;^[15] и она пойдет в октябре; у меня не хватило ни времени, ни места, чтобы разработать ее с большой подробностью, иначе это было бы для меня удовольствием. Прочитайте ее внимательно и не смущайтесь тем, что она противоречит общепринятым теориям и взглядам. Я считаю, что [в] данном случае прав я. Несчастье России в 20-м веке ведь было именно в том, что в ней сохранились еще к моменту народоправства пережитки феодализма, сущность которого есть все-таки же сословное неравенство, сословная замкнутость, словом, сословное государство. Прочитайте, что пишет Ключевский о знаменитой реформе 1762 г.,^[16] о так называемой вольности дворянства, и Вам эта картина станет яснее. Заметьте, что именно конец феодализма и сопровождался главно революционными переворотами, пример – французская революция; феодализм мог быть уничтожен только самодержавием, что и дало серию представителей просвещенного абсолютизма – Иосифа II и Фридриха Великого;^[17] там, где абсолютные монархи признавали принципы народоправства раньше, чем разрушили феодальный строй, где необходимость этого разрушения переходила по наследству на народное представительство, как это было с созывом Генеральных Штатов во Франции,^[18] там вся эта затея кончалась революцией. Я считал бы необыкновенно интересным разработать этот вопрос, доказавши, в чем именно сохранились в России пережитки феодального строя специально на положении двух сословий, крестьянского и дворянского; мы по Европе знаем, что дворянские привилегии и титулы могут уживаться с демократией, но заметьте, это только тогда, когда, с одной стороны, эти титулы довольно невинны и когда, с другой, они компенсируются, как в Англии, сугубой работой для всей страны по принципу noblesse oblige;^[19] но чтобы можно было признать принцип народовластия как таковой, не имея понятия о народе, подставляя вместо народа собрание сословий с совершенно противоположными интересами, я подчеркиваю, сословий, а не социальных классов, значило ставить неразрешимую задачу. Я занимался этим вопросом в Думе, и потому Вы можете поверить мне на слово; крестьянское неравноправие вовсе не было каким-то случайным и нелепым остатком прошлого. Оно было тесно связано со всем строем жизни, с нашим правительством, у которого не было денег, чтобы оплачивать труд своих агентов, которое любило даровой или дешевый труд, которое считало себя вправе от всех этого труда требовать, которое поэтому не могло отказаться от этого дарового труда в области административной, как не могло отказаться от винной монополии в области финансовой*. В сущности в этом центр вопроса. Когда наши кадеты в первой Государственной Думе рекомендовали провозгласить равенство всех сословий, они были либо глупы, либо недобросовестны. Весь русский строй был связан с крестьянским неполноправием и на нем держался; нужно было изменить его с самого низу, раньше, чем говорить о равноправии. И вот такой-то строй, где целое государство жило за счет мужика, как в щедринской басне о двух генералах и мужике,^[20] в таком-то государстве вдруг объявляют, что народ сам себе хозяин и может сам устраивать свою жизнь, самодержавия больше нет; и сейчас неминуемо произошло бы одно из двух: либо прежнее правящее меньшинство и опирающаяся на него монархическая власть стали бы защищаться и бороться с крестьянством и, следовательно, вместо разрешения крестьянского вопроса пошли бы медленные и томительные уступки, которые в конце концов может быть и привели бы к его ликвидации; но для этого нужны были целые поколения мирной работы и разумности правительства; либо правительство оказалось бы слабее того напора, который на него оказывался, и тогда все бы перевернулось. И вывод из этого: самодержавная власть должна была раньше объявления демократической конституции разрешить этот сословный вопрос в России; но как это всегда бывает: покуда она была сильна и могла это сделать, она этого не захотела; когда она этого захотела, она была уже слишком слаба. Она не могла опираться на крестьян против своих сторонников, дворянского меньшинства. Поэтому она поступила, как плохой хозяин, который, запутавши все дела, убегает в сторону, говоря: делайте что хотите. Так это и вышло. Вы из моей статьи увидите, что я не признаю в России аграрного вопроса как такового. Для меня это пережиток крепостного права. И в этом тоже кадетская глупость; нужно было сначала разрешить вопрос крестьянский, и аграрный тогда пал бы сам собой; мы же все накидывались на аграрный вопрос, а многие из нас даже не знали о существовании вопроса крестьянского. И еще добавлю Вам, не найдете ли Вы в Америке старых годов “Русской мысли”; если найдете, то отыщите статьи Сергея Толстого о крестьянском вопросе; они были написаны в эпоху “весны”, т. е. между 1904 и 1906 г.^[21]
Боюсь, что мое изложение покажется Вам бестолковым и что Вы ничего не поймете, а между тем для американцев это должно быть интересно. Американцы никогда не знали феодализма и не знают, что такое “сословие”; помню, что Ковалевский^[22] в своих лекциях об Америке это подчеркивал как бьющую в глаза особенность американской психологии. Пусть американцы поймут по этому, что в России было особое сословие, именуемое крестьянским; что человек только потому, что он родился в этом сословии, должен был нести целый ряд тягот, которых не нес другой. Что было кроме того немногочисленное дворянское сословие и что это дворянское сословие имело целый ряд привилегий; но покуда и то, и другое были одинаково холопами царя, который одинаково мог им что угодно приказывать и от них требовать, они все-таки чувствовали, что находятся в государстве, хотя эвентуально в одинаковом положении. Но когда царь ушел, когда царь ушел и сказал им, делайте, что хотите, и управляйте сами, как можно было управляться, сохраняя этот принцип сословности. Ясно было, что никакое самоуправление не могло стать на твердую почву, пока все эти лица не стали бы в одинаковое положение, пока не было бы между ними, говоря Вашим слогом, принципа разных возможностей. Но чтобы сами эти сословия сговорились бы между собой, чтобы меньшинство, имеющее реальную силу, уступило перед большинством, было бы совершенно не в характере человеческих отношений. Вспомните, как развивалась революция во Франции; на каком первом вопросе она поскользнулась? Как раз на принципе сословном, когда дворяне хотели голосовать по сословиям, а третье сословие – поголовно, ведь как раз на этом вопросе и произошло знаменитое 23 июня 89 г.^[23]
Но поставьте наряду с этим другой вопрос, Вам более знакомый, ибо сословный вопрос мало кто понимал в России. Это вопрос национальный. Я вижу здесь полную аналогию с сословным. Как сословия были мыслимы при подчинении самодержавной власти, которая могла говорить красивые фразы, что все сословия для него одинаково дороги, так в таком же положении могли быть отдельные национальности. Самодержавная власть могла стоять над ними и тоже хотя бы лицемерно заявлять несть эллина и иудея, и любопытно, что наше самодержавие относительно народностей не было изуверно; я скажу, что оно было почти справедливым. И если Вы проследите, какие именно вопросы порождали проявление национализма, то увидите, что это как раз те, где вина лежала не на нетерпимости самодержавной власти; отношение нашей власти к национальностям низшей культуры было почти всегда приличным; их обирали чиновники, но совершенно также, как обирали коренное население России, как полагалось обирать всякого обывателя. Никакого притеснения как инородцы они не терпели. Более того, наше государство охотно мирилось со многими их обычаями и нравами, даже вполне противными нашему самосознанию. Хуже дело стояло с теми национальностями, которые по культуре были выше. Но и тут в конце концов этим национальностям жаловаться не приходилось. Финляндия находилась прямо в привилегированном положении; Польша, в момент ее присоединения по Венскому конгрессу,^[24] – то же самое; и если бы Польша и в это время не обнаруживала стремление не только к своей государственной независимости, что совершенно естественно, но и к восстановлению своей власти в юго-западном крае, т. е. к захвату коренного русского населения, словом, если бы не вышло восстания 30 года,^[25] которое оправдало дальнейшее, то Польша не могла бы жаловаться на свою участь. А посмотрите немцев в Прибалтийском крае, которые были прямо в привилегированном положении. Везде русской государственной власти, выступая против известной национальной высшей культуры, пришлось выступить в качестве защитника, а не в виде атакующего элемента. Исключение составляет еврейский вопрос; но его нужно ставить в совершенно иную плоскость. Ведь в конце концов евреи ничего другого не хотели бы, как одного равноправия. Желания всех остальных национальностей шли, конечно, дальше, сводились в той или иной степени к государственной или провинциальной автономии. Вот почему, как Вы может быть помните, Чичерин в двух знаменитых статьях о польском и еврейском вопросах^[26] мог сказать, что еврейский вопрос разрешается совершенно просто и что он даже не видит никакого еврейского вопроса. И что это так и что еврейское равноправие совершенно мирилось бы с прежней структурой государственной власти, видно из того, что Катков, как Вы знаете, был за еврейское равноправие. Противились ему больше всего чиновники, которым существование еврейского вопроса было выгодно, как для правительства было выгодно существование крестьянского вопроса, так как еврейские взятки входили в счет каждого полицейского бюджета; да еще в еврейском вопросе оказывали влияние самые последние его постановки. Я отлично помню, с какой настойчивостью поляки при обсуждении законопроекта о городском самоуправлении в Польше требовали для евреев особенной избирательной курии. Кадеты тогда принципиально против этого возражали и стояли за равноправие. Я не принимал участие в прениях, но говорил кадетам, что я совершенно понимаю поляков. Конечно, нужно стоять за равноправие, но только оно должно быть проведено тогда с начала и до конца. А ввести в России черту еврейской оседлости,^[27] искусственно загнать евреев в одну область, при этом исторически польскую, и, загнавши их туда, потопить в массе коренных поляков, сделав это во имя равноправия, значило не быть искренним. Именно черта оседлости создала юдофобство в Западных губерниях, поскольку оно там существует, а отсутствие каких бы то ни было норм и отдача их под полицейский произвол воспитало в них умение обходить все существующие законы, словом, еврейский вопрос был создан как раз тем, что выдавали за его последствия. Но как бы то ни было при самодержавии резкого национального вопроса в России не существовало; но как только самодержавие пало, и властвовать в России стал народ, т. е. его большинство, то национальный вопрос и стал в самых разнообразных формах. Для одних национальностей как требование государственного самоуправления, независимое от воли и согласия большинства российского населения, а для других как требование государственной автономии, федерации и независимости. Здесь в более резкой форме повторялось то, что произошло с сословиями: столкновение групп, которые не хотели признавать власти одной группы над другой.
Вопрос о наличности в русском народе вот этих групп сословных и национальных, которые сдерживались вместе только силой самодержавной власти, стоявшей над ними, и которых нужно было привести к какому-то компромиссу и согласию, когда самодержавная власть исчезла, и был самым трудным вопросом для русской конституции. Нужно было с одних рельсов перейти на совершенно другие. Мы провозгласили народоправство, нужно было еще создать понятие народа. Нужно было ясно усвоить, что среди этого самого народа есть те непроходимые противоречия, которые не разрешает народ только потому, что их не замечает, и что они столкнутся между собой, как только отойдет сдерживающая их внешняя сила. И в то же время как раз эти вопросы и не привлекли к себе внимания русского народного представительства. Просмотрите, что делала Дума в течение тех 8 лет, которые были отпущены на ее долю, и Вы увидите, что она занималась борьбой с императорской властью, борьбой с властью министров, борьбой в сущности почтенной, даже полезной, но что основного вопроса, без разрешения которого все народное представительство было в воздухе, Государственная Дума не заметила. Поистине можно придти в отчаяние от нашей политической недальновидности, если дать себе отчет , чем мы занимались в это время, из-за чего ломали копья и из-за каких пустяков волновались. Возьмите крестьянский вопрос; в своей статье я мельком о нем упоминал, да ведь можно было быть еще гораздо категоричнее; оба закона – и 5-го декабря,^[28] и 9-го ноября,^[29] – законы Столыпина, а не Думы; либеральная Вторая Государственная Дума была настолько глупа, что она хотела целиком отвергнуть закон 9-го ноября, и ведь в сущности из-за этого была распущена Дума. Не знаю, рассказывал ли я Вам когда-нибудь про свое свидание со Столыпиным в ночь на роспуск Думы. Мы говорили тогда обо всем и откровенно, и у меня нет никаких сомнений, что Думу не распустили бы, если бы Столыпин мог быть уверен, что закон 9-го ноября, хотя бы с большими изменениями, был бы принят. Но не говоря о трудовиках и социалистах, все авторитетные кадеты считали этот закон возмутительным и настаивали на его отвержении. Но если признать, что правительство было умнее народного представительства в этом вопросе, то ведь и этих законов было все-таки слишком мало; оба закона только обострили вопрос, его не разрешивши, только напомнили о том, что вопрос существует. А народное представительство! Я хорошо помню, что именно я настоял, чтобы во время войны хотя бы закон 5-го октября был поставлен на обсуждение Думы, и даже принял на себя обязанность докладчика. В комиссии, когда был сдан этот вопрос, находили, что с ним торопиться не стоит, что есть другие, более важные. При самом его обсуждении главными моими противниками выступало и левое крыло Думы, которое все время вносило в закон поправки такого сорта: уничтожить земских начальников или освободить крестьян от несения крестьянских должностей. Как бы я этому ни сочувствовал, поправки в этой форме были возмутительной демагогией. А вопрос национальный. Ведь к нему Государственная Дума отнеслась еще глупее, она оскандалила себя Финляндским законом да куриальной системой в Юго-Западном земстве.^[30]
Всем этим я хочу доказать одно, что ни правительство, ни представительство не понимало, какие колоссальные опасности стояли перед Россией в тот самый момент, когда Россия из феодальной системы вдруг одним скачком, головой вперед прыгнула в демократическое самоуправление. Если бы я был на Вашем месте, то я бы весь свой курс построил именно на этом. Как Ключевский когда-то правильно указывал, что декабристский бунт не удался, потому что нельзя водворить конституцию в стране, где есть крепостные, так я бы старался доказать, что не могло быть и демократической конституции в стране, где сохранились сословия и наделенные национальными чувствами отдельные национальности. При таком составе населения могла быть и соответствующая сословная конституция – это правда; могла быть определенная дворянская конституция, при которой дворяне имели реальную власть, считались бы выше всего населения, русский царь был бы дворянским царем и вместе с ними управлял бы государством, как когда-то московские цари управляли вместе с боярской Думой. Это была бы возможная схема; только тогда нельзя было бы и говорить, что царскому сердцу одинаково близки все сословия, а так и нужно было бы править, с сословными аппаратами над бессловесной массой. Но это уже было невозможно после 19-го века, когда цари, и в этом их заслуга, разорвали свою близкую связь с дворянским сословием. Но для того, чтобы насадить в России демократическую конституцию, хотя бы и классовую, и с привлечением буржуазии, нужно было все-таки предварительно уничтожить остатки феодализма, т. е. сословия. Революция в сущности это и сделала; это ее единственное завоевание. С сословным строем, конечно, Россия покончила, и окончательно. Не то важно, что землю взяли крестьяне, это в сущности было не нужно и от этого я пользы не вижу, а важно то, что, хотя сейчас и говорят о правительстве рабочих и крестьян, и крестьян больше никаких нет, а рабочие стали простым социальным классом. Сословный строй совершенно разрушен; и с другой опасностью – национальной, покончено иначе. Часть национальностей от нас отошла и навсегда, а другая, как Прибалтийская губерния, к нам вернутся, поняв, что независимость для них слишком дорого стоит. Но так как они вернутся сами, то вернутся по договору, т. е. на началах федерации.
Если так смотреть на вопрос, то Вы понимаете, что во мне нет особенного интереса к тем частностям, о которых Вы спрашиваете; все, что делала Дума с правительством, все это были в сущности поверхностные стычки или буря в стакане воды. Я не могу вместе с Милюковым^[31] возмущаться тем, что права Думы были слишком ограничены; не могу, потому что я не вижу, что бы стала делать Дума, если бы ее права были больше; ведь главного вопроса она не могла бы решить, потому что его не понимала. Я не могу кроме того осуждать правительство за его отношение к Думе, потому что вижу, каким громадным тормозом Дума была для самого правительства. Те громадные залежи законов, которые образовывались в Думе, те нелепые поправки, которые они вносили к законам, для меня ясно показывают, что всем нужно было проходить длинную политическую школу для того, чтобы сделать из Думы подходящее политическое орудие; конечно, время всегда берет свое и взяло бы и здесь, в России тоже происходила тогда борьба быта с законом; и если хотите знать мое мнение, то для меня было бы гораздо интереснее Вам указать признаки победы тогдашнего быта над тогдашней властью; поговорите с земцами; они могли бы Вам рассказать об этих новых веяниях в земстве, с образованием слоя мужиков, которые стали сознавать свои мужицкие интересы и права и которые забывали прежнюю крепостную психологию; прибавьте к этому роль капитала русской буржуазии, от работы которой зависел русский бюджет. Если бы у нас не было войны, то Россия устояла бы без всякой революции просто в силу своей инерции, как стоят эти громадные деревянные помещичьи дома, где нет уже ни одной здоровой балки; мастерство архитекторов все сводится к тому, что кое-где подводятся подпорки, а где-то вместо гнилого дерева вкладывается здоровое, не покушаясь ни на какой капитальный ремонт; может быть в таком порядке могло бы отремонтироваться и русское социальное здание. Свалить такой дом могут только две случайности: либо буря, либо неосторожный архитектор. У нас же было и то, и другое: и буря войны, и архитектор Временного правительства. Это и есть интерес момента. Все же остальное – простая суета.
<. . .>