Как уже известно читателям нашего журнала из объявления во втором номере и публикации в последнем номере за 2000 год, Ab Imperio, в качестве академического издания, стал участником мегапроекта по развитию образования в России, который проходит при поддержке Института “Открытое Общество” (Москва) и Центрально-Европейского Университета (Budapest). В рамках мегапроекта журнал взял на себя задачу подготовки условий для введения в программы высшего гуманитарного образования курса по истории империи, национализма и национальностей в России и Советском Союзе. Под условиями прежде всего понимается налаживание дискуссии по наиболее актуальным вопросам методологии преподавания подобного курса, перевод и публикация классических теоретических и историографических работ по проблематике имперской и национальной истории, публикация новаторских исследований, поощрение международного сотрудничества между академическими сообществами в деле переосмысления научной парадигмы истории России. Первым шагом по пути создания форума историков, заинтересованных в истории империи, национализма и национальностей, стал семинар на базе Казанского Государственного Университета, посвященный обсуждению новых подходов к истории России как империи и многонационального сообщества. Участникам семинара было предложено не открывать Америку (осмысление истории России с точки зрения имперского и национального опыта идет полным ходом как среди российских ученых, так и их зарубежных коллег), а скорее попытаться разобраться в многообразии существующих подходов и эмпирических исследований и наметить контуры методологического и конкретно-исторического (т.е. на материале российской истории, хотя и в адекватной сравнительной перспективе) синтеза.
В продолжение данного проекта Ab Imperio публикует интервью с профессорами русской истории Колумбийского университета США. Ричардом Уортманом и Марком фон Хагеном. Это интервью также посвящено проблеме создания нового курса по истории России, но его отправная точка несколько иная. Редакция Ab Imperio обратилась к проф. Уортману и проф. фон Хагену с просьбой рассказать об опыте разработки нового курса по истории империи и нации в России (“Empire and Nation in Russian and Soviet History”) в контексте западной историографии и в связи с собственной научной карьерой. В 1999-2000 учебном году этот совместный курс был включен в учебную программу Колумбийского университета, в нем приняли участие аспиранты и студенты Колумбийского университета, в том числе и те, которые занимаются по учебной программе Института Гарримана, специализирующегося на истории стран Восточной Европы и бывшего Советского Союза, а также аспиранты других близлежащих университетов и приглашенные участники. Уместным будет кратко остановиться на различиях в программе обучения между американскими и российскими университетами. Курс проф. Уортмана и фон Хагена можно охарактеризовать, используя российскую университетскую терминологию, как специальный курс по истории зарубежных стран (с той оговоркой, что в программе американских университетов вообще меньше базовых лекционных курсов, чем в российских университетах). Курс был разбит на серию семинарских занятий, каждому из которых было предпослано лекционное вступление и на которых участники работали в режиме дискуссии на основе заранее подготовленных докладов.
Необходимо отметить элемент сходства в положении российских и американских историков в области исследования и преподавания проблематики империи и национализма, на который указали оба участника интервью. И российские, и американские историки-слависты оказались мало подготовленными предшествующим развитием историографии и господствующей в социальных науках парадигмой модернизации к столкновению с проблемой империи, национализма и многонациональности России. В исторический научный оборот данная проблематика была введена усилиями теоретиков, а особая ее актуальность основывалась на фактах недавнего прошлого, а именно распада империи, роста национального самосознания и межэтнических конфликтов, преодоления рамок традиционного национального государства на путях к региональной и глобальной интеграции. Однако, бросаются в глаза различия подходов американских и российских историков к преодолению вышеупомянутого историографического пробела в период после окончания холодной войны. Следует подчеркнуть большую роль теоретического осмысления проблемы империи и национализма в развитии американской историографии, а также учета предыдущих исторических исследований в этой области, хотя и при критическом к ним отношении. Специфическое влияние на развитие американской русистики оказывают исследовательские традиции этнических диаспор из Восточной Европы. Влияние это неоднозначно, но несомненным позитивным аспектом является создание условий для интеграции исследовательских достижений академических сообществ стран бывшего Советского Союза. В силу причин идеологического (недавний распад Советского Союза и реакция на имперское наследие новых национальных элит) и инфраструктурного характера региональная Восточно-европейская исследовательская кооперация находится в зародышевом состоянии. Такое положение значительно осложняет работу российских исследователей над проблемами истории империи, национальностей и национализма, которые подразумевают исследование исторических единиц, часто не совпадающих с национальными или государственными границами (регион, империя, национальность), и истории взаимовлияния (как в случае с происхождением ассимиляторского и сепаратистского национализма). Остается только заметить, что положительный опыт использования региональной кооперации американскими и западными историками должен быть учтен при создании исследовательских проектов по истории империи, национальностей и национализма.
Редакция Ab Imperio благодарит Ричарда Уортмана и Марка фон Хагена за любезное согласие поделиться с российскими коллегами новаторским опытом преподавательской и исследовательской работы.

1. Политические изменения со времени Перестройки существенно повысили интерес к исследованию истории империи, национальностей и национализма. Данное положение дает нам возможность сравнить историографию и модели преподавания истории России в вышеуказанных аспектах в США и России с учетом опыта, накопленного в период холодной войны. Каковы были специфические факторы, которые обусловливали интерес к проблемам имперского и национального, или отсутствие такового среди американских историков?

Р. Уортман: Методика преподавания русской истории периода холодной войны большее внимание уделяла истории русского государства и его историческим корням. В рамках данного подхода империя представлялась как подчиненная часть русского государства. Основное допущение данного подхода заключалось во взгляде на империю как на историческую данность, целостное восприятие которой было отправной точкой исторического мышления. При этом подразумевалось, что государство, независимо от конкретной исторической формы (монархическое или советское), было способно проводить политику подчинения, ассимиляции или терроризирования нерусских национальностей с целью признания последними верховенства центра.
Американская историография истории России после Второй мировой войны наследовала основные принципы рассмотрения российской истории от русских историков-эмигрантов, которые принесли на Запад основные достижения дореволюционной историографии России, независимо от собственных политических воззрений (либеральных, социалистических или консервативных). Однако столь единодушное восприятие центристского и государственнического подхода к истории России американскими историками было также обусловлено господствующей парадигмой американской исторической науки. Национальное государство (nation-state) воспринималось как нераздельная и неизменная часть исторического процесса вплоть до последнего десятилетия ХХ века. Короме того, изучение русской истории, культуры, исторических источников было для американских историков достаточно сложной задачей, чтобы еще усложнять ее историей национальностей или национальных составляющих империи. Конечно, были специальные работы, посвященные проблеме истории национальностей в имперском целом, я имею в виду монографии Р. Пайпса, А. Беннигзена и других.^[1]
Однако это исследовательское направление рассматривалось как второстепенное по значимости. В начале американского историографического пути приоритетным признавалось исследование революционных идей и истории революций в России, затем историки обратили свое внимание на историю государственного управления и государственных институтов, далее пришло время социальной истории. Данные изменения исследовательской парадигмы в отношении российской истории отражали изменения в области методологии исторической науки в целом, происходившие на Западе. Курсы, которые я читал в американских университетах, также меняли свою тематику в соответствии с общим изменением исторического интереса, равно как менялись мои исследовательские интересы.^[2]
Относительно специфических факторов периода холодной войны можно сказать, что в связи с ними исследования истории национальностей и империи, конечно, сдерживались ограничениями в допуске американских исследователей к работе с соответствующими архивными материалами в Советском Союзе. Было возможно использовать архивные материалы для разработки социальной или институциональной истории, но интерес исследователей к национальной проблематике рассматривался должностными лицами архивов как весьма подозрительный. Конечно, как я уже сказал, таких исследователей было не так много, так как данная тематика не была приоритетной для исторической науки того времени.

М. фон Хаген: Программа исторического образования американских университетов периода холодной войны не уделяла особого внимания проблемам нации и империи или связанным с данной проблематикой вопросам региональной и конфессиональной идентичности. Существовало несколько причин для такого рода пробелов: ограничения советского времени на работу зарубежных исследователей вне столиц или в нерусских республиках, равно как и в тех архивных фондах, которые могли бы осветить местные, региональные и национальные аспекты истории; недостаточный доступ к изучению нерусских языков Советского Союза/Российской империи и высокие затраты на изучение второго или третьего языка изучаемой империи. Но также существовали и концептуальные причины для такого положения в историографии, а именно внутренняя готовность воспринять сталинские претензии о “решенном” национальном вопросе и достигнутой культурной и социальной гомогенности в СССР. Эта интеллектуальная “обоюдность” была основана на уверенности в силе секуляризации как следствия модернизации. Парадигма модернизации была господствующей в социальных науках на протяжении всего периода холодной войны и утверждала структурно-функциональную конвергенцию на основе технологии и урбанизации. Утвердившийся образ государства-Левиафана, которое жестоко сломило всякие проявления автономии и не-советской идентичности, способствовал распространению взгляда на СССР как на не-национальное, централизованное общество и культуру.
Данная оценка положения в историографии не означает, что время от времени не проводились конференции о русском империализме от Ивана Грозного до современности и не публиковались монографии, посвященные различным национальным аспектам революции 1905 и 1917 гг., гражданской войны, сталинизма или Второй мировой войны. Но данные исследовательские проекты находились на периферии студенческих курсов и библиографий, участники таких проектов обычно рассматривались как этно-профессионалы, апологеты диаспоры и правые националисты. Как следствие, основной исторический нарратив оставался “Москвоцентричным” в интерпретации и источниках. Даже когда парадигма социальной истории утвердилась как критическое отрицание предшествующей политической, интеллектуальной и институциональной истории, центр исследований остался русоцентричным, как бы поверхностно ни определялся объем понятия русскости. Историки 1917 года и гражданской войны состязались в оценке степени социальной поддержки радикальной большевистской альтернативы со стороны русских рабочих, солдат и крестьян; исследователи предшествующего революции периода занимались изучением имперского гражданского общества, подразумевая его русскость; Вторая мировая война рассматривалась как героическая борьба за русское национальное выживание и т. д.
Одним словом, исследователи российской и советской истории редко задавали вопрос о границах понятия “Россия” и о принципах определения принадлежности к русской нации. Данное положение нашло отражение в распространенном и популярном смешении прилагательных и имен собственных для обозначения русского и советского, независимо от того, относилось это к народу, культуре, обществу или государству. Необходимо отметить, что подобная характеристика менее применима к европейским историкам. Немецкие ученые посвятили специальные работы проблемам федерализма, регионализма, прибалтийской и украинской истории. Подобный подход, в отличие от подхода американских историков, позволил расширить представление о российском историческом процессе за счет истории национальностей. Во Франции традиции изучения тюрко-мусульманских обществ повлияли на формирование взгляда на Россию как на европейскую колониальную империю, что не было характерно для американской или британской школы русистики.
В качестве иллюстрации степени господства русоцентричной модели для исследования СССР я хотел бы воспользоваться собственными воспоминаниями о первой поездке в СССР летом 1975 года для изучения русского языка в Ленинградском Государственном Университете. Этим летом мы посетили не только Москву и Новгород, но также Таллинн, Тбилиси и Киев. Mы, конечно, знали, что жители этих трех больших городов не всегда говорили по-русски, но нам не казалось странным обращаться ко всем встречным на русском языке. Мы чувствовали себя разочарованно, когда наши собеседники предпочитали английский (по крайней мере в Таллинне) русскому, так как мы только что обрели способность общаться по-русски. Мы чувствовали себя в Киеве более “нормально” в том смысле, что русский был так же распространен, если не превосходил украинский. В целом, наше понимание украинской истории и культуры не было поколеблено, так как наши экскурсии в Киеве (так же, как в Тбилиси и Таллинне) были проведены на русском языке и с советско-русской точки зрения. Как правило, в нашей группе всегда находилось несколько студентов, корни которых восходили к украинским предкам. Временами они сетовали на русский империализм. Студенты еврейского происхождения секретно посещали “oтказников”, чтобы передать им Тору и статьи религиозного содержания. Но, несмотря на эти исключения, наш взгляд на Россию и СССР оставался относительно упрощенным и в целом соответствовал советскому мифу о “дружбе народов”. (Под мифом я подразумеваю не искажение правды, а организующий идеологический принцип, который структурировал восприятие национальных отношений в Советском Союзе).

2. Какие изменения в исследовательских подходах к истории России обусловили теоретическую и практическую подготовку нового курса? Какую роль в этих изменениях сыграл Ваш личный опыт в период после окончания холодной войны? Каковы были трудности, связанные с освоением новой проблематики?

М. фон Хаген: По моему мнению, критическое переосмысление господствующей историографической парадигмы началось прежде распада СССР. Примером тому может служить мой собственный опыт и состояние дел в Колумбийском университете в описываемый период времени. Мое обучение проходило в Индианском университете (1976-78), где моими наставниками были Александр Рабинович (Alexander Rabinovich) и Бен Эклоф (Ben Eklof), затем в Cтэнфордском университете с профессорами Теренсом Еммонсом (Terence Emmons), Александром Даллиным (A. Dallin) и Джеймсом Шиханом (James Sheehan), специалистом по немецкой истории. Моей специализацией была советская история, а дополнительно – история имперской России после Крымской войны. Во время работы над диссертацией по истории Красной Армии в 1920-е годы я столкнулся с обширным материалом по украинизации Красной Армии, которая почти не была отражена в специальной литературе по этому вопросу.^[3] Я понимал, что данные свидетельства являются важным источником, но они не вписывались в мою концепцию Советского государства того периода времени. Когда в начале Перестройки (январь 1985 г.) я приступил к преподаванию советской истории для американских студентов Колумбийского университета, студенты еврейского и восточно-европейского происхождения поставили перед мной вопрос о евреях в российской и советской истории, к ответу на который я был слабо подготовлен. Тогда я приступил к самообразованию по вопросам истории евреев в России. (К счастью, в этом мне помог мой коллега и друг Михаил Станиславский (Michael Stanislawsky), который является одним из лучших специалистов по истории российского и европейского еврейства). Это заставило меня изменить план лекций с тем, чтобы уделить большее внимание истории нерусских меньшинств России.
В то же время я совершил мои первые визиты в СССР в качестве младшего преподавателя-наставника для американских туристов. Мы совершили тур по Волге, и я был особенно поражен нашей экскурсией в Казани. Здесь, в сердце России, на Волге – “матери русских рек”, стоит город, в панораме которого доминирует не только кремль, но и мечети, а его улицы изобилуют именами определенно тюркского происхождения. Я почувствовал себя ужасно неподготовленным к ответам на вопросы об истории волжских татар, которые возникали при виде Казани. Мой друг Сергей Шуйский, эмигрант последней волны, работавший в библиотеке Конгресса США, посоветовал мне заняться тюркскими народами. Сам он был востоковед и владел пятью или шестью ближневосточными языками. Восприняв серьезно его совет, я посвятил два года тюркским языкам, чтобы ознакомиться с тюрко-мусульманскими народами Российской империи и Советского Союза, соединяя занятия языками с чтением специальной литературы по тюркским народам Евразии.
После того, как стали очевидны трудности овладения турецким и другими тюркскими языками, я “открыл” для себя Украину как возможный предмет исследований и завязал контакты с несколькими известными и отзывчивыми американскими и канадскими историками Украины. Они стали мои “чичероне” в деле изучения украинской истории, политики и историографии. Занятия украинской историей совпали с возобновлением преподавания в Колумбийском университете. Университет получил большой грант от фонда Меллона (The Mellon Foundation) для изучения Сибири и национальностей России, руководство которым возглавил Александр Мотыль (Alexander Motyl), американский политолог украинского происхождения. Мотыль организовал серию прекрасных семинаров и конференций, которые использовали опыт, накопленный в Колумбийском университете в рамках семинара по советской политике в области национального вопроса (руководитель Эдуард Аллуорт (Edward Allworth), специалист по Центральной Азии). Семинары и конференции позволили осуществить обмен мнениями между ведущими мировыми специалистами в области сравнительного изучения национализма, нацие-строительства и империи. Работа Мотыля раскрыла потенциал изучения украинской истории для поиска новых подходов к проблеме истории Российской империи, национальной и советской идентичности. Ранее в аспирантуре я занимался польским языком, изучение украинского языка стало бы логическим завершением в триаде с польским и русским, родственность украинского с вышеупомянутыми языками должна была облегчить мою задачу. Кроме того, если бы я решил написать вторую книгу по истории Красной Армии, мне пришлось бы воспользоваться открытием советских архивов. В этой ситуации изобилия архивных материалов было целесообразным ограничиться исследованием одной из частей Красной Армии, и в начале исследовательского пути такой частью мог стать украинский военный округ в межвоенное время.
Параллельно с развитием этого исследовательского проекта я принял участие в жарких дебатах историков по проблемам украинской истории и украинского национализма. Эти историографические дискуссии совпали с перестройкой, развалом СССР и сопутствующим ему ростом межэтнических конфликтов, изменением национальной политики и идентичности. В это время пришло осознание того, что украинская история является подспорьем для постановки более общих вопросов о характере государства и идеологии в российской истории. Я начал воспринимать Россию скорее как империю, нежели как национальное государство, находящееся в процессе постоянного строительства. Следствием моих размышлений стали работы “Имеет ли Украина историю?” и “Написание истории России как империи.”^[4] Я стал посещать конференции в России (в том числе и в Казани), Украине, Европе, Северной Америке, участниками которых были российские, украинские, европейские и американские историки. Эти конференции укрепляли нашу уверенность в важности исследования национальной, этнической, конфессиональной и региональной истории. Существенно повлияли немецкие и французские историографические традиции изучения региональной и локальной истории, история повседневности, коллективной памяти, сравнительное изучение империализма.

4. Как зародилась идея курса по истории империи и нации в России? Какую роль в его структурировании сыграли теоретические дискуссии об империи и национализме и результаты новейших исследований по истории России? Можно ли утверждать, что сложилась новая консолидированная парадигма истории империи, национальностей и национализма в России? Если нет, то в каких приоритетных направлениях происходит синтез новейших исследовании, каковы его принципы? Как проходила работа семинара? Какие традиционные темы российской истории необходимо было подвергнуть пересмотру с точки зрения тематики империи и национализма?

Р. Уортман: Идея нового курса родилась из совместных обсуждений с Марком фон Хагеном. Работа над вторым томом двухтомника “Сценарии власти” привела меня к осознанию важности проблемы нации и национальностей, в частности, в контексте попыток монархии решить проблему национальной идентичности с помощью церемоний и идеологии.^[5] Объем новой и качественной литературы по данной проблематике быстро увеличивался, и нам показалось уместным познакомить наших студентов и аспирантов с новым направлением в нашей научной дисциплине. Конечно, сыграл свою роль возросший после распада Советского Союза интерес к национальностям, который несколько уменьшил заинтересованность в исследованиях России.
В качестве одной из целей совместного курса был намечен поиск новых подходов к известным темам русской истории. В начале курса мы рассмотрели теоретические работы последних лет, относящиеся к тематике исследования империи и национализма. Подобное теоретическое вступление, хотя и обзорное по форме, было существенным для работы семинара и позволило структурировать многие из развернувшихся дискуссий. Тем не менее участники семинара пришли к выводу о невозможности уместить российский исторический опыт в одну из теорий, например, объяснить его с помощью теоретической схемы Мирослава Хроха.^[6] Я думаю, что российская история может послужить отправной точкой для коррекции существующих положений теории национализма или для создания новой интерпретации.
В тоже время и я, и Марк фон Хаген почувствовали, что теоретизирование достигло стадии, после которой теория скорее обесценивает, чем улучшает интеллектуальный результат. Должно пройти некоторое время, прежде чем появится новое теоретическое объяснение российского исторического процесса. Моя задача как преподавателя на данном этапе заключалась в том, чтобы познакомить моих студентов с проблемами истории нации, империи и связанными с ними феноменами, чтобы обогатить и расширить наше понимание российской политической культуры. Я также полагаю, что концепции и практики империи и национальных движений, а именно их характер и значение определяются соответствующей политической культурой и не могут быть отделены от ее содержания без нарушения их концептуальной взаимосвязи. Подобное отделение неизбежно приводит к навязыванию данным политическим концепциям и практикам значения, которое порождается эпохой и культурными установками исследователя.
Говоря о применимости общих теоретических моделей к российскому историческому опыту, я не могу, в частности, согласиться с видением империи и национализма как феноменов, противостоящих друг другу в силу премодерного характера первой и модерной сущности последнего. Как видно из исследований последних лет, империя в России сама пыталась приспособиться к вызовам модернизации, хотя и шла собственным путем, а именно путем активного вмешательства в сферу экономического развития и массовой поддержки имперских политических институтов. Процесс модернизации и его элементы принимали собственные формы и значения в контексте российского исторического опыта, в том числе в развитии политических движений, прессы и т. д., а значит, не могут рассматриваться в рамках какой-либо одной теории нации или национализма.
В ходе работы семинара существующие интерпретационные модели, в том числе концепции государства и нации, проблемы национальной идентичности, характер русского национализма и имперской политики были рассмотрены в хронологической перспективе и в связи с конкретными аспектами российской истории. Классические работы русских историков, такие как фундаментальные исторические обзоры Соловьева и Ключевского, приобрели новое звучание в свете рассматривавшихся проблем. Стало возможным увидеть, как упомянутые авторы ограничивали собственное повествование, а также искажали факты, чтобы представить в более выгодном свете великорусскую точку зрения. Подобный подход позволил выявить идеологический характер работ русских историков. Проблема возникновения или невозникновения народного русского национализма стала одной из центральных тем семинарских дискуссий.
Одним из возможных путей разработки новой парадигмы истории России может стать синтез накопленных конкретно-исторических исследований, сгруппированных по сходной тематике. Можно упомянуть серию исследований по истории западных окраин (borderlands), имперской политике в отношении окраинных национальностей и межнациональных отношений в контексте границы (frontier). В любом случае, материалы этих исследований должны быть представлены в курсе истории России для более полного видения общей картины развития империи. Тем не менее, я не считаю возможным поставить в центр исторического объяснения вышеперечисленные исторические процессы, так как эти процессы не могут быть поняты в отрыве от централизованного государства и господствующей политической культуры. Поставленная задача научного синтеза непроста, мало кто из нас способен на такую работу. Подход Андреаса Каппелера, предложенный для объяснения разнообразия политики центра в отношении национальностей и разнообразия опыта национального строительства, определяемого прагматическими интересами, может быть, по моему мнению, принят за правило, суть которого заключается в осторожности при обобщениях имперского и национального исторического опыта.

М. фон Хаген: Совместно с Андреасом Каппелером, Франком Сысином (Frank Sysyn), Ольгой Андриевски (Olga Andriewsky), Зеноном Когутом (Zenon Kohut) я принял участие в организации серии семинаров, посвященных русско-украинской истории (“Народы, Нации, Идентичности: история русско-украинских взаимоотношений”). Данный проект (1993-1996) был поддержан Национальным Фондом Гуманитарных Исследований (National Endowment for Humanities) и Фондом Александра фон Гумбольдта (Alexander von Humboldt Foundation). В то же время в моей преподавательской практике появился коллоквиум для аспирантов под названием “Империя и нация в российской и советской истории”, который стал прообразом нашего совместного с Р. Уортманом курса 1999-2000 гг. В начале занятий мы обсудили классические работы Дойла, Саида, Хектера (Doyle, Said, Hechter) по сравнительному изучению империализма и основные теории национализма Геллнера, Смита, Андерсона, Хобсбаума, Кона (Gellner, Smith, Anderson, Hobsbawm, Kohn). Затем мы перешли к хронологическому анализу, начав с правления Екатерины II и подробно остановившись на польском и турецком направлениях ее внешней политики, идеях веротерпимости, отношении к исламу, инкорпорации украинских земель и элиты и других аспектах имперского управления этого периода. Вместе со студентами мы последовательно разобрали периоды правления Александра I (наполеоновские войны, включение Кавказа в состав империи, польский и финский конституционализм), Николая I и Александра II (“Восточный вопрос” и проблема ислама, польский национализм, Габсбургский вариант решения национального вопроса в многонациональной империи), Александра III (русификация, появление Балтийского и еврейского вопросов, завоевание Туркестана, панславизм, пантюркизм, сибирский регионализм), Николая II (Дальний Восток, революция 1905 года, Думская реформа и столыпинская политика, Первая мировая война). Революции 1917 года были рассмотрены с точки зрения нерусских национальностей. Особое место в списке литературы по данному периоду занял многотомник исторических материалов деятельности Временного правительства под редакцией A. Ф. Керенского и Р. Браудер (R. Browder), который был выпущен при поддержке Гуверовского Института Войны, Революции и Мира (The Hoover Institution for War, Revolution, and Peace).^[7] Один том этого издания был почти полностью посвящен вопросам местной и национальной политики. Большая часть материалов этого тома была переведена из классической компиляции, составленной специалистом по ранне-большевистской национальной политике Семеном Диманштейном.^[8] Были также рассмотрены ответная реакция Петрограда на изменение имперской политической ситуации, “импровизированные” программы “белых” и “красных” в отношении национального вопроса, связь периода гражданской войны с последующим большевистским “собиранием” большинства земель бывшей Российской империи. Советская политика нацие-строительства 1920-х годов (также известная как “коренизация”) была сопоставлена нами с политикой Лиги Наций и попавших под действие этой международной организации государств (в частности, Польши и Прибалтики) в вопросе защиты национальных меньшинств в межвоенный период. Наш обзор завершился анализом сталинского террора, голода и изменения национальных (русских и нерусских), интернационалистических и советских символов, институтов и идеологии.
Большую помощь в наших семинарских занятиях оказали антологии по интеллектуальной истории, в которые были включены тексты славянофилов, декабристские планы федеративной реорганизации империи, материалы общества Кирилла и Мефодия, работы сибирских и украинских региональных историков, программы политических партий начала ХХ века в области национального вопроса и многие другие документы, которые, несмотря на свою доступность, не оказали влияния на взгляды историков относительно характера российской и советской империй. Работа швейцарского историка, работавшего последовательно в Кельнском и Венском университете Андреаса Каппелера (Andreas Kappeler), Russland als Vielvoelkerreich (1992) оказалась незаменимой для преподавания настоящего курса.^[9]
Работа Каппелера представляет собой заслуживающий внимания синтез исследовательской литературы и новых подходов к проблеме имперской истории. Я сам вынашивал планы написать подобный исторический синтез, хотя в моем представлении масштаб предполагаемого синтеза был гораздо скромнее. Каппелеровское видение проблемы имперской истории оказалось сходным с программой моего курса, это подтолкнуло меня к написанию в 1995 году большой рецензии на работу Каппелера в “Канадском журнале украинских исследований” (Canadian Journal of Ukrainian Studies). В свою очередь, рецензия положила начало нашему сотрудничеству в работе над серией изданий, посвященных русско-украинским отношениям. В программу курса также была включена работа Хью Ситона-Уотсона (Hugh Seton-Watson), посвященная Российской империи, которая каким-то издательским чудом сохранилась в числе переизданий. Данная работа отличалась хорошим историческим обзором, особое внимание в котором уделялось имперским и национальным аспектам истории XIX века.
После того как мой преподавательский опыт расширился за счет полугодового курса в Cтэнфордском университете и совместного с M. Станиславским курса для летней школы Национального Фонда Гуманитарных Исследований, я почувствовал необходимость возвращения к моему украинскому исследовательскому проекту для реорганизации моих эмпирический изысканий в соответствии с теми теоретическими посылками, которые я разработал в ходе преподавательской работы. Я опубликовал несколько работ по началу Первой мировой войны, русской оккупации Галиции, проблеме беженцев, роли национализма в событиях 1917 года. Я также испробовал себя на поприще историографического ревизионизма, занявшись проблемой Украины в ходе революции и гражданской войны. В соответствии с духом читавшихся мною курсов, украинская проблематика была рассмотрена в более общем контексте имперской и советской истории.
Примечательно, что в ходе работы над историей Первой мировой и гражданской войны, перед мной вновь встал вопрос о русской национальной идентичности и русском национализме. Я обнаружил, что “русский вопрос” был так же мало рассмотрен в исследовательской литературе, как и все другие национальные вопросы. Данное внимание к русскому национальному вопросу, конечно, было связано с Ельцинской эпохой в истории России, поиском нового места России в постсоветском и мировом пространстве, проблемой национальной идеи, гражданского сознания, ростом регионов и перераспределением власти центра в новом федеративном устройстве. Российские ученые начали разработку таких проблем, как история религии, местная идентичность, консервативные и национальные мыслители, евразийство, которые ранее находились под запретом или числились в списке неблагонадежных. Я присоединился к группе российских, британских и американских исследователей в работе над серией семинаров по регионоведению. Проект получил название “Империя и регион: по материалам российской истории, 1700-1991” и был поддержан фондом Форда. Вместе со мной работу над проектом возглавили Джейн Бурбанк (Jane Burbank), Анатолий Ремнев, Стефен Смит (Stephen Smith), Петр Савельев.^[10] Заседания в Нью-Йорке и Омске стали для меня наиболее запоминающимися и плодотворными интеллектуальными событиями на тот момент.
Наконец, в работе над своими курсами для студентов-историков “Возникновение и падение Советского Союза” и “Россия, Советский Союз, Евразия в ХХ веке: Историография, новые темы и подходы” я нашел возможным в полной мере включить материалы по многонациональным аспектам истории Российской империи и Советского Союза. В обоих вышеупомянутых курсах в качестве одной из центральных тем евразийской истории ХХ века выступает проблема практического опыта управления многонациональным обществом в эпоху антиимпериалистических и антиколониальных движений. В связи с этим материалы российской и советской истории предоставляют богатые возможности для сравнительного изучения имперских управленческих технологий. Шагом вперед в этом направлении стал семинар в Университете Мичиган (University of Michigan), организованный Джейн Бурбанк и Фредом Купером (Fred Cooper), африканистом по специальности. Семинар был посвящен сравнительному анализу Османской, Австро-Венгерской и Российской империй, но в общей дискуссии свою лепту в рассмотрение сравнительной перспективы внесли также исследователи Британской, Французской и даже Испанской империй.
Как случалось не раз, наша работа над проектом “Империя и регион” стала звеном общей исследовательской переориентации. Известный британский историк Джоффри Хоскинг (Geofrrey Hosking) написал работу, которая, на мой взгляд, стала ответом на попытку синтеза истории многонациональной империи Каппелера.^[11] Работа Хоскинга вернулась к вопросу о русских и России, но подход претерпел изменения в связи с результатами исследования многонациональности Российской империи и влиянием “эффекта Андерсона”, толкующего характер нации, которую возможно “вообразить”.^[12] Дома я прочитал первый том блестящей работы моего коллеги Ричарда Уортмана (Richard Wortman), посвященной функционированию имперской власти в России.^[13] Работа Уортмана заставила меня задуматься о роли Петербурга и Москвы и проекции имперских идей и власти. Когда я прочел второй, завершающий том работы Уортмана, мне стало ясно, что Ричард и я занимаемся сходными проблемами, рассматривая их с весьма разных точек зрения, но находясь в диалоге относительно существа этих проблем. Наши обсуждения исторических проблем во время послеобеденных пробежек в парке Риверсайд привели к сотрудничеству в деле организации курса с прежним названием “Империя и нация в российской и советской истории” (1999-2000), в котором больше внимания было уделено классическим работам о русском государстве и интеллектуальной истории, а также визуальным и литературным репрезентациям власти. Занятия курса длились на протяжении двух семестров, в них приняли участие российские и американские аспиранты, специализация которых варьировалась от русской истории до истории Османской империи и Северной Америки, антропологии, архитектурной истории и русской литературы.

5. Какую роль в дальнейшем изучении империи, национальностей и национализма в России может сыграть междисциплинарный и компаративный подходы?

Р. Уортман: Мне кажется, что все направления исторических исследований могут только выиграть от междисциплинарного подхода. Изучение искусства, литературы, языка, символики должно расширить исследовательское восприятие ученого, однако это зависит от выбранной тематики. Кому-то более всего понадобится знание социологии и антропологии, другим – философии. Я не думаю, что есть темы исторического исследования, которые состоят в особой и исключительной связи с междисциплинарным подходом. Что же касается компаративного подхода, он уже применяется исследователями России и должен использоваться для сравнения российского исторического опыта с опытом национального и имперского строительства других стран, даже если результатом такого сравнения станет понимание отличия имперского опыта России и многообразия исторических типов империй. Британская и Оттоманская империи, даже американский имперский опыт позволяют увидеть схожие черты и элементы развития империй, хотя и принадлежащих к разным историческим и национальным контекстам.

6. Распад Советского Союза вызвал тенденцию к ретроспективному видению советской истории как неизбежно ведущей к распаду. Тот же факт современной жизни привлек внимание к сравнительному анализу распада Российской и Советской империи. Как в рамках Вашего курса рассматривалась проблема имперского континуитета?

Р. Уортман: Надо сразу отметить, что мы затронули в курсе только начало советского периода. Темой последнего семинара стала гражданская война, таким образом, вопрос о континуитете не мог быть поставлен во всей его глубине. Наша общая точка зрения, насколько я могу судить, заключается в видении политического развития начала ХХ века, а равно и Первой мировой войны, как периода растущего национализма и усиливающихся центробежных тенденций, не обязательно, впрочем, ведущих к дезинтеграции империи. На наш взгляд, концепцию империи и точку зрения на имперский континуитет разделяли как либералы, так и социалисты того времени. Империя не закончила своего существования с революциями 1917 года, но национальные чувства меньшинств, вместе с русо-центричными, сантиментами усилились и сыграли заметную роль в последующем политическом развитии. Вопрос о сравнении Российской империи с Советским Союзом остался в рамках нашего курса открытым.

7. В последнее время заметным стал прогресс в развитии сотрудничества между американскими и российскими историками. Логичным кажется то, что задача создания нового курса по истории России, которая объективно стоит как перед американскими, так и российскими историками, принесет новые формы сотрудничества в области конкретно-исторических исследований и теоретического синтеза. Как бы Вы оценили перспективы сотрудничества в этой сфере?

Р. Уортман: Как показал опыт американцев, обучающихся в России, и россиян, обучающихся в США и внесших значительный вклад в дело изучения истории России, потенциал такого сотрудничества не может вызывать сомнений и уже реализуется. Главная проблема заключается в финансовой поддержке научных проектов, и я не владею информацией об этой стороне дела. Тем не менее, я убежден, что поддержка исторических исследований в этом направлении весьма желательна и что фонды и попечительские советы должны, при такой необходимости, быть информированы о важности изучения истории империи, национализма и национальностей в России.

М. фон Хаген: Список рекомендованной литературы и тематика занятий совместного с Р. Уортманом курса по истории России (1999-2000 гг.) повторяли хронологически и тематически структуру моего предыдущего курса в Колумбийском университете, но представленная литература была на этот раз разнообразнее и включала в себя русские издания, появившиеся со времени первой моей попытки подобного курса. Новые исследования были не только основаны на комбинации материалов центральных и региональных (национальных) архивов и местной периодической печати, но также отражали обоюдное знакомство русскоязычных и англоязычных авторов с общей теоретической и специальной литературой по данной проблематике, о котором нельзя было даже мечтать несколько лет назад. Российские и украинские ученые могли использовать русские и украинские переводы трудов Геллнера, Андерсона, Хроха и Каппелера. Американские и европейские молодые исследователи получили возможность долгосрочной работы в архивах Омска, Уфы, Казани, Харькова, Саратова и других ранее недоступных городов. Я предвижу, что специальная литература по проблемам империи и нации, на которую преподаватель истории России сможет опереться в своем курсе, будет расти с каждым годом.
Появление нового русско-английского журнала, такого, как Ab Imperio, в редакционном совете которого я так рад состоять, свидетельствует о значительных успехах историков разных стран в деле изучения империи и национализма, достигнутых за 15 лет, прошедших со времени перестройки.