Монография Б. П. Балуева посвящена одной из малоизученных и почти “запретных” тем советской историографии, переживающей в наше время настоящий бум популярности. Если вплоть до 70-х годов ХХ века о Н. Я. Данилевском практически ничего не писали (по крайней мере, неругательного), а в 1980-е годы его имя появлялось, в основном, на страницах периферийных изданий и депонированных в ИНИОН работ, то уже в 1990-е годы исследования, в том числе и монографические, посыпались, как из рога изобилия.^[1] Востребованность осмысления творчества Данилевского была столь велика, что, например, В. М. Михеев в течение примерно трех лет выпустил сразу несколько монографий, посвященных жизни и творчеству автора “России и Европы”.^[2] Главной целью большинства этих работ было изложение и анализ теории культурно-исторических типов как абстрактного философского учения, благодаря чему Данилевский был смело зачислен в стан отечественных философов и социологов, и теперь даже школьный учебник редко обходится без упоминания имени первого отечественного “циклиста” и философа истории.
Книга Б. П. Балуева – первая серьезная попытка рассмотреть взгляды Данилевского не только в традиции теоретиков локальных цивилизаций О. Шпенглера и А. Дж. Тойнби, но, прежде всего, как часть русской общественно-политической жизни XIX столетия. “Спор о книге Данилевского, - подчеркивает Балуев, - был в значительной мере спором о судьбе России” (С.11). Исследователь поставил перед собой задачу комплексного изучения жизни и творчества Данилевского в контексте русской действительности, что позволило “России и Европе” наконец обрести свою историческую нишу. Важность такой постановки вопроса объясняется еще тем, что теория Данилевского стала заметным явлением в русской политической мысли, успела побывать знаменем нескольких общественных групп, вызвала бурную дискуссию в периодической печати.
Поэтому особенно важно, что этот труд взял на себя такой известный исследователь периодической печати, как Б.П. Балуев, который уже в 1970-е годы выпустил широко известную монографию.^[3] Автор проделал большую работу, изучая процесс формирования мировоззрения Данилевского, который прослеживается, в основном, по косвенным свидетельствам. Он изучил многие, не привлекавшиеся ранее источники, в том числе первые публикации Данилевского по естественным наукам - это позволило воссоздать картину мира молодого биолога, без понимания которой невозможно проникнуть в суть его теоретической концепции. В то же время, анализируя общественно-политическую позицию автора “России и Европы”, Б. П. Балуев допускает некоторые неточности в изложении фактов и интерпретации событий.
Например, конструируя идейный мир журнала “Заря”, ставшего “кафедрой” для Данилевского в 1870-е годы, историк построил свои выводы о либеральном влиянии Н. Н. Страхова и его “роковой” роли для судьбы журнала на ошибочном предположении, что “Заря” была закрыта по причине напечатания статьи
Н. Н. Страхова “Роковой вопрос” (С.59). Эта статья действительно стала причиной запрещения журнала, но только не “Зари” и не в 1872 году: в 1863 году из-за нее был закрыт журнал братьев Достоевских “Время”. “Заря” не имела и половины той популярности у читателей, которую снискало “Время”, и закрылась по недостатку средств, а, значит – по недостатку интереса подписчиков.^[4]
Первая глава книги посвящена жизненному пути и формированию взглядов Данилевского в контексте развития русской общественной мысли XIX столетия. Большинство современных биографов автора “России и Европы” черпают сведения из немногочисленных и широко известных источников, поэтому часто история жизни Данилевского представляет собой сочетание теплых воспоминаний друзей, сухих биографических сведений и краткого переложения его статей. Автору монографии удалось очертить круг знакомств Данилевского, охарактеризовать среду, в которой он вращался. Однако в книге отчетливо ощущается склонность Б. П. Балуева особо подчеркнуть общественную значимость автора “России и Европы”, представить его в гуще основных событий того времени – и это проявляется во всем, от изложения биографии до концептуальных оценок. Б. П. Балуев акцентирует внимание и на имевших место, и даже на предполагаемых знакомствах Данилевского с известными людьми такими, как, например, А.С. Пушкин или Тарас Шевченко (С.11, 31.)
Если украинского поэта Данилевский мог встретить во время экспедиции на полуостров Мангышлак (при этом важно заметить, что ни Данилевский, ни Шевченко свидетельств о встрече не оставили), то встреча с Пушкиным выглядит более чем сомнительной. Автор монографии предположил, что они могли познакомиться на 25-летнем юбилее лицея 19 октября 1836 года. Безусловно, такая встреча украсила бы биографию Данилевского, тем более что будущий автор “России и Европы” учился в Царскосельском лицее. Однако, по сообщению директора лицея генерал-майора Броневского, “Николай Данилевский поступил во врученное ему учебное заведения только в январе 1837 года”, в последний месяц жизни А. С. Пушкина, в течение которого поэт лицея не посещал.^[5]
В течение долгого времени отечественные, да и зарубежные исследователи были, по большей части, сосредоточены на анализе теории культурно-исторических типов, упуская из поля зрения общественно-политическую значимость “России и Европы”. Одним из первых изложил позицию Данилевского комплексно Б. П. Балуев, привлекая его политические и экономические работы. В его интерпретации Данилевский выступает не только биологом, смотревшим на общество через призму естественных наук, но и разносторонне образованным общественным деятелем. Фокусируя внимание на положительных отзывах о его работах - например, знаменитый биолог Карл Бэр высоко оценивал способности своего молодого коллеги, министр финансов И. А. Вышнеградский хвалил статью Данилевского, посвященную финансовой политике России и т. д., –
Б. П. Балуев не редко упускает из виду существовавшие в не меньшем количестве критические замечания, в том числе и такие значительные, как взвешенная и содержательная статья Н. И. Кареева.^[6]
Стремление подчеркнуть уникальность и своеобразие мировоззрения Данилевского помешало Балуеву четко определить его общественную позицию и причислить его к одному из политических течений в России второй половины XIX века. Сложный вопрос разграничения либерального и консервативного лагерей не нашел в работе Балуева своего положительного решения, а вследствие этого стала невозможной и характеристика идей Данилевского в рамках политической жизни страны. Выдвинутый им критерий —отношение к Великим реформам — трудно признать убедительным. “Легче всего опровергнуть попытки представить Данилевского консерватором ссылками на элементы либерализма в его теоретических построениях, — пишет Балуев, – например, на его положительную оценку реформ 60-х гг.” (С.112). Однако, если судить по отношению к реформам, либералами окажутся многие признанные и современниками, и историографией представители русского консерватизма. Как, например, М. Н. Катков, поддерживавший правительственные реформы в области цензуры.
Монография Б. П. Балуева завершает собой период в отечественной историографии, ставивший задачу возрождения интереса к истории национальной идеи в целом и наследию Данилевского в частности. Сегодня репутация Данилевского как самобытного мыслителя уже не подвергается сомнению, а потому появилась возможность взвешенного анализа его наследия, без преувеличения или умаления заслуг.