Есть исторические сюжеты, о которых у каждого имеется хотя бы самое общее представление. Именно к таким сюжетам относится политический терроризм в России рубежа веков. Кажется, что о нем написано много, однако, совокупность статей об отдельных террористах, террористических организациях, идеологиях и методах, вместе с главами об эсеровском или анархическом терроре в трудах по истории этих партий не могли заменить комплексного анализа терроризма как важнейшего фактора политической и социально-культурной истории России. Монография Олега Будницкого закрывает именно эту историографическую лакуну.
Будницкий отказался от традиционного “героецентричного” подхода, долго господствовавшего в советской историографии (прежде всего, применительно к народовольческому террору). Этот же подход во многом восприняли и историки постсоветского времени. Героические революционные жития – жанр, сформировавшийся еще в начале века. Тогда он был необходим как средство, позволявшее сделать терроризм ближе и понятнее российскому обществу, перенести акцент с системы на жертвенную личность. В позднейшей историографии героецентричный подход компенсировал невозможность ставить вопросы истории терроризма более комплексно. Для многих исследователей героецентризм стал естественным, единственно возможным способом осмысления терроризма. Более того, со временем выяснилось, что продолжая писать образы “блестящей плеяды”, историки значительно упрощают собственную задачу: для героецентричной историографии терминология, компаративный аспект изучения терроризма, да и его идеологические и философские основания имеют второстепенное значение.
Будницкий, который в ряде более ранних документальных публикаций продемонстрировал отличное знание судеб отдельных террористов, в монографии предлагает качественно иную историю – это история терроризма как системы взглядов и этических оснований, как самостоятельной идеологии и в то же время – как одного из факторов российского освободительного движения в целом.
Анализируя современные отечественные и западные концепции терроризма (В. Виктюка и С. Эфирова, М. Одесского и Д. Фельдмана, В. Чаликовой, W. Laqueur, N. Naimark, J. B. S. Hardman, M. Ferro, R. Friendlander и проч.), Будницкий выступает именно как историк, критикуя универсализм и всеохватность теоретических моделей и настаивая на необходимости контекстуализации феномена терроризма. В качестве определения, наиболее адекватно отражающего “российскую (шире – европейскую и североамериканскую) ситуацию второй половины XIX – начала XX веков”, Будницкий выбирает определение Дж. Хардмана: “Терроризм – это термин, используемый для описания метода или теории, обосновывающей метод, посредством которого организованная труппа или партия стремится достичь провозглашаемых ею целей преимущественно через систематическое использование насилия. Террористические акты направляются против людей, которые как личности, агенты или представители власти мешают достижению целей такой группы.” (с. 9) Следуя за Хардманом, Будницкий отмечает важность публичности в стратегии терроризма, и соответственно, отсюда вытекает привязка происхождения современного терроризма к процессам модернизации, прежде всего – к техническому прогрессу и развитию средств коммуникации, в частности – прессы.
Декларируя во Введении свое намерение продемонстрировать диалектику террористических идей и действий, Будницкий вступает в дискуссию с наиболее влиятельными на сегодняшний день исследованиями терроризма, и прежде всего – с книгой А. Гейфман “Убий!”^[1] Если, по Гейфман, для нового типа террористов начала века (эпохи массового террора) теория и идеология не имели принципиального значения, то Будницкий настаивает, что дистанция между “возвышенной риторикой теоретиков и кровавой реальностью российской революции” не столь уж велика. “В начале все-таки было слово.” (с. 27) Соответственно, он корректирует модель Гейфман в направлении исследования того, как “террористические идеи, попав на почву нищеты, озлобленности, примитивного мышления, приобрели формы, неожиданные, вероятно, даже для их авторов, что, конечно, не снимает с них ответственности.” (с. 26-27)
Итак, Будницкий сознательно не пишет ни историю героев, ни фактологическую историю терроризма. По существу, он занимается историей идей. В книге рассмотрены истоки формирования идеологии терроризма в 1860-е годы; ее эволюция в эпоху “Земли и Воли” и “Народной Воли”; переходные идеологии 1887-1901 годов; идейные и этические основы эсеровского терроризма; идеологи и идеология анархического терроризма; марксистская интерпретация терроризма и проч. Среди наиболее интересных моментов исследования хочется отметить анализ мотивов перехода народников от пропаганды к террору в конце 1870-х годов (речь идет о преобладании факторов психологического порядка); освещение истории разногласий социалистов-революционеров и социал-демократов по вопросу о терроре; корректировку образа Плеханова, считавшегося принципиальным противником терроризма; доказательство народнического прошлого Ленина и др. Можно спорить с Будницким по частным вопросам, но в целом концепция книги возражений не вызывает. Написанная на основе широкого круга источников, как опубликованных, так и архивных (даже в хорошо знакомых исследователям архивных коллекциях Будницкий умудряется находить неизвестные материалы), книга действительно способна убедить скептиков в том, что идеология терроризма эволюционировала, приспосабливалась к политическим и социальным переменам в стране, по-разному проявлялась в действиях отдельных террористов и революционных масс. Идеология (а идеология, по Будницкому, включает в себя этическую и психологическую компоненты) являлась одним из условий живучести терроризма в России. В оценке роли идеологии Будницкий успешно избегает любой предвзятости, как политической, так и исследовательской. Он наглядно демонстрирует, насколько важны в истории идей нюансы и как опасна огульная виктимизация той или иной стороны (правительство – революционеры), ведущая к максимально упрощенной и схематизированной картине прошлого.
Очень удачно, на мой взгляд, найдена формула двойной ответственности за терроризм: у терроризма в России, пишет Будницкий, “два автора” – радикалы и власть (с. 48). Развивая эту формулу, Будницкий приходит к трактовке терроризма как своеобразного “диалога” между правительством и оппозицией, в ходе которого радикалы пытались изменить позицию власти, а представители последней демонстрировали свое понимание (часто неадекватное) характера угрозы, исходящей от революционеров.
Однако порой “история идей” Будницкого напоминает “историю высоколобых,” из которой выпадает процесс распространения идей от центра к периферии. Концентрируясь на анализе статей идеологов терроризма, партийных документов, передовиц в партийной прессе, Будницкий изменяет собственному методу: исследовать не только зарождение и эволюцию идей, но и их адаптацию массами, т.е. реальный процесс превращения идеи в фактор массовой политики. В наименьшей степени этот упрек можно отнести к главе о социал-демократах, где хорошо показан процесс трансформации идеологии “официальной партии” на массовом уровне. Не забыт этот аспект в главе об анархистах. Там же, где видимая дистанция между “высокими идеями” и их массовым воплощением не так уж, на первый взгляд, велика (народническая традиция), соблазн ограничиться идеологическим творчеством “высоколобых” побеждает.
Отмеченная выше некоторая ограниченность модели истории идей Будницкого сказалась, прежде всего, в интерпретации историко-антропологических сюжетов, очень чутко отобранных, но совершенно не раскрытых автором. Так, во Введении возникает проблема истории самого понятия “террор” в России. Проблема интересная, имеющая непосредственное отношение к теме книги (как, впрочем, и другие “дискурсивные” сюжеты, проигнорированные Будницким – язык революционных лозунгов, песен и т.п., ведь именно на этом уровне проходила массовая адаптация “высоких” идей).
“Семантическая” тема возникает как-то случайно, в связи с размышлениями Будницкого о времени возникновения современного терроризма. Ее неопределенный статус подчеркивается необязательным словом “кстати”, вводящим краткий обзор употребления понятия “террор” в основных словарях эпохи в текст Введения.
В главе “Эсеровский террор” (раздел “Бомба и нравственность”) Будницкий поднимает вопрос о суицидальных стремлениях в поведении и мировоззрении некоторых террористов и особенно террористок, и в целом – вопрос о статусе и понимании Смерти в рамках радикальной идеологии. Попутно возникает проблема адекватности поведения многих террористов (значит, были некие представления о “нормальности,” “адекватности,” может быть, не всегда четко вербализованные, не имевшие статуса общепринятых идеологических установок?). Будницкий отмечает, что вышеперечисленная проблематика совершенно не изучена, что не совсем верно.^[2] Несколько поспешно и беспорядочно обозначив эти “экзистенциальные” темы, Будницкий переходит к сюжету о выборе жертвы теракта и больше к ним не возвращается.
И наконец, если говорить об ограниченности модели истории идей Будницкого, следует упомянуть диалектический принцип взаимодействия теории и практики, на котором она (модель) покоится. Теория, в данном случае, проходит “испытание практикой,” а практические неудачи и просчеты, в свою очередь, “стимулируют новый виток теоретических дискуссий.” (с. 133) Однако в других местах книги Будницкий блестяще демонстрирует, что при определенных обстоятельствах идеология способна развиваться независимо от “практики” и даже вопреки ей. Эти интересные и значимые “инсайты” оказались за рамками общей теоретической модели исследования и не получили отражения в выводах…
Если бы рецензиям полагалось давать заглавия, рецензию на “Терроризм в России” Будницкого я бы назвала “Реабилитация идеологии.” В пылу увлечения модной сегодня социальной историей идеология как-то забывается, уходит на второй план. В историографии политического терроризма это проявилось с особенной наглядностью. Реабилитация идеологии, в данном случае, вовсе не шаг назад. Она происходит на новом методологическом уровне, с учетом последних тенденций в западной и отечественной историографии, которые Будницкий знает одинаково хорошо. А в основе этой реабилитации лежит древняя-древняя истина: “В начале было слово…”