“Туман 1831, а позже и 1863 годов затмил наш взор и надолго лишил нас возможности трезво и реалистично смотреть на Россию”. Это высказывание Вацлава Ледницкого вполне могло бы стать эпиграфом к книге молодого польского историка Анджея Новака “Как разрушить Российскую империю. Идеи восточной политики в Польше (1733-1921)”. Это уже второе издание, оно дополнено и переработано с учетом новых материалов. Книга Новака получила известность и признание в Польше, она удостоена почетной награды “Клио”, присуждаемой Обществом издателей исторической литературы, а также специальной премии имени Ежи Сковронка.
В чем причина ее популярности? Для польского читателя эта монография знаменательна тем, что затрагивает две наиболее острые проблемы в национальном сознании: взаимоотношения с могущественным восточным соседом и поиск ответа на вопрос о том, кто виноват в бедственном положении страны на протяжении почти полутора веков ее исторического небытия. Книга Новака не дает ответа на эти вопросы, но предлагает вместе проследить, что думали по этому поводу представители польской политической мысли, ставшие национальной гордостью: князь Адам Ежи Чарторыский, Зигмунт Красиньский, Генрих Каменьский и Юзеф Пилсудский. Монография польского историка состоит из серии аналитических эссе, расположенных в хронологическом порядке начиная с 1831 года и до начала Второй мировой войны.
Второе издание книги Новака дополнено также вводной главой, посвященной восприятию Польши в российской политической мысли на протяжении полутора веков – от Петра I до эпохи Пушкина. Зачем понадобился автору такой отход от основного сюжета монографии? Ответ вполне очевиден. Сложная история взаимоотношений между двумя славянскими странами требует показать проблему с другой стороны, а именно — почему возникла сама идея разрушения Российской империи. Следуя логике А. Новака, не только политика экспансии, которую проводили власти России на протяжении нескольких веков в отношении Польского государства, но также и российское общественное мнение во многом способствовало формированию среди поляков образа русского-врага, захватчика, образа “другого”, с которым следовало бороться всеми доступными способами. В сущности, А. Новак в этой главе делает экскурс в историю формирования имперской идеи в высших кругах российского общества, основными рупорами которой, с его точки зрения, стали Карамзин и Пушкин. Вероятно, с такой позицией можно было бы согласиться, если не принимать во внимание дальнейшие пути развития российской общественно-политической мысли, идеологию славянофилов. Если же продолжать список наиболее ярых противников польской независимости среди русской интеллигенции, то, вероятно, следовало бы упомянуть имена Достоевского, Погодина, Каткова. Поэтому первая глава в книге “Как разрушить Российскую империю” является, скорее, идеологически ориентированным на польского читателя вводным очерком, нежели обстоятельным историческим исследованием.
Следующая часть монографии Новака также может служить своего рода введением к сборнику биографических эссе. Ее название (“Кто сказал, что Москали – это братья нас, Лехитов?”) и содержание слегка выбиваются из логически стройной композиции работы. Основной вопрос, который ставит Новак в этой главе: кто среди польской политической элиты в конце XVIII – начале XIX веков обосновывал идею славянского единства ? Сложность проблемы заключается в неоднозначности оценок, связанных с этим периодом, одним из самых болезненных в национальном историческом сознании. Россия, независимость и идея славянского единства были основными предметами общественного дискурса (с. 40). А. Новак подробно, опираясь на исторические факты, прослеживает основные этапы трансформации концепции славянской общности в идеологию освободительного движения. Некоторые наиболее острые вопросы польского политического развития того времени, обсуждаемые в национальной историографии еще с конца XIX века, он трактует с присущей ему деликатностью, избегая однозначных оценок. Так, много дискуссий до сих пор вызывает проблема взаимоотношений польских тайных обществ с союзами декабристов. А. Новак объясняет разногласия в среде заговорщиков как чисто прагматическими целями (для польской стороны это было стремление разрушить существовавшую в их представлении связь между российским народом и его императором, с. 57-58), так и господствовавшей в подпольных кругах идеей, что именно Польша должна была стать воплощением и оплотом демократической и свободной Европы.
Другая спорная проблема, которую затрагивает в своем исследовании А. Новак, – это идеологические воззрения Иоахима Лелевеля, его отношение к России и позиция в ноябрьском восстании 1831 года. С точки зрения польского историка, все славянофильские призывы Лелевеля должны рассматриваться исключительно в контексте борьбы за восстановление независимости польского государства, спора за литовские земли (“кресы”, в терминологии того времени, с. 71). Общеславянские лозунги, самым известным из которых, пожалуй, до сих пор остается “За нашу и вашу свободу”, были актуальными с позиции “родового превосходства”. “Русские могли быть братьями в смысле общей для всех свободы, но они оставались лишь младшими братьями в славянском союзе”, – так характеризует Новак позицию Лелевеля (с. 73).
И все же некоторые дискуссионные вопросы в истории польского славянофильства А. Новак предпочитает обходить молчанием. Это касается фигур известных политических деятелей, чье наследие обычно ассоциируется с идеей славянской солидарности и противостояния западной цивилизации. Вероятно, стоило бы подробнее остановиться на концепциях Ст. Сташица, З. Домга-Ходаковского, как, впрочем, и А. Мицкевича.
Во-вторых, читателю остаются не вполне ясными причины смены политической ориентации одного из ведущих представителей польского лагеря консервативной оппозиции – кн. А. Чарторыского. В главе, посвященной идее славянского братства, бывший министр иностранных дел Российского правительства изображен сторонником политики примирения и соглашательства с политикой Петербурга. А следующий раздел, название которого буквально повторяет заглавие книги, представляет подробный анализ уже эмиграционного периода жизни А. Чарторыского. Безусловно, 1831 год явился поворотным пунктом в воззрениях польского князя. Подавление восстания и смерть Александра I, которые этому предшествовали, бегство за границу – пожалуй, на этих ключевых моментах следовало бы особо заострить внимание. Ведь именно на примере судьбы А. Чарторыского наиболее очевиден тот сдвиг, который произошел в общественном сознании польской аристократии с приходом к власти Николая I.^[1]
Безусловно, эти замечания не умаляют очевидных достоинств тех четырех биографических очерков, которые составляют основу книги Новака. Все они насыщены богатым архивным материалом, их проблематика актуальна и по сей день. Анализируя политику “Отеля Ламберт” (главного центра лагеря польских эмигрантов-консерваторов в 1820-1840-х гг.), Новак подчеркивает, что основным оружием в борьбе против Российской империи были тогда дипломатические методы. В этом он усматривает характерную черту польского консерватизма в целом и идейных воззрений А. Чарторыского в частности (с.85). Российскому читателю, пожалуй, небезынтересно будет узнать, что “кавказский аргумент”, т.е. использование антироссийских и антиправославных настроений с целью нанесения наибольшего ущерба Российской империи, уже тогда был в ходу среди западных политиков. К такому выводу приходит польский историк, проанализировав французские и английские письма кн. А. Чарторыского (с.105-108). Аналогичные заключения вполне соотносимы и с так называемым “украинским вопросом”, болезненным как для польской, так и для российской стороны. Оказывается, уже в 1820-1830-х гг. кн. Адам рассматривал возможность организации антиимперского восстания среди украинских казаков, как единственного славянского и не-российского элемента, способного к вооруженному сопротивлению (с.131). А. Новак скрупулезно и критично анализирует подобные идеи, доказывая несостоятельность методов заговора и военного переворота.
Не менее обстоятелен анализ наследия другого видного польского общественного мыслителя и политического деятеля – Зигмунта Красиньского. Новак описывает его идеологические воззрения в терминах “месть”, “эмоционально окрашенное отношение”, “религиософия”. Основной пафос Красиньского направлен на разоблачение “духовного ничтожества” Российской империи. Будучи противником любой формы анархии, этот польский шляхтич усматривает угрозу существованию Европы в целом и Польши в частности в революционном беспределе, который царит в России (с.190). Одновременно Красиньский уверен, что восточный сосед неизбежно придет в своем историческом развитии к авторитаризму и демонизму (он объясняет эту закономерность особенностями православной теологии, отрицающей filioque, как не имеющей основ для становления духовной власти, с.180).
А. Новака особо заинтересовала (в контексте творчества З. Красиньского) проблема “Россия и революция” или, другими словами, “анархия и авторитаризм”. Специальный раздел посвятил польский историк анализу этих двух противоположных и одновременно близких друг другу понятий на примере творчества Герцена, Бакунина, Жозефа де Местра и маркиза де Кюстина (с.204-235).
Мировоззрение героя третьего очерка монографии “Как разрушить Российскую империю”, Хенрика Каменьского, представляется диаметрально противоположным взглядам Красиньского. Деятельность этого замечательного представителя польской интеллигенции примечательна тем, что она не вписывается в традиционную модель тогдашних антироссийских настроений. Каменьский выбивается, особенно по контрасту с Красиньским, из стройного ряда польских “ненавистников России”, предлагая иной подход к решению проблемы. Пять лет, проведенные в вятской тюрьме, подтолкнули польского аристократа к идее общности интересов двух славянских государств. Польша, с его точки зрения, должна исполнять роль миссионера в процессе аккультурации России. Одновременно она обязана переводить идеи, рождающиеся в российском обществе, на понятный для европейца язык (с.276). В этом смысле чрезвычайно интересно было бы сопоставить взгляды Х. Каменьского с идеями А. Грецена, ведь их объединяет отсутствие традиционной враждебности к соседнему славянскому народу, и в то же время очевидны различия в их понимании роли крестьянской общины. Новак касается этой проблемы лишь вскользь (с.299).
Пожалуй, самое интересное и занимательное портретное эссе в книге “Как разрушить Российскую империю” – глава, посвященная Юзефу Пилсудскому. А. Новак начинает свою книгу эпизодом из биографии национального героя Польши, анализом его внешнеполитической деятельности он ее и заканчивает. Внимание, которое варшавский историк уделяет этой фигуре, вполне объяснимо. Ю. Пилсудский – это, пожалуй, первый после потери Польшей независимости политик, который стал реальным лидером, национальным символом, своего рода фактическим воплощением идеи “победившего польского национализма”. А. Новак исследует предвоенную восточную политику польского государства на основе архивов русской эмиграции, а также фондов Нью-Йоркского Института Юзефа Пилсудского (с.333). Основной лозунг, который выделяет варшавский историк в политических воззрениях Пилсудского – Польша и Россия не должны зависеть друг от друга во имя “нашей и вашей свободы” (с.320). Для лидера польской нации, так же как и для предшествующих политиков, актуальным остается лозунг “возвращения 9 литовских провинций”. Пилсудский предлагал Украине, Литве и Белоруссии войти в федеративный союз, воспользовавшись анархией, царившей в начале XX века в бывшей Российской империи.
В этом контексте неясным остается вопрос, который можно бы было предпослать не только главе о Пилсудском, но и всей книге Новака. Варшавский историк, анализируя польскую политическую мысль на протяжении более чем двух столетий, вообще не оперирует термином “национализм” и не пытается проследить корни этого явления. Какие факторы повлияли на становление движения, которое в исторической литературе принято именовать “польский романтический национализм”?^[2] Ограничивались ли они реакцией на российский великодержавный шовинизм или существовали другие составляющие? В этой связи вспоминается высказывание известного польского писателя Витольда Гомбровича о том, что выражение лица смотрящего на Восток поляка всегда можно предугадать; в то же время, когда поляк обращается к Западу, его физиономия полна унижения, растерянности и пессимизма.^[3]