Мартин Малия принадлежит к узкому кругу корифеев и отцов-основателей современной американской историографии России, поэтому каждая его книга является событием в профессиональной среде, задающим новые ориентиры и стандарты исследований. Его новая книга “Россия перед глазами Запада: от Медного Всадника до ленинского Мавзолея” посвящена малоизученной в американской русистике теме: формированию и эволюции восприятия России в западном обществе на протяжении трех последних столетий. Помимо очевидного исторического интереса, поднятая Малией тема имеет важнейшее историографическое значение, так как скудость имеющихся исследований по истории американской русистики во многом объясняется как раз отсутствием общей истории меняющегося отношения к России в Америке и вообще на Западе. Таким образом, и автор, и тема книги заведомо уготовили ей особое место среди публикаций последнего года.
Судя по появившимся в печати отзывам, новая книга Мартина Малии не обманула ожиданий западных читателей, ее отличает остроумное изложение обширного исторического материала. Российский же читатель наверняка оценит симпатию, с которой Малия пишет о России, взвешенно отделяя даже в самых невыгодных для России ситуациях “режим” от “народа”, а также реакцию западных наблюдателей от действительных исторических реалий. Подкупает в “России перед глазами Запада” и ясность концепции: начиная со времени Петра Первого, Россия становится европейской державой, она достигает почти нормального “европейства” накануне первой мировой войны, затем следует временный откат советского периода, и после 1991 г. Россия возвращается на путь интеграции в [Западную] Европу.
Даже странно, что подобная книжка не появилась по крайней мере десять лет назад. Большинство американских русистов параллельно с курсами по российской истории читают так называемый “вестсив” (Western Civilization), базовый курс по истории западной цивилизации “от Адама до Потсдама”. При всей вынужденной поверхностности изложения вестсив учит широкой исторической перспективе, история отдельной страны вписана в общемировой исторический контекст. Вряд ли можно переоценить плодотворность подобной широты взгляда. Оборотной стороной его, правда, является соблазн упрощения сложных феноменов в дидактических целях. Не избежал этого соблазна и Мартин Малия...
Другим неизбежным бичом вестсива и панорамного труда М. Малии являются досадные неточности, немедленно бросающиеся в глаза дотошным узким специалистам.^[1] А к безусловным достоинствам книги нужно отнести прежде всего остро сформулированную основную проблему исследования: “является ли антитеза Россия и Запад исторической данностью? Или она сама соотносится с историческими обстоятельствами?”^[2] Не менее важен исходный методологический посыл автора: реакция Запада очень часто обусловливалась не рациональными соображениями, а “страхами и фрустрациями или надеждами и стремлениями, порожденными внутри европейского общества его собственными внутренними проблемами.”^[3] Образ России был во многом субъективен, хотя и не являлся голым “конструктом”.^[4] Да и “Запад”, оговаривается Малия, не является единым феноменом, распадаясь на отдельные страны, политические круги и т.п.^[5] Если бы эти идеи высказывались в Заключении в качестве выводов исследования, книга обрела бы дополнительную глубину и научную ценность. Априорная декларация этих правдоподобных, но далеко не самоочевидных положений во Введении подкупает идеологически и эпистемологически дружественного читателя, но оставляет слишком многое необъясненным.
В самом начале книги Мартин Малия честно описывает свой метод, который называет “эклектичным”. Прежде всего, сама тема исследования обусловливает компаративистский подход к проблеме. Во-вторых, объектом исследования становится “культурный климат”: не ментальность и не общественное мнение в конкретный момент, а что-то вроде Zeit Geist традиционной интеллектуальной истории. Культура при этом рассматривается в ее политическом преломлении, как политическая идеология, тесно связанная с доминирующим эстетическим дискурсом эпохи/страны. В отличие от архаической интеллектуальной истории как чистой “филиации идей”, Малия обещает вписывать отдельные феномены этой культуры в максимально широкий исторический контекст. Наконец, в-третьих, Малия определяет свое видение общего пространства, на котором вступали во взаимодействие Россия и Запад, как “западно-восточный культурный градиент”, откос, на вершине которого находятся Англия и Франция, а у подножия — Россия, “но все равно часть Европы”.^[6] Как бы ни относиться к заявленным методологическим принципам, их четкая формулировка в начале книги снимает многие возражения, возникающие по ходу чтения, как выходящие за пределы авторского намерения и возможностей метода.
Вообще характерная для американских историков боязнь теории проявилась и в книге Малии, однако он умело приспосабливает зачастую архаические теоретические модели к нуждам своего исследования, делая существенные оговорки по частным аспектам той или иной модели и тем осовременивая их. Так, старая теория [институциональной] модернизации подверглась в 90-е годы сокрушительному разгрому в Америке, и только такие корифеи, как Мартин Малия, могут позволить себе заявлять сейчас о “большой ценности” этой объясняющей модели в ее прежнем (прежде всего, экономическом) понимании.^[7] Но, не вдаваясь в методологические дискуссии, Малия добавляет, что нельзя упускать из виду культурную компоненту модернизации — и тем самым он, по сути, обращается к более современному пониманию модернизации как эволюции типа мышления и сознания. Однако читателю приходится полагаться на собственный кругозор и интуицию, чтобы вписать отдельные элементы “эклектического метода Малии” в ту или иную методологическую парадигму.
Сильной стороной книги Малии являются многие частные исторические наблюдения. Он убедительно показывает, как внешнеполитическая конъюнктура XVIII века способствовала триумфальному восхождению России в ранг европейской державы. Кажется очень важным тезис Малии, не раз повторенный в книге: Россия была “принята в Европу” как последнее династическое государство старого режима.^[8] Поэтому с падением старого режима в Западной Европе и переносом представления о стране с династического государства и его аристократии на народ “старорежимная” Россия столкнулась с принципиально иным восприятием на Западе. Очень интересен сюжет (написанный в основном на первичных источниках) о восторженном отношении Томаса Джефферсона к Александру I в первые годы его царствования.^[9]
Однако чем дальше мы вместе с автором удаляемся от благословенного XVIII века, “культурный климат” которого создавала немногочисленная прослойка космополитической аристократии, тем разреженнее становится атмосфера исторического контекста, тем менее удовлетворительными оказываются стандартные объясняющие модели вестсива. В умело построенном повествовании начинают появляться все более затягивающиеся паузы, в которых Мартин Малия на скорую руку пытается объяснить читателю сложнейшие категории современной западной цивилизации. Автор определенно не рассчитывает на мало-мальски подготовленного читателя, а поскольку книга посвящена именно меняющемуся западному интеллектуальному климату, объяснять приходится очень многое — но в ограниченном пространстве книги о восприятии России на Западе...
Первое отступление такого рода еще сравнительно коротко (с. 59-67) и посвящено рассмотрению философских взглядов просветителей. Сделанный в результате вывод никак не требовал столь обширного экскурса, а главное, легко мог быть обоснован более чем обширной историографией: “главной целью philosophes... была трансформация старого режима в то, что сейчас было бы названо либеральным — и до некоторой степени эгалитарным — обществом.”^[10] Первые “постстарорежимные” генерализации также не вызывают принципиального возражения, хотя и удивляют буквальностью изложения подвергающихся сегодня пересмотру моделей. Так, безоговорочно транслируется старая концепция “двух национализмов”: французского политического, гражданского и немецкого культурного, этнического.^[11]
Следующий экскурс в основы западной цивилизации оказался уже обширнее (с. 112-124). На этот раз Мартин Малия пытается описать феномен романтизма, чтобы прийти к достаточно предсказуемому выводу: “...романтизм... объединил рациональность восемнадцатого века с сантиментами начала девятнадцатого века..,”^[12] что объясняет особенности западного восприятия России в первой трети XIX века. Параллельно Россия Александра I вписывается в самую что ни на есть традиционную модернизаторскую парадигму догоняющего развития.^[13] Не углубляясь в дискуссию вокруг различных подходов к проблеме модернизации, хочется поставить под сомнение актуальность задачи “догнать и перегнать Запад” для страны, только что сокрушившей Наполеона Бонапарта.
Вторая половина XIX века приносит взрыв социальной и политической мобильности в Западной Европе, “культурный климат” предельно усложняется, а наблюдения Малии становятся столь же неконкретными и безадресными, как студенческий конспект: “...во всех уголках Запада расшевеливание общества при Александре II привело к выводу о том, что Россию больше нельзя определять простой категорией восточного деспотизма.”^[14] Что же касается объясняющих моделей, то Великие реформы описываются в рамках концепции “прусского пути”.^[15] Малия прямо не цитирует В. И. Ленина, но экстравагантность этой интерпретации для современной американской и российской историографии реформ Александра II сама указывает на ее “первоисточник”.
В дальнейшем отступления от основного повествования для ликбеза о сути модернизма или либерализма становятся все более частыми и пространными, а объясняющие модели подменяются эссенциалистскими метафорами вроде следующей:

“Классическому либерализму не только больше не оставалось созидательного дела, он был напуган, видя, как сходит на нет его прошлая работа, и потому окопался, чтобы удержать наследственную цитадель.”^[16]

И без того прерывистая нить повествования окончательно рвется примерно в начале последней трети книги Малия. Начав по своему обыкновению с бодрого экзаменационного вопроса “что есть социализм?” (с. 247), автор уходит в бесконечный и абсолютно избыточный экскурс в историю и теорию марксизма и ленинизма. Страниц через сорок возникает ощущение, что читаешь какую-то другую книгу, скорее всего написанную в соавторстве Ричардом Пайпсом и Роем Медведевым. Как говорят в романах, “все дальнейшее воспринималось словно в тумане”: оказывается, первая мировая война началась из-за “защиты российских интересов на Балканах... западными союзниками”,^[17] а НЭП пришел к концу исключительно “по политическим, а не экономическим причинам”.^[18] Если прежде автор старался разделять российские реалии, их восприятие “Западом” и собственные оценки, то теперь он фактически идентифицирует себя с одной из политических групп западных наблюдателей. Этот поворот происходит после вывода о том, что начиная с 1870-х годов “законодатели общественного мнения на Западе начали смотреть на Россию в довольно реалистическом ключе”.^[19] С 1890-х годов основная литература о России исходит из-под пера либералов,^[20] поэтому идейно солидарный с ними Мартин Малия начинает оставлять без комментариев заявления этих авторов, а потом и вовсе придает им статус “суда истории”. Этим он нарушает собственные методологические посылы, тщательно изложенные во Введении: пропадает и реальный компаративизм, и обещанное аккуратное воспроизведение комплексного исторического контекста, и даже предположение о неполной адекватности образа России, формируемого на Западе.
Как представляется, главная проблема новой книги Мартина Малия связана с демонстративной идеологической ангажированностью и безоглядным растворением автора в собственном повествовании. Действительно, Малия нарочито вплетает свой текст в ткань литературного нарратива: каждой главе предшествуют обширнейшие, часто на целую страницу мелкого текста, эпиграфы, а прологом к книге служит рассказ Геродота о Скифии (но без прямого указания на авторство в тексте, лишенном даже подписи), плавно переходящий в монолог о тройке Н. В. Гоголя. Настроившись на восприятие остроумных афоризмов и поэтических метафор, читатель без страха и с интересом принимается за чтение объемного исторического исследования. Но постепенно нарратив выходит из-под контроля автора и начинает вмешиваться в структуру исторического исследования. Ради сохранения единства поэтики и жанра повествования на протяжении всей книги, Малия вынужден описывать советское общество в тех же примерно терминах и с той же политической позиции, что и династический режим XVIII века.
В результате стремления уберечь нарратив от противоречий и смысловых конфликтов, неизбежно возникающих при попытке описать три столетия противоречивой и конфликтной истории, поле зрения историка сужается и искажается: он становится способен оперировать лишь достаточно простыми историческими категориями, замечать лишь феномены, напоминающие уже описанные им в начале повествования, а более сложные или совершенно новые игнорирует. Так, выбранная в качестве авторской позиции прогрессистская точка зрения, основанная на вере в рациональность и телеологичность исторического процесса, не позволила Малии осветить советский период хотя бы на уровне пересказа современной историографии. Фактически воспроизводя классическую, но давно устаревшую концепцию Теодора фон Лоу, Малия считает, что сталинская социалистическая индустриализация “не очень отличалась от капиталистических достижений Витте”.^[21] Самое же удивительное, что он практически совершенно игнорирует такой исторический “эпизод”, как Великую Отечественную войну и крайне поверхностно комментирует западную реакцию на участие СССР во второй мировой войне.
Дело в том, что логика повествования требует от автора рассматривать советский период как временный перерыв в поступательном движении России в направлении Запада.^[22] А значит, произошедшие после революции перемены — колоссальный социальный переворот, реструктуризация экономики и т.п. — были не более чем поверхностной стилизацией под “настоящую” модернизацию.^[23] Но тогда как объяснить победу в войне народа, опирающегося лишь на фантомную идеологию и поверхностную индустриализацию? Малия категорически заявляет, что через линию фронта “просачивались вести” о том, что немцы собираются обращаться с завоеванным населением как с рабами, и потому еще не завоеванные решили дойти до Берлина.^[24] Больше об Отечественной войне Малия предпочитает не вспоминать. Впрочем, он внес свой вклад в перестроечную дискуссию о том, кто добыл победу: Сталин, партия, или народ. Логика нарратива заставляет профессора русской истории сделать нетривиальное заявление (причем в данном случае это не метафора): “Гитлер дал Сталину... победу в большой европейской войне... над главной силой того времени...”^[25]
Итак, сочетание крайне схематического подхода вестсива с неограниченным диктатом нарратива ставит историка в незавидное положение, а его исследованию угрожает перерождением в памфлет. Даже наиболее подходящий для рассмотрения в духе классического вестсива период (XVIII век) не может анализироваться вовсе без привлечения современных историографических моделей. И тем не менее в книге, посвященной восприятию России на Западе, Мартин Малия демонстративно игнорирует такую ключевую работу по теме и по периоду, как “Изобретая Восточную Европу” Ларри Вульфа. Что же касается нарратива, то боязнь теории сыграла злую шутку над американским профессором. Популярная формулировка теоремы Геделя гласит, что любой сколько-нибудь разнообразный алфавит (в частности, текст) несет в себе неразрешимое противоречие. Сколько не приноси историческую фактуру в жертву внешней непротиворечивости повествования, итог предрешен. Отметая один нарратив (“вечной России” с ее неизменной “особой” судьбой, предрешенной еще тысячу лет назад),^[26] Малия выстраивает новый (России, все пытающейся встать на путь “истинно-западного” развития), который приводит его к не менее абсурдным выводам под конец книги.
Разумеется, коль скоро историки рассказывают истории, с нарративом бороться бессмысленно — но еще опаснее полностью подчиняться ему. Более четверти века назад Хейдн Уайт (Hayden White) предложил историкам признать, что структурой любого (даже самого научного) исторического исследования служит нарратив, более или менее замаскированная повествовательная нить, на которую исследователи нанизывают факты и объясняющие их концепции.^[27] Это само по себе не хорошо и не плохо, это скрытое свойство ремесла историка, которое надо учитывать, чтобы не стать заложником поэтики собственного нарратива. Для того, чтобы успешнее корректировать влияние нарратива на характер отбора и изложения фактов, Уайт предложил свою типологию нарративов, выделив три объясняющие стратегии повествования (характер аргументации, сюжетный жанр и идеологическая направленность), каждая из которых включает в себя по четыре основных подтипа. Комбинация из выделенных (пусть и достаточно произвольно) элементов создает определенный “историографический стиль”, во многом определяющий характер работы историка с фактами и объясняющими моделями.
В идеале, используя методику Уайта, историк может поставить “диагноз” собственному нарративу и скорректировать свое исследование, добавив “неудобные” с точки зрения преобладающей поэтики повествования факты и объясняющие модели. И уж конечно, классификацию Уайта всегда можно эффектно спроецировать на исследование коллеги-историка, объяснив его изъяны выбранным (пусть и бессознательно) типом исторического нарратива.^[28]
Так, новая книга Мартина Малии является механистичной по способу аргументации (это значит, что он пытается вскрыть некие закономерности, управляющие внешне случайными событиями и ситуациями скорее путем редукционизма, чем синтеза, характерного для органицистского подхода). Это сатира по сюжетной парадигме, поскольку раскрывает за кажущейся новизной событий и явлений скрытую постоянную структуру и “вечное возвращение Того же в Новом” (но, в отличие от трагедии как основы сюжета предыдущей книги Малии — “Советской трагедии” — этот неизменный элемент имеет скорее знак плюс, чем минус). Наконец, идеологически нарратив Малии либерален, поскольку отдает явный приоритет достижению демократического идеала путем частичных изменений. Такое сочетание элементов нарратива дает основание классифицировать историографический стиль “России перед глазами Запада” как синекдоху, что предполагает характеристику целого по отдельной части, которая якобы символизирует некоторое качество, присущее всему целому…