“Заметки на полях” – жанр лаконичный, поэтому без лишних отступлений перейдем к анализу основных положений и открытий автора двухтомного труда по семиотике российского императорского церемониала, одного из наиболее интересных на сегодняшний день историков императорской России, профессора Колумбийского университета (США) Ричарда Уортмана. Предмет исследования Уортмана — история российской монархии в новое время, индивидуальные сценарии царствования русских императоров от Петра I до Николая II, восприятие природы власти и назначения данного политического института в российском историческом контексте. Традиционный для историографии тезис о сохранение абсолютизма в России автор дополняет вопросом о том, как такой политический режим мог легитимизировать себя, не создавая представительных органов власти. Ответ на этот вопрос он находит в сфере символики и семантики политического, ритуальных репрезентаций и политических мифов, которые оказывались самодостаточными механизмами легитимизации в микрокосме императорского двора, а также порождали собственные традиции в процессе развития и закрепления мифов. Удачно соединяя семиотический анализ с антропологическим подходом, автор основывает свои выводы на обширной источниковой базе, которая включает в себя как опубликованные материалы (правительственные документы, отчеты о публичных мероприятиях, пресса, мемуары, памятники искусства), так и архивные документы. В своем исследовании автор различает индивидуальные сценарии царствования и основополагающие мифы российской монархии. Первые создавались отдельными императорами, придавая субъективный смысл правлению в системе отношений “отцов и детей” и определяя индивидуальное значение основных публичных церемоний (похорон, коронаций, парадов, путешествий, эпизодов публичной и придворной жизни) относительно основополагающего мифа. Автор уделяет пристальное внимание биографиям самодержцев, особенно их образованию, которое являлось ключом к изменению руководящего монархического мифа (исключением стал последний российский император). Смысл церемоний и ритуалов раскрывается не только в их политическом измерении (подтверждения права монарха на власть), но и в социокультурной функции утверждения статуса и лояльности имперской элиты (двор, гвардия, генералитет, высшая бюрократия). По мнению Ричарда Уортмана, в истории российской монархии в разное время существовали и сосуществовали два основополагающих мифа: европейский и национальный.
Для первого было характерно “возвышение” монарха в системе социального мировосприятия с помощью его героизации и обожествления, подчеркивание инородного происхождения правителя и правящей элиты, мотив завоевания и имперского господства, олицетворение в фигуре императора идеи секуляризованного государства, построенного на основании европейских моделей, динамическое начало, в силу которого деятельность императора являлась персонификацией движения к прогрессу и благосостоянию. Последние два мотива европейского мифа были опосредованы историческим примером Петра I и традициями, восходящими ко времени его царствования. Элементы европейского мифа начали складываться до начала правления Петра I, что выразилось в заимствованиях из византийского и римского имперских наследий.
Введение в политическую семантику российской монархии национального мифа состоялось только после потрясения 1881 г., что сопровождалось постепенным отрицанием основ европейского наследия в монархической традиции: значения С. Петербурга как города физического присутствия императора, роли бюрократии, институтов и норм права в политической жизни, предшествующей реформаторской традиции. Появление элементов национального мифа происходило и ранее 1881 года и отличалось разнообразием. Образ нации в системе символических репрезентаций воплощала императорская семья, представители низших слоев, не затронутых вестернизацией (особенно крестьянство), сам император (особенно ярко это проявилось в правление Александра III). В правление Николая I идея нации была включена в европейский миф завоевания, с помощью легенды о призвании варягов, которая должна была олицетворять чужеземность власти и являться метафорой такой национальной черты русского народа как подчинение власти. Тем самым идея нации утратила демократические коннотации, свойственные ей в западноевропейском дискурсе. После 1881 года национальный миф занимает центральное место в системе политической мифологии самодержавия, приписывая монарху этническую принадлежность (великорусскую), дистанцируя монархию от имперской элиты и утверждая не опосредованную институтами связь первой с русским народом.
Р. Уортман отвергает традиционную точку зрения, согласно которой, в силу логики формационного подхода или либерального мировоззрения, монархия в России по необходимости была косным и реакционным институтом (по крайней мере, со времени эпохи капитализма).^[1] Два толстых тома свидетельствуют, что монархия в России была способна адаптироваться к вызовам времени, ассимилируя нововведения в основной монархический миф и изменяя репрезентационные практики.^[2] Ярким примером подобного активного отношения монархии к историческим изменениям была не только вестернизация и формирование европейского монархического мифа, но и попытки национализации монархии с помощью инкорпорации революционной идеи национальности в монархически-консервативный национальный миф, а также создание моделей массового политического участия и вождизма, особенно в правление Александра II и Николая II, которые предвосхищали пришествие эры “восстания масс”.
В двухтомной работе Уортмана не остались без внимания отношения монархии как института и символической практики с другими институтами государства и общества. Исследование историка позволило заключить, что в российской монархической традиции не произошло отделения концепции государства от фигуры правителя. Это отличает российский опыт от опыта Западной и Центральной Европы, где такое разделение произошло с помощью концепции короны и личности правителя.^[3]
Особенно ценным в настоящей работе является опровержение ошибочной тенденции (ярко проявившейся в дореволюционной либеральной историографии) к смешению бюрократии и монархии во всепоглощающем понятии “власть”.^[4] Автор показывает, что со времени зарождения национального мифа отношения монархии и бюрократии постепенно обострялись, перейдя в годы правления Николая II в конфликтную фазу (хотя и латентного вида). Антагонизм монархии и бюрократии времен последнего императорского правления в России был вызван попытками Николая II вернуться к политическим моделям и практикам XVII века, которые исключали бюрократию как часть позднего европейского заимствования, противоречили идее рутинизации власти (а следовательно ограничению самодержавия), и преследовали политическую задачу создания массовой социальной поддержки (вопреки административным целям бюрократии).
Настоящее исследование позволяет по-новому взглянуть на период начала XX века в истории России и на развитие отношений между правящим режимом и политическими активистами – представителями общества. Работа Уортмана намечает новую конфигурацию политического конфликта начала века, который был обусловлен не столько идеологическими причинами, сколько развертывающимся процессом борьбы “власти” и “общественности” за массовую политическую поддержку, и в конечном итоге — за коренную трансформацию политической системы в современном стиле.^[5] В этой борьбе русский царь играл роль, аналогичную европейским “монархам-революционерам” времен английской и французской революций, радикализируя оппозицию привилегированного общества и давая первый урок политического участия низшим общественным классам. Данная политическая борьба в российском контексте осложнялась разницей в политической культуре противостоящих сторон. Монологичная природа монархического ритуала и церемонии, которая определяла поведенческие и оценочные установки их исполнителей, не могла ужиться с независимыми проявлениями интересов (основой публичной политики) и диалогичным по своей природе языком публичной политики, ставя монархию в конфликт даже с наиболее естественными политическими союзниками: правыми партиями в Государственной Думе и Государственном совете.^[6]
Особое внимание в работе уделено компаративному аспекту истории российской монархии. Двухтомник является наглядной иллюстрацией утверждения историка П. Н. Милюкова: “европеизация власти со времени Петра пошла параллельно соответствующим переменам в Европе. Монарх-слуга народа (Петр), монарх, ограниченный властью сословий (Екатерина II), монарх-демократ и реформатор (Александр II), все эти стадии следовали одна за другой”.^[7] Помещая российскую монархию в общеевропейский контекст, автор также обращает внимание на отличительные черты, сопутствующие данному институту в российских реалиях: поглощение концепции суверенитета имперской традицией, слияние монархии и государства, олицетворенных персоной монарха, доминирование мотива завоевания и политического насилия в системе политических ценностей и семантике российской монархии, преобладание ритуала и церемонии над идеологией среди способов легитимизации, необычно долгое сохранение европейских символических практик после того, как последние исчезли из жизни европейских монархий (например, мотив завоевания в публичных монархических церемониях).
Данное исследование по истории российской монархии несомненно пополнит историографию российской политической истории, социальной истории (имеются в виду социально-культурные аспекты жизни имперской элиты), национализма, истории религии и церкви, искусства, исторической науки. Через призму своего исследования автор рассматривает многочисленные ключевые события российской истории, такие, как восстание декабристов, отмена крепостного права и реформаторская традиция в истории российского государства в целом, русско-японская война, революция 1905 года, конституционные реформы начала XX века, пополняя существующее о них знание новыми фактами и интерпретациями.
Работа Р. Уортмана ярко контрастирует с научными и псевдонаучными исканиями в области истории российской монархии, которые появились в последние годы на волне интеллектуальной и светской моды на монархическое в прошлом России.^[8] Уделяя пристальное внимание истории монархического мифа, в том числе отмечая его неоднородность, cконструированность, изменяемость и значительное влияние на историю монархии, автор представляет пример научного подхода и далек от идеализации предмета исследования и мифотворчества.