Книга Тима Макдениела “Агония русской идеи” вышла в свет четыре года назад в престижном издательстве Принстонского университета и является одной из важных вех в развитии американской исторической русистики девяностых годов. Мне хотелось бы выделить два момента, делающие эту книгу особенно
примечательной.
Прежде всего, “Агония русской идеи” является частью целого направления в современной славистике, которое можно назвать “болезненное переосмысление истории России”. Помимо “Агонии” Макдениела сюда можно отнести многочисленные “кризисы” и “трагедии”, в частности “Советскую трагедию” Мартина Малии (1994), “Русскую трагедию” Хью Регсдейла (1996), “Трагедию народа” (1997) Орландо Фиджеса и т.п.^[1] Отличительной особенностью этих работ является их интерпретационный характер, они написаны в основном на вторичных источниках; авторы пытаются предложить некое единое стройное объяснение событий последних десятилетий (а подчас и столетий) российской истории. Откровенная нарративность этих исследований делает поэтический жанр повествования одним из главных структурирующих элементов. Все упомянутые книги написаны (а значит, и организованы в смысле отбора фактов и их интерпретации) в жанре трагедии.
“Трагедийность” взгляда упомянутых американских авторов на историю России не случайна. Почти все они, включая самого Макдениела, заработали солидную репутацию среди коллег благодаря историческим работам, вполне “традиционным” как по масштабу изучаемых проблем, так и по методам исследования. Изучаемая ими Россия оставалась в далеком прошлом, ее история была академической дисциплиной. Колоссальное потрясение 1991 года все изменило: коллапс СССР поставил точку в истории предшествующих десятилетий, отбросив тень произошедшей катастрофы далеко в прошлое, а историки оказались современниками и даже участниками самой настоящей “истории”. С осени 1991 г. до лета 1993 г. Тим Макдениел являлся директором программы по обучению за рубежом Университета Калифорнии в Санкт-Петербурге. Таким образом, он сам пережил первые драматичные годы становления новой России, а то, что политический и экономический кризис Макдениел наблюдал в оскудевшем Питере, живущем воспоминаниями о былом величии, только усилило эсхатологический тон его книги.
Второй момент, придающий “Агонии” дополнительный интерес, заключается в “историографическом происхождении” ее автора. В 1988 году Тим Макдениел опубликовал книгу “Самодержавие, капитализм и революция в России”,^[2] написанную в русле структуралистского подхода к социально-политической истории последних десятилетий царской России, у истоков которого в Америке стоял Лео Хеймсон. В 1980-х годах Макдениел примыкал к “радикально-социологическому” крылу этого историографического направления, которое было наиболее ярко представлено книгой Виктории Боннел 1983 года, посвященной рабочему движению в Москве и Петербурге в начале века.^[3] В полном соответствии с Хеймсоновской традицией, Макдениел объяснял успех революции 1917 года развитием революционного рабочего движения, имеющего собственную структуру и логику развития. Это движение наложилось на самодержавный политический режим, который, следуя собственной врожденной парадигме, создал в России “неправильный” капитализм, приведший к “самодержавной индустриализации”. Вот это-то сочетание несовместимого (модернизаторского по своей сути капитализма и безнадежно-традиционалистского самодержавия) и привело, по мнению автора, к параличу политической и экономической системы, обеспечившему победу структурно-безупречного рабочего движения.
Как видим, основным двигателем истории в этой схеме выступают социальные группы (классы), политические институты и экономические системы. Их различная комбинация может привести к разным результатам, и впоследствии сам Лео Хеймсон предложил модель сочетания долговременных тенденций и краткосрочных конъюнктур для объяснения того, почему в определенном месте в определенный момент возникла именно такая констелляция исходных структурных элементов.^[4] Таким образом, сам основатель этой влиятельной историографической традиции эволюционировал от глобальных структуралистских построений в направлении изучения “логики ситуаций”, частного и уникального в истории.
Книга Макдениела 1996 года демонстрирует прямо противоположный подход к преодолению кризиса некогда могущественной, но несколько устаревшей структуралистской школы. Он доводит до логического предела идею стабильных структур, предопределяющих ход исторического процесса. Теперь исторические судьбы России оказываются в зависимости от одного основного элемента, еще более стабильного и неизменного, чем косное и статичное самодержавие в книге 1988 года: это не класс и не государство, это вечная “русская идея”.
Вот значение “русской идеи” в наиболее общем смысле: убеждение в том, что Россия имеет собственную независимую, самодостаточную и исключительно достойную культурную и историческую традицию, которая одновременно возвышает ее над Западом и является залогом будущего процветания.^[5]
Эта изоляционистски-высокомерная русская идея оказывается роковым фактором, не позволяющим России разрешать кризисные ситуации иначе, как путем катастрофических преобразований (Макдениел полагает, что последняя книга Ю. Лотмана, “Культура и взрыв” была посвящена именно такого рода взрывам). Неизменная приверженность “русской идее” объясняет, по мнению Макдениела, неоднократно повторяющееся в истории России противоестественное сочетание деспотического государства и практики социально-экономической модернизации (концептуализированное им в книге 1988 года).^[6]
Изложив таким образом во Введении к книге свое видение исторической судьбы России, Макдениел переходит к подробному рассмотрению каждого из трех элементов. Первая глава посвящена более детальному (но едва ли более глубокому) анализу феномена “русской идеи”. Опираясь на работы славянофилов, Георгия Федотова и такого экзотического автора, как Любовь Брежнева (племянница генсека), Макдениел выделяет три основные характеристики “русской идеи”:

• она не является исключительно российским феноменом в своей враждебности к ценностям западного общества;

• она не является абсолютно однородной и однозначной по содержанию;

• наконец, она не является собственно идеей.^[7]
Автор спешит развеять естественное недоумение читателя по поводу вскрывшейся сути этой не-русской не-идеи: речь идет о “переплетении социальных практик, идеологических интерпретаций этих социальных практик и преобразовательной деятельности в отношении этих практик, отчасти основанной на идеях, которые они помогли генерировать.”^[8]
Предложенная формула кажется очень перспективным средством для преодоления ограниченности традиционной истории идей. Именно благодаря своей открытости и многоуровневости предполагаемого анализа она обещает скорее деконструировать феномен “русской идеи”, вне зависимости от его индивидуальной авторской трактовки, чем воссоздать очередную мифологему путем произвольного подбора разрозненных текстов и свидетельств.
К сожалению, Тим Макдениел не воспользовался собственной формулой как методом исследования и продолжил интуитивно-феноменологическое описание своего понимания русской идеи. Он подчеркивает аксиологический максимализм (ultimate values), соборность, эгалитаризм и веру в совершенное государство, воплощающее в себе упомянутые свойства как основные элементы “русской идеи”.
Вторая глава книги посвящена политике модернизации, проводившейся царским режимом. Как и следовало ожидать, эта глава опирается на материалы книги Макдениела 1988 года, сдобренные публицистическими экскурсами в Россию начала 1990-х годов и увязанные с темой русской идеи. Автор приходит к предсказуемому выводу о том, что “русская идея” помешала самодержавию учесть требования развивающегося в России капитализма и реформироваться. При этом Макдениел окончательно переводит обсуждение “русской идеи” из области исторического анализа в сферу публицистически-поэтического нарратива, прибегая к аргументам такого рода:
Разве можно было поверить, что подобное общество было на краю современного просвещения и рациональности, что оно направлялось к капитализму и что его прерывистые шаги в направлении политической либерализации смогут продолжится?^[9]
Третья глава книги называется “Логика советского коммунизма”. Свой подход к этому периоду нашей истории Макдениел определяет вполне откровенно: “Я думаю, что никакие новые исследования... не уменьшат нашего ощущения загадочности и противоречивости характера коммунистического режима...”^[10] Вероятно, именно из-за подобной исходной установки автора эта глава так отчетливо напоминает перестроечную публицистику “толстых журналов”. (Правда, в отличие от перестроечных авторов, Макдениел пространно и решительно рассуждает о различных аспектах марксистской теории без единой ссылки на сами первоисточники). Согласно Макдениелу, “коммунизм” на время примирил “русскую идею” и модернизацию, однако после смерти Сталина политические и материальные ресурсы для этого компромисса оказались исчерпанными.
Глава четвертая под названием “Жизнеспособная форма современного общества?” посвящена последним четырем десятилетиям СССР, от Хрущева до Горбачева. Рассчитанная, судя по всему, на читателя с подготовкой студента городского училища в Арканзасе, эта глава успешно убеждает читателя: нет, СССР не был жизнеспособной формой современного общества.
Наконец, в пятой главе, решительно озаглавленной “Провал ельцинских реформ”, Тим Макдениел завершает обозрение русской идеи “от Адама до Потсдама”. Последние строки книги посвящены не подведению итогов столь амбициозного исследовательского проекта, а фиксированию самых последних случаев вредоносного воздействия на Россию “русской идеи”: “В момент написания [этих строк], нынешний премьер-министр, Виктор Черномырдин, как говорят, держит наготове свой частный самолет, чтобы покинуть страну немедленно, если возникнет необходимость.”^[11] Ах, сколько воды утекло с тех пор... Нового материала хватит еще на одну книгу!
Как мы уже говорили в начале этой рецензии, Тим Макдениел не первый и не последний историк, взявшийся за рискованное дело выявления некоего фундаментального смысла истории России. В отличие от многих своих коллег по “болезненному переосмыслению” российского прошлого, он сконцентрировался на одном ключевом факторе — “русской идее” — который, при всей расплывчатости и неопределенности, безусловно требует изучения. Причем именно исторического изучения, поскольку философские и публицистические спекуляции, несмотря на подчас бесценные интуитивные открытия, совершенно не допускают научной верификации и критики. В начале своей книги Макдениел даже предложил формулу такого исторического исследования, но в дальнейшем никак не использовал ее. О степени серьезности намерений историка косвенно свидетельствует источниковая база его труда: при всей широте обобщений (исторических и философских), Тим Макдениел использует лишь 8 трудов русских философов, разрабатывавших проблематику “русской идеи”, и 21 историческую монографию по всем периодам российской истории.
Явно неадекватное внимание, уделенное Тимом Макдениелом столь важной проблеме, как выработка национальной самоидентификации подданными полиэтнической российской империи, привело к самым печальным результатам. Публицистическая поверхностность изложения материала и легковесность суждений (неожиданные для профессора социологии и последователя одной из наиболее сциентистских направлений американской славистики) являются еще не самым неприятным следствием такого подхода. Макдениел написал книгу не просто о “трагедии России”, но об агонии русского/российского (английский язык не позволяет уточнить этот принципиальный вопрос) национального проекта. Объявив все попытки укоренения модернизации в российской национальной почве реакционными, Макдениел сам оказывается перед столь красноречиво обличенной им бинарной оппозицией: либо “русская идея” и агония, либо некие гомогенные “западные ценности” и процветание. Явный выбор автора неизбежно придает колонизаторский пафос его трактату. Он не без удовольствия пересказывает самоуничижительные реплики своих питерских собеседников начала 90-х годов, один из которых видел единственный выход для России: стать колонией Соединенных Штатов.^[12] Кажется, это единственная рекомендация Тима Макдениела, имеющая сколько-нибудь “научно-практический” характер.