Это было много лет назад, ещё до распада Советского Союза. Я остановился в одной из убогих гостиниц на окраине Москвы. Там у меня случилось какое-то расстройство желудка. Русские коллеги посоветовали мне потреблять кефир – кисломолочным продукт, который был тогда доступен в большинстве советских магазинов. Мне и самому казалось, что кефир – это именно то, что необходимо, и я поплелся за несколько сот метров к ближайшему продуктовому магазину. Страдая, простоял я полчаса в очереди, только для того, чтобы увидеть, как последняя пачка кефира исчезает в сумке впереди стоящего покупателя.
Понурый и больной, я вернулся в гостиницу, и там мне пришла в голову блестящая мысль. Я отправился к администратору, объяснил ей свои беды и попросил её – вполне респектабельную и симпатичную женщину – продать мне немного кефира из резервов гостиницы. Нет, сказала она, к сожалению, это невозможно. Нужно подождать несколько часов, пока не откроется ресторан. Затем, заметив, что я совсем упал духом, она посмотрела на свою авоську в углу и добавила: “Сегодня утром, по пути на работу, я купила немного кефира. Вы можете его взять, если хотите.” В конце концов она не только отдала мне весь свой кефир, но и отказалась от какой бы то ни было формы вознаграждения.
Я думаю, что большинство тех читателей, которые часто посещают Россию, назовут это происшествие типичным. Разумеется, в каждой стране существует разница между поведением людей в официальной обстановке и в частной жизни. Но нигде это различие не бывает таким резким, как в России. Не только на публике, но даже просто на улице, сталкиваясь с незнакомыми людьми, русские неулыбчивы и мрачны. Кажется, что их поведение регулируется двумя принципами: а) от них ожидают строго определенных реакций, и б) ещё проще – эти реакции требуют минимальных усилий. Тем не менее, когда русские расслабляются в кругу семьи или друзей, преодолевая обычную внешнюю скованность, они становятся столь же теплы, открыты и восприимчивы, как и представители любого другого народа.
Адаптация к такому существенному контрасту между частной и публичной сферой требует от иностранцев некоторого времени. Я убежден, что этот контраст является проявлением некоего принципа, который можно обнаружить на протяжении всей истории российского общества. Истоки этого явления уходят корнями, по меньшей мере, в шестнадцатый век, когда Московия начала превращаться в евразийскую империю и европейскую великую державу.
С этого момента установилась отчетливая поляризация между государством и местной общиной, или, говоря языком того времени, между государством и землей. И государство, и местная община были достаточно сильны. Государство руководило завоеванием и управлением одной из наиболее протяженных и диверсифицированных империй в мировой истории; местная община поставляла для этого ресурсы и, что не менее примечательно, умудрялась выживать в экстремально враждебных геополитических и климатических условиях. Государство функционировало посредством безличной власти, бюрократии, приказа и иерархии; местная община – посредством личной власти, совместной ответственности, совещательности и межличностных контактов. Проблема состояла в отсутствии посредника в отношениях между государством и землей, т.е. в отсутствии промежуточных институтов, которые ещё Монтескъе и Токвиль считали наиболее надежными оплотами против деспотизма. Используя термин, появившийся в восемнадцатом веке и недавно возвращенный к жизни в социальных науках, можно сказать, что в России не существовало гражданского общества.
Разрыв между государством и землей имел роковые последствия. В течении столетий государство пыталось реформировать российское общество, сделать его более активным, поставить его на службу империи и её политическим интересам. Местные общины обычно сопротивлялись этим реформам. Зная из опыта, что определенные модели поведения обеспечивают выживание, невзирая на все сложности существования на холодной и уязвимой евразийской равнине, местные жители из последних сил цеплялись за эти модели. В результате упорный консерватизм обычно приводил к тому, что усилия государства, направленные на реформы, наталкивались на непонимание – возможно, нарочитое непонимание – и сопротивление со стороны местных общин.^[1]
Особенно яркие примеры подобного рода представляли собой реформаторские попытки Петра Великого. Реформы начала восемнадцатого века включали в себя строительство флота, изменения в формировании армии и налогообложении, введение новых моделей образования, стиля одежды и социальной жизни при дворе и среди знати. Непосредственное отношение Петра к тем, кто не желал меняться, можно проиллюстрировать его обычаем лично стричь бороды придворным, отказывавшимся бриться.
Главной целью этих реформ являлась подготовка России к роли великой европейской державы, современной по своим манерам, культуре и технологии. Парадокс же состоял в том, что достичь этой цели Петр мог лишь посредством укрепления некоторых наиболее архаичных сторон русской жизни, таких как крепостное право и круговая порука местных общин в вопросах налогообложения, а значит – посредством расширения того разрыва, который образовался между государством и местными общинами. Этот разрыв стал не только административным, но и культурным. В определенном смысле этот разрыв стал этническим, ведь российские элиты восемнадцатого-девятнадцатого веков – знать, армейское офицерство, растущий образованный средний класс – вели образ жизни, основанный на иностранных, в частности, на французских и немецких моделях. С одной стороны, это касалось одежды, стиля жизни и языка, а с другой – иного взгляда на фундаментальные вопросы общественной жизни, такие, как вопросы о власти, традиции, религии, законности, собственности. Эти различия привели к чрезвычайно жестокой и яростной революции 1917 - 1921 годов, которую Орландо Файджес так живо описал в своей недавней работе Трагедия Народа. Маркиз де Кюстин предрек этот переворот ещё в 1839 году, когда предсказал что в один прекрасный день в России произойдёт революция бородатых против безбородых.^[2]
Я не стремлюсь представить российские элиты непатриотичными, или даже нерусскими. Напротив, они-то и были первыми сознательными патриотами России. Но их русскость отличалась от русскости народа. В русском языке есть два слова для обозначения национальной характеристики: российский и русский. Первое слово используется для обозначения государства, территории, многонациональной империи, а второе означает язык, культуру и жизнь русских, в их отличие от нерусских. Элиты придерживались определенно “российского” взгляда на Россию, они гордились мощью страны, её разнообразием, статусом великой державы. Как сказал Пушкин, “Отечество нам Царское Село”.^[3]
Связи между двумя сторонами этого водораздела – между государством и местными общинами, между элитами и массами – были очень хрупкими и определялись, скорее, личными отношениями, нежели институционально. Обычно государство предоставляло местным общинам заниматься своими делами, лишь время от времени вторгаясь в их жизнь в лице полицейского пристава, сборщика налогов или вербовщика, которых в одних случаях можно было подкупить, а в других – нет. Кроме них, единственным посредником между крестьянами и внешним миром был местный помещик, который часто выступал и в качестве вербовщика, действуя лично или через управляющего. Наконец, он же являлся главой местной власти, судьей и сборщиком налогов.
С шестнадцатого по начало девятнадцатого века Российская империя представляла собой, по стандартам того времени, чрезвычайно эффективное государство. Скелет этого государства составляли отношения типа клиент-патрон, где помещик (добрый или злой – это уж как повезет) выступал в качестве патрона, и крестьяне – в качестве клиентов. Эти отношения сохранялись в значительной степени и после отмены крепостного права в 1861 году. Институты гражданского общества, такие как суды, выборные земства и так далее, были укоренены слабо. На практике, их деятельность протекала сложно и неровно.
Следовательно, к 1917 году Россия не была нацией ни в гражданском, ни в этническом смысле. Изменилась ли ситуация с возникновением Советского Союза? По крайней мере, одна характеристика указывает на то, что Советский Союз был безусловно менее русским, чем его предшественница – Российская Империя. В его названии не содержалось никакого указания на Россию. СССР создавался как рассадник интернационального социализма и таким образом прекрасно обходился без географических или этнических коннотаций. Более того, на раннем этапе своего существования, новое государство целенаправленно способствовало расцвету нерусских национальностей, закрепляя за ними территории с этническими названиями (Украинская Советская Социалистическая Республика, Башкирская Автономная Советская Социалистическая Республика, и так далее), подготавливая местные кадры для управления этими республиками и используя национальные языки в образовании, пропаганде и культуре. Таким образом, многие языки, ранее существовавшие на уровне разговорных диалектов, были наделены полной грамматической структурой и литературными формами.
Валерий Тишков, который в течении определенного срока был министром национальностей при Ельцине, назвал происходившее в первые годы существования СССР “этнической инженерией”. Этнографов отправляли в регионы для сбора данных о языке, религии, обычаях, экономике, племенных связях и так далее, рассматривая эту информацию как “сырье” национальности, в некоторых случаях – искусственно создавая (“инженируя”) национальности на месте существовавших племенных конгломератов.^[4]
Итак, старые нации находились в процессе консолидации, новые нации создавались на глазах, а что же происходило с русскими? Русско-американский историк Юрий Слезкин довольно остроумно обрисовал их положение. Он сравнил Советский Союз с коммунальной квартирой, в которой каждая национальность получила свою комнату и начала свою собственную жизнь. Русские же заняли коридор, кухню и ванную комнату: они управляли всем и мешались у всех под ногами, не имея собственного угла.^[5]
Владимир Жириновский, хотя и в иной форме, выразил схожие чувства в своей автобиографии. По его мнению, русские безусловно являются жертвами. Социальные потрясения двадцатого века означали, что “[в]сю нацию посадили на колеса. Весь русский народ – на повозке, дребезжа по проселочным дорогам, по ухабам... Но разрушили семьи, все устои, потеряли архивы, родственные связи.” Старый русский военный городок Верный стал Алма-Атой в Автономной Казахской Республике, которая превратилась затем в Казахскую Советскую Социалистическую Республику, чтобы в конце концов стать независимым государством Казахстан, в то время как проживавшие там русские были ущемлены по сравнению с казахами в вопросах трудоустройства и жилья.^[6]
И тем не менее отметим, что Советский Союз сделал достаточно много для укрепления чувства русской национальной идентичности. Во-первых, коммунистический проект был окрашен в отличительно русские тона. Интернационалистское мессианство может считаться русской особенностью, истоки которой уходят корнями в пятнадцатый-шестнадцатый века, в идею Москвы – Третьего Рима, второго Иерусалима, центра единственного праведного христианского царства (после падения Константинополя и его занятия турками), избранного Богом для того, чтобы принести истинную веру еретикам и неверным. Власти имперской России всегда относились к этой концепции с легким опасением, может быть потому, что она предполагала превосходство церкви над государством. Но идея жила и находила понимание среди духовенства и масс. Подавленная имперским государством, эта идея проявлялась в виде популярной эсхатологии, которая в девятнадцатом веке оформилась в мессианский социализм. Этот мессианизм исповедовали Бакунин, деятели Народной Воли, а позднее и Ленин.
Идеал социально-экономического эгалитаризма, воплотившийся в официальной идеологии советского государства, тоже имел отличительно русские признаки. Взаимозависимость, которую местные общины вынужденно культивировали из-за географических и климатических особенностей России, в течение столетий превратилась в привычку и породила ментальность, характеризующуюся подозрительным и неодобрительным отношением к проявлениям явного богатства и явной бедности. В деревенской общине эгалитаризм поддерживался с помощью широко распространенного обычая периодических переделов обрабатываемой земли между крестьянами. Однако в царской России эгалитаризм никогда не становился официальной доктриной. Советский Союз, название которого происходит от названия революционных коммун (советов) 1905 и 1917 годов, напротив, превратил эгалитаризм в идеал. Несмотря на то, что Сталин официально осудил его в своей знаменитой речи 1931 года, объявив “мелкобуржуазным предрассудком”, эгалитаризм оставался близок сердцам народных масс. Опросы эмигрантов послевоенного поколения – людей, в целом недружелюбно настроенных по отношению к советскому государству, – показывают, что советская система социального обеспечения широко ценилась населением.^[7] Таким образом, идея мессианской империи, которая в один прекрасный день создаст гармоничное и эгалитарное человеческое сообщество, была неотъемлемой частью русской традиции.
Важно обратить внимание на то, что статус великой державы был русским понятием, которое может быть легко отделено от мессианской идеи. Советский Союз по своей территории почти совпадал с Российской Империей, и большинство советских лидеров, особенно после середины 1930-х годов, были русскими. Русский был языком государства и вооруженных сил, языком межнационального общения. В ходе пятилеток русские специалисты и простые рабочие в большом количестве расселялись в нерусских регионах. Они не представляли “расу хозяев”, как например, британцы в Индии, но тем не менее, они являлись постоянным напоминанием о том, что в Союзе доминировали русские. Я вспоминаю, как в 1990 году на улицах Тарту мой попутчик, ярый эстонский националист, презрительно бросал слово “оккупанты!” вслед каждому прохожему, напоминавшему русского или одетому в форму Советской Армии.
Несмотря на подобное отношение, благодаря русскому присутствию во многих нерусских регионах у местного населения сформировалось самосознание, которое можно назвать скорее российским, чем русским. Уже в девятнадцатом веке некоторые русские, в частности, Достоевский и пылкий журналист Михаил Катков, утверждали, что Россия – это своего рода супранация, избранная историей для того, чтобы ассимилировать и способствовать расцвету многих национальностей, при условии, что эти национальности ограничатся чисто культурным и языковым аспектом, признавая право России на государственный контроль. В царской России это не реализовалось, но можно сказать, что коммунисты, располагая системой массового образования, сетью пропаганды и послушными средствами массовой информации, добились успеха там, где Каткова постигла неудача, и сумели дать якутам, башкирам и даже большинству украинцев чувство национальной идентичности, которое растворялось в русско-советской государственности.
И пятилетки, и Вторая мировая война способствовали подобной русификации: пятилетки – постольку, поскольку их целью были модернизация и усиление империи перед лицом враждебно к ней относившихся развитых стран. Как сказал, вспоминая тридцатые годы, писатель Константин Симонов, “мысли о Красной Армии и пятилетке связывались воедино капиталистическим окружением: если мы не построим всего, что решили, значит, будем беззащитны, погибнем, не сможем воевать, если на нас нападут...”^[8]
Вторая мировая война усилила этот эффект. Советские идеологи учили, что любая будущая война в которую вступит СССР, будет классовой войной, что она будет вестись на территории врага, что пролетариат вражеской страны сбросит власть своих угнетателей и будет приветствовать своих освободителей. В силу этих причин, будущая война представлялась относительно бескровной и быстротечной. Разумеется, ничего подобного не произошло. Вместо этого началась оборонительная война, стоившая невероятно дорого. Но главное, эта война была войной национальной, в которой в качестве врага выступали немцы, а не империалисты. Победа в этой войне создала психологические основания для создания советской нации на основе полиэтничной российской культуры. К концу сороковых годов СССР превратился в огромное сложносоставное национальное государство примерно того же типа, который столетиями формировался в Китае.
В немалой степени это превращение было результатом усилий советской культурной и образовательной системы по сокращению разрыва между элитами и массами, который существовал в Российской Империи. Прежде всего я имею в виду русских, хотя это утверждение верно и для нерусских. Советское образование сделало грамотными практически всех, научило всех русскому языку и культуре, основанной на политизированной версии старой культуры имперского периода (от попыток создания новой пролетарской культуры отказались довольно быстро). Таким образом, русский язык стал стандартом для всех классов общества, ассимилировав большое количество оборотов, которые ранее не являлись литературными, поскольку ассоциировались с определенным регионом либо низким социальным положением. Армейские казармы, стройки, коммунальные квартиры и исправительно-трудовые лагеря функционировали как своего рода пункты обмена языковой валюты, заставляя людей приспосабливаться к языковым формам, с которыми им вряд ли пришлось сталкиваться до 1917 года. В конце концов, эти процессы проникли даже в литературу: народная речь стала литературной нормой.^[9] Я вспоминаю шок, который испытал, читая Солженицынский “Один день из Жизни Ивана Денисовича” вскоре после публикации этого произведения в 1962 году. Студент последнего года университета, воспитанный на Толстом и Чехове, я считал, что достаточно хорошо понимаю русский. Тем не менее, Солженицын шёл туго – сказать по правде, я даже спрашивал себя, уж не написан ли этот текст по-украински или по-болгарски, настолько активно в литературном языке того времени было заимствование простонародных оборотов.
Аналогичным образом рождалась новая массовая культура. Люди различного социального происхождения пели те же песни, слушали те же радиопередачи, смотрели одни и те же кинофильмы и эстраду. Довольно много времени потребовалось для того, чтобы вновь установленные праздники, по преимуществу – атеистические, заслужили всеобщее признание и заменили традиционные религиозные праздники. Но в конце концов, особенно после Второй мировой войны, и праздники стали общими для всех классов общества.^[10]
И тем не менее, национальное государство не возникло. Напротив, через несколько десятилетий Советский Союз распался по национальным линиям и границам, созданным самими советскими лидерами, учредившими этнические республики в 1920-х годах. Что же произошло, в чем состояла проблема?
Отчасти она заключалась в том, что многие советские национальности, по историческим причинам, не приняли идеологему “Россия – старший брат”. Особенно активно в этом смысле вели себя недавно ассимилированные прибалтийские нации, – Эстония, Латвия, Литва, а также западная Украина, которая в разные периоды входила в состав Габсбургской Монархии, Польши, но никогда, вплоть до 1939 года, не была частью России. Кроме того, Россию в качестве “старшего брата” не признавало несколько северокавказских народов, тех, кого Сталин выбрал для массовых депортаций в конце войны, прежде всего – чеченцы. Грузины, вероятно, мирились с русско-советским преобладанием до тех пор, пока Сталин – грузин по происхождению – руководил страной.
Вдобавок некоторые советские способы ликвидации культурных барьеров оказались чрезвычайно жестокими. Они, может быть, и развивали этническое единство, но при этом препятствовали возникновению чувства гражданской национальности, чувства принадлежности к единой гражданской нации. Отменив крестьянскую общину, мир, и практически разрушив русскую православную церковь, советское государство подорвало самообновляющиеся источники старой массовой народной культуры. Государство уничтожило демотические институты и традиции, тем самым расчистив путь для превращения культуры элиты во всеобщую норму. Эта норма проводилась в жизнь через систему образования, пропаганду и средства массовой информации. Сегодня у русских есть более или менее единая культура, хотя от неё и “попахивает” свежевспаханной землей. При отсутствии единой гражданской культуры, эта новая общая культура только до определенной степени способна создать ощущение принадлежности к единой нации.
Одним словом, мне кажется, что подобно тому, как это случилось в Российской Империи, фундаментальной причиной распада Советского Союза стало отсутствие гражданских институтов, в которых нашла бы выражение возникавшая межэтническая солидарность. Коммунистическая партия управляла посредством номенклатуры, которая являла собой обновленную, централизованную и систематизированную версию отношений патрон-клиент, некогда цементировавших царскую Россию. Номенклатурные боссы цеплялись за предоставленную им системой монополию на власть, не оставляя места для создания какой бы то ни было формы гражданских институтов. Несмотря на переполнявший их идеализм победы, возвращавшиеся с фронта солдаты Второй Мировой обнаруживали, что для них в послевоенном обществе нет места, что начальство, получившее все награды, относилось к ним как к подданным, в лучшем случае – как к зависимым клиентам, но не как к гражданам.^[11]
Более того, несмотря на значительную роль, которую играл нерусский национализм в распаде Советского Союза, решающим фактором здесь все же послужили амбиции номенклатуры в нерусских республиках. Со смешанным чувством оцепенения и осознания открывающихся возможностей наблюдала эта номенклатура за размыванием власти Коммунистической партии. С одной стороны, безвозвратно уходила в прошлое автоматическая поддержка Москвы в случае любого кризиса. С другой стороны, местная номенклатура получила возможность превратиться в лидеров международного масштаба, играть на мировой арене свою, независимую роль. В 1992 году Валерий Тишков сопровождал Мирчу Снегура, тогда президента только что получившей независимость Молдавской республики, из аэропорта в роскошную резиденцию на Ленинских Горах в Москве, использовавшуюся для размещения приезжавших глав государств. Снегур сказал Тишкову: “Вы знаете, раньше нас бы и к воротам не подпустили, а теперь относятся как к настоящим людям!”^[12]
“Относятся как к настоящим людям” – странно, что высшие чиновники Советского Союза признаются в наличии подобного чувства! Это означает, что советская система не смогла сформировать соответствующее гражданское чувство даже у тех, кто находился непосредственно у верхушки пирамиды власти.
Сегодня ситуация изменилось, но не полностью. Нельзя сказать, что в современной России нет гражданских институтов. Есть конституция, существенная свобода слова, избранные президент, парламент, местные собрания. Более того, люди участвуют в выборах. И все же русские не ощущают эти институты своими. С достаточной долей правомерности они подозревают, что эти институты используются для установления новых, пост-советского стиля, отношений патрон-клиент.
В любом случае, на каких основаниях и в каких границах должна создаваться новая Россия? Русские все ещё глубоко расколоты по этому вопросу, имеющему фундаментальное значение для любого национального государства. В широком смысле, сегодня существует четыре способа определения “русской нации”.
1) В терминах имперской миссии России, как создательницы и правительницы великой полиэтничной евразийской империи. У этого взгляда самые твердые исторические основания. Его проповедовали в девятнадцатом веке Данилевский, Катков и Достоевский. Именно этот подход был практической (хотя это и отрицалось на теоретическом уровне) целью советской национальной политики. Этот взгляд пережил возрождение в период распада Советского Союза, особенно ярко проявившись в работах Льва Гумилева, оригинала-этнографа, который был облачен в венок мученика как сын поэтессы Анны Ахматовой и бывший обитатель Архипелага Гулаг. Более того, Коммунистическая партия под руководством Геннадия Зюганова отказалась от идеологических заветов советского периода и с воодушевлением восприняла эту версию российского национального будущего, пытаясь оформить союз со своим прежним врагом номер один – Русской Православной Церковью.
Главная проблема с этим подходом состоит в том, что трудно представить себе независимые республики Евразии, за исключением, может быть, Белоруссии, добровольно подчиняющиеся ведомой Россией конфедерации, даже если эта последняя будет децентрализована. Настолько же трудно представить себе население России, у которого есть воля или армия, чтобы вынудить их к такому присоединению.
2) В качестве альтернативы, можно представить себе Россию как сообщество восточных славян. Такой подход предполагал бы гораздо более ограниченную реинтеграцию Советского Союза, по сути, только Белоруссии, Украины, и Северного Казахстана. Подобная реинтеграция произвела бы страну, гораздо более близкую к тому, что мы обычно понимаем под термином “национальное государство”. Этот взгляд активно выражает Александр Солженицын, который увидел слабости Советского Союза раньше, чем многие из нас. Пожалуй, многие коммунисты согласились бы с этой программой, признавая, что их программа-максимум нереалистична. Трудность состоит в том, что даже эту урезанную, полу-имперскую версию русского национализма реализовать не легче, чем полную версию. Она может подойти белорусам, но вызовет крупный международный кризис вокруг Казахстана. Да и трудно представить себе западных украинцев, добровольно принимающих такой ход событий.
3) Возможно, нам следует рассматривать русских как сообщество русскоязычных людей? Конгресс Русских Общин, с которым был связан Александр Лебедь во время парламентских и президентских выборов 1995-1996 годов, разделяет подобный взгляд. Он не обязательно предполагает реинтеграцию всех русских в одном государстве, скорее, он требует признания права Российской Федерации выступать в качестве представителя всех русских, где бы они не жили. Неудивительно, что другие республики бывшего СССР не готовы предоставить иностранному государству подобные права, и, за исключением Таджикистана и Туркменистана, ни одна республика не предоставила своим русскоязычным гражданам двойное гражданство с Российской Федерацией.
4) Наконец, мы можем рассматривать русскую нацию как состоящую из граждан Российской Федерации. Этот подход предполагает гражданское понимание национальности, которое противоречит традициям России, но использовалось в качестве официальной политики правительством Российской Федерации, хотя и не очень последовательно. Наиболее интеллектуальным выразителем этого взгляда в течении долгого времени является Валерий Тишков, нескольких месяцев в 1992 году возглавлявший Государственный Комитет по делам национальностей, а сейчас возглавляющий Институт Этнографии Российской Академии Наук.
С этой версией также возникает достаточно проблем. Исторически, она очень слаба. Нынешние границы Российской Федерации возникли более или менее случайно всего лишь несколько лет назад, когда распался СССР: по сути, это то, что осталось после отделения республик. Кроме того, ситуация осложняется наличием этнически названных республик на территории России – Татарстан, Башкортостан, Якутия, и так далее. Чечня представляет собой особый случай, который драматизирует проблему. Общее гражданство Российской Федерации, не отмеченное этническими маркерами, уравняет полномочия глав этих республик с полномочиями губернаторов Рязанской или Тверской областей.
И все же мне кажется, что именно эта версия российской национальности имеет все шансы быть принятой. В истории есть много примеров, когда границы нации устанавливались в результате игры фортуны. С течением времени (признаемся, долгого времени, несколько десятилетий, по меньшей мере), люди просто привыкают и приспосабливаются к этим границам. Россию можно представить как составную нацию. Скажем, Великобритания в течении почти 300 лет представляла собой такую нацию, когда жители Уэльса, шотландцы, и даже многие ирландцы довольствовались участием в государстве, в котором доминировали англичане. Исторические основания для подобного межэтнического сосуществования в России благоприятны, поскольку большинство нерусских этнических групп в Федерации входили в состав России по меньшей мере в течении 200, в некоторых случаях – более чем 400 лет, и стали неотъемлемой частью российской политической и культурной ойкумены.
Правительство Ельцина склонялось поочередно то к одной, то к другой версии российской национальности. Сегодня символы государственности включают в себя серп и молот вместе с двуглавым орлом, а мавзолей Ленина и вновь отстроенный храм Христа Спасителя являются официальными местами паломничества. В то же время, никак не могут решить, что же будет национальным гимном. В 1996 году, как бы осознавая несостоятельность своей национальной политики, Ельцин призвал интеллектуалов заняться выработкой новой “национальной идеи”. Насколько я знаю, они не достигли большого прогресса.
В то же самое время большинство образованных русских, скорее всего, считают, что язык и культура в основном определяют принадлежность к нации. Этот язык и эта культура, распространенные на все население советской системой образования, оставались довольно стабильными, в то время как государства, идеологии, границы и даже национальные истории менялись с головокружительной быстротой. Основной упрек сегодняшней интеллигенции режиму Ельцина состоит в том, что этот режим ничего не сделал для защиты культуры, образования и науки от разрушительного воздействия свободного рынка. Советский режим, который ценил интеллектуалов постольку, поскольку ценил идеологию, сегодня ассоциируется с ушедшим золотым веком.
Кода в середине 1960-х годов я начал регулярно посещать Советский Союз, я обнаружил там интенсивную и увлекательную литературную жизнь. Казалось, русские интеллектуалы компенсировали ограничения советского режима уходом в мир интенсивных межличностных отношений, окрашенных наукой и литературой. Разумеется, мои впечатления субъективны – я был исследователем и студентом, желавшим подробнее изучить историю и очень заинтересованным в том, чтобы встретить людей, которые могли ввести меня в мир великих русских писателей двадцатого века. Тем не менее, я не думаю, что мои впечатления совсем уж нетипичны. Вне зависимости от реальных достижений и неудач советской системы, она научила русский народ читать. Более того, она осуществила эту программу на основе политизированной версии старой имперской культуры. Это означало, что русские к культуре относились серьезно, и под своей собственной культурой они понимали не столько продукцию синтетического соцреализма, сколько великие творения девятнадцатого и начала двадцатого веков, даже если они и не всегда совпадали с официальной идеологией. Примерно так же христианский джентльмен Викторианской эпохи воспитывался на языческой классике Греции и Рима, несовместимой с духом его собственного времени. Более того, при отсутствии стабильной национальной или гражданской идентичности, образованные русские вкладывали свои надежды в литературу, в главного носителя воображаемого национального сообщества.
Мне казалось, что два писателя постоянно находились в центре разговоров, воплощая в себе то, к чему русские обращались, чтобы понять свою ситуацию и судьбу своего народа. Прозаик Федор Достоевский и поэт Осип Мандельштам – вряд ли можно найти двух писателей, более различных, чем эти литературные фигуры. Даже этническое происхождение у них было разным.
Достоевский широко известен, и я не буду подробно на нем останавливаться. Русские всегда выделяли его как писателя с глубоким знанием человеческой психологии. Достоевский был близок своим пониманием человеческого страдания и своей православной религиозностью. Кроме того, он достиг того, чего не смогли добиться государство или церковь его времени: он предложил образ России, у которой есть своя миссия в мире. В контексте Европейской науки, материального прогресса и национального государства он заново сформулировал средневековую идею “святой Руси”. Он проповедовал, что Российской Империи судьбой предусмотрено сыграть великую и спасительную роль именно в силу смирения и страдания народа. Русские – это “боголюбивый народ”, они отмечены стигматами Христа в большей степени, чем любая другая нация, и именно поэтому они способны воспринять и ассимилировать культуры других народов не подрывая их, а напротив, предоставляя им все возможности для расцвета. Во время русско-турецкой воины 1877-1878 годов Достоевский проповедовал, что русские покорят Константинополь – Второй Рим, и установят царство вечного мира в Европе. Можно себе представить, что это послание, даже если из него и не вытекает практической политики, привлекает многих в стране, стремительно шагнувшей от обязательного атеизма в новый и ошеломляющий мир, потеряв при этом былую государственную мощь.
Вторым автором, которого по моим наблюдениям, постоянно обсуждали и вспоминали в последние советские годы, был поэт Осип Мандельштам. Он отличается от Достоевского практически во всем. Лишь одно объединяет их: проповедь величия, основанного на слабости. Видение Мандельштама было чисто культурным. Если русская культура существовала на окраине европейской, Мандельштам находился на окраине окраины. Он был сыном еврейского торговца кожами, рожденным в Варшаве – даже не собственно в России, а в Польше. О культуре своего отца Мандельштам однажды сказал: “У отца совсем не было языка, это было косноязычие и безъязычие. Русская речь польского еврея? – Нет. Речь немецкого еврея? – Тоже нет… – Это было все, что угодно, но не язык, все равно – по-русски или по-немецки.”^[13]
Тем не менее, семья переехала в Петербург: “безъязыкий” отец Мандельштама оказался достаточно успешным предпринимателем для того, чтобы попасть в первую купеческую гильдию – иначе, будучи евреем, он не смог бы получить разрешение на поселение за пределами черты оседлости. Он также должен был достаточно хорошо представлять себе значение культуры, поскольку своего сына он отправил в престижную школу – Тенишевский лицей. Там Осип получил доступ к классической культуре Греции и Рима и к современным культурам Франции и Германии.
Когда Осип начинал свою литературную карьеру, ведущим литературным течением был символизм, который рассматривал поэта как пророка, имеющего доступ в мир оккультных духовных истин, лежащих за пределами мира явлений. Мандельштам отвергал загадочные доктрины символистов. Он также отвергал их апокалиптические и мессианские претензии, веру в то, что их пророчества указывают приближающуюся великую катастрофу или великое откровение, которые откроют путь для новой жизни и новой формы сознания. Символисты, жаловался Мандельштам, были “плохими домохозяевами”, в том смысле, что они мало ценили тот мир, в котором они жили здесь и сейчас.
В этом и состояло вдохновение искусства Мандельштама – желание сделать сегодняшний, реальный мир обитаемым. И добиться этого, несмотря на дезориентацию, на культурную бездомность, порожденную в начале двадцатого века сначала модернистским движением, а затем Первой мировой войной и российской революцией. “Европеизировать и гуманизировать двадцатое столетие, согреть его теологическом теплом, – вот задача потерпевших крушение выходцев девятнадцатого века, волею судеб заброшенных на новый исторический материк.”^[14]
Мандельштам, парадоксально, обладал некоторыми преимуществами для выполнения этой задачи, преимуществами, которых были лишены те, кто чувствовал себя более уверенно в центре одной из главных культур Европы. Он происходил, как я уже сказал, с окраин окраины. В окружении, в котором все находится под вопросом, те кто ущемлен и лишен наследия, кто пришёл снизу, имеют по меньшей мере равные, а может быть и большие шансы сориентироваться на местности, для которой нет карт, и обнаружить вехи, которые могут вернуть человеку утраченный смысл его существования. Добавим к этому, что мандельштамовская окраина была, на самом деле, древней и утраченная осью, ведь еврейское наследие лежит у основания выдающейся европейской традиции – христианства, а русская форма христианства, восточное православие, безусловно не менее почитаемо, чем Римское католичество, которое, казалось, обладает всеми культурными преимуществами.
Отсюда и вытекает особенная роль Мандельштама, особенная русская роль, своего рода миссионерский культурный империализм. Со своей русско-еврейской перспективы он стремился ассимилировать европейскую культуру и сделать её богатства доступными для всех угнетенных и дезориентированных современного мира. В то же самое время, он действовал как аутсайдер. Одним из его героев был Франсуа Вийон, преступник, заключенный и изгнанник Франции пятнадцатого века. Другим был Данте Алигьери, тоже многолетний изгнанник, поэт, которого Мандельштам, справедливо или нет, считал человеком угнетаемым внутренним страхом, внутренним разночинцем, преодолевающим врожденную неловкость внутренним ритмом, и использующим необработанный разговорный флорентийский диалект вместо латыни – международного языка средневековой культуры.^[15] В последние годы Мандельштам писал стихи о Чарли Чаплине, типичном “маленьком человеке”, прямом и нежеманном, жертве гипертрофированных и механических форм жизни двадцатого века.
В творчестве Мандельштама мало реальной политики, мало того, что могло бы помочь русским ориентироваться в мире после окончания холодной воины, в мире, где их роль стала менее ясной, а влияние резко сократилось. И все же важно помнить, что подобные образы занимают серьезное место в воображении русских. Существует отдаленная связь между мирными, гуманными воззрениями и надеждами Мандельштама и бурным политическим клоуничаньем Жириновского, это – ощущение великой державы, культурной и политической, чьи амбиции безграничны, а их основаниями служат слабость и смирение.
Преследуемый империей, разрываемый на части трагической памятью истории и грандиозными политическими доктринами, русский народ едва приступил к сбору материала, из которого он мог бы создать национальное государство. Некоторые предпосылки уже наличествуют: общая культура и костяк демократической политической структуры, пока ещё не покрытый мускулатурой. Я считаю, что при наличии нескольких десятилетий мира русские смогут что-то из этого сделать. Но в настоящий момент, они ещё довольно далеки от того, что мы обычно понимаем под термином национальное государство.
Есть одно особое основание для надежды, и оно состоит в том, что большинство русских, как я уже сказал, определяют национальность в основном в терминах языка и культуры. Эта тенденция охлаждает тот воинственный, милитаристский национализм, который в последние годы проявили, в частности, сербы. Различные группы нео-казаков оказались не очень убедительны в их самопровозглашенной роли воинственных русских патриотов, защищающих границы России и готовых придти на выручку угнетенным “судетским” русским по другую сторону этих границ.^[16] Соответственно, перспективы развития мирных отношений между Россией и её соседями гораздо оптимистичнее, чем между бывшими Югославскими республиками.
Если и есть что-нибудь, что российское правительство могло бы сделать для поддержки этой тенденции и для развития гражданского мира и национальной солидарности, так это инвестировать крупные ресурсы в культуру, образование и науку, к которым правительство относилось с таким пренебрежением в последние годы. Джордж Сорос сделал немало в этом направлении: если бы один или двое ведущих российских финансовых магнатов смогли последовать его примеру и инвестировать таким образом в мирную и гражданскую российскую национальность, они много бы сделали для уверенного экономического роста и развития гражданского общества. И тогда мускулатура начнет появляться на костяке, и мы сможем серьезно говорить о российском национальном государстве.