Записано 9-го ноября 1928 года

Когда не ведешь дневника день за днем, трудно записы-вать. Невольно хочется расположить события в каком-нибудь порядке, придать всему этому литературный вид, а когда нет основного стержня, связующего отрезки времени, события расползаются и падают, существуют сами по себе, отдельно и, может быть, лишь на большом протяжении они сложатся и дадут цельные куски. Так и сейчас, вот не писал дней десять, событий много, а все катятся, как картошки, в разные стороны. А ведь время шло и жизнь проходила. Мне всего больше на свете жаль всегда ушедшей жизни. Уходит жизнь, уходят люди, все пропадает, пе-рекатывается через меня, а я сам остаюсь и тоже уйду, тоже исчезну, и даже не столько страшно становится, что исчезнешь, сколько страшен процесс перехода, превращение в исчезновение. А время, время исчезает без следа. Остаются лишь воспоминания от того, чем жил и горел. И когда начнешь их перелистывать, кажется все это так мелко, так мизерно, серо. А ведь это бы-ла моя жизнь. Я знаю, жить можно изумительно, а вот не попаду никак на полку, на нужную точку, откуда люди живут, и хожу по-этому неприкаянным. Смотрю, а кругом меня все серость, день за днем, нынче, как вчера. И черт их разберет, иногда про людей читаешь, как будто они творили гигантские дела, а вот встретишься, посмотришь, ну, серенькие, обычные, маленькие. Раза два видел я Антонова-Овсеенко.^[1] Обедал и ужинал с ним у Канатчикова.^[2] Ну, вот этот Антонов-Овсеенко, ведь первый в Октябре ворвался в Зимний, первый арестовал Временное Прави-тельство, ведь в Октябре-то этот плюгавенький человечишко, худенький, маленький, с острым носиком, с прямой скобкой длинных волос стал один посреди разъяренной ватаги матросов и взятых в плен на телеграфе юнкеров, один овладел стихией, даровав жизнь сотне юнкеров, наряду со взятием в плен Вре-менного Правительства вписал в свою биографию лучшую страни-цу революционера, пощадившего взятых в плен врагов, рисковавшего жизнью своей для спасения жизни белогвардейцев. И как-то не верится, что вот этот маленький человек делал такие подвиги, что у него огромная сила воли, что провел он на фронте гражданской войны ряд лет, как первый начальник воинских сил революции. У него мегера-жена, она его держит под каблуком. Сам он не производит впечатления силы, правда, говорит с апломбом, решительно. Массу видел, от октябрьских боев под Зимним до бесед с премьер-министром Чехии, от быв-шего прапорщика до посла – огромная дорога. Он хорошо знает Европу. Его рассказы о том, как готовят против нас войну, поражают осведомительностью и резкостью суждения. А в то же время этот бывший троцкист и личный друг Троцкого в разгово-ре подчеркивает, что, приехав в Россию, он достал заявления Троцкого Коминтерну^[3] – не нелегальным путем, а это ему дали в Центральных органах партии. И, по-видимому, и там, где читал он эти заявления, он их характеризовал не менее резко, чем характеризовал их в моем присутствии. Недаром позавчера ве-чером Могильный^[4] в разговоре (есть такой секретарь у Молотова) говорил мне о том, что Антонов-Овсеенко окончательно пришел к нам. Теперь его из Чехии двигают дальше на новый дипломатический пост. Что же, искренне или головою Троцкого, а идет вперед. Ведь как будто бесстрашному когда-то и через десять лет не должен бы заглянуть страх в глаза. Ну, тогда значит, меняются люди. Поговорили мы с ним о театре. Побегал он уже повсюду. Видел и “Разлом” и “Бронепоезд”.^[5] Немножко заикнулся и о политике. Не очень-то он гнет налево, перебар-щивают у нас с левизной. Это странная черточка у всех оппо-зиционеров – от оппозиции они все шатнулись направо. Видел другого, начальника Роста и Тасса.^[6] Старый и толстый еврей Далецкий,^[7] черт его знает, какая у него настоящая фамилия. И тоже с осторожностью, от левых вопросов более гнет направо. Несколько раз встречал я его, неинтересное впечатление. Тоже хорошо знает международную политику, знает массу людей, ви-дывал виды. А занимается тем, что довольно грубо ухаживает за дамами, сплетничает о товарищах и не говорит ничего пут-ного. Черт их знает, нет интересных людей. А уж если от наших партийцев перейти в беспартийное море, ну, там сов-сем можно пропасть. Вот уже где серая скука. Несколько раз рассматривал хваленую Жизневу – кинодиву.^[8] Во всех журналь-чиках ее портреты и на сцене и в кино, а в общем, в общем несомненно талантливая, только уж очень необразованная женщина и примитивна до крайности, несмотря на все свои таланты. Был как-то у нее, засучивает рукава и показывает руки, почти что до плеч, а самой под тридцать. От природы не глупая, только очень туго доходит до самых простых ве-щей, все от отсутствия образованности. Захотела учиться, послал ей студента. Позанималась два дня и студента прогнала. Говорит, студент ничего не знает. А студент из моего семинара, уверяет, что она даже четырех действий арифмети-ки не знает. Она и не скрывает, но говорит, что знать ей нужно, как бегает автомобиль и почему электричество светит. Одним словом, нет настоящей тонкой культуры. Если сравнить ее, например, с Мансуровой из Вахтанговского театра,^[9] то та, конечно, культурнее и тоньше, а в этой плебейское нутро. Оно и вывозит ее, давая возможность разбираться в обстоя-тельствах. А кругом поклонники таланта. Вот уже, можно ска-зать, картина. Один инженер при мне серьезно утверждал, что трудовая интеллигенция это не мелкая буржуазия, а что-то такое непонятное, что скрывал он под термином трудовая интеллигенция. А другой партиец, инструктор Союза работни-ков искусства, доказывал, что театр будущего – не МГСПС^[10] и театр Революции,^[11] а Художественный театр,^[12] в котором растет новая молодежь. Совершенно не понимал человек проблемы воспроизводства и с умилением рассказывал о том, как справ-ляли юбилей Художественного театра. Ну, этот хотя все-таки как будто что-то соображает. Да, серые люди кругом. Был я позавчера поздно вечером на одной вечеринке. Собрались человек пятнадцать каких-то серых людей мужчин и женщин и жен еще более серых. И среди них в красной кофте жена Ды-бенко.^[13] Сколько у него было таких жен. А эта типичная полко-вая дама, здоровая, немножко в стиле Кустодиевских красавиц, груба как лошадь, занимается только фокстротом, охотою и игрою в городки. Для чего такие женщины существуют на све-те? Разве только для удалых командиров. Ну, это бы еще ни-чего. Самое интересное общий [***].^[14] Большой стол, пирог, закуски, вина, по большей части простые, муската всего лишь одна бутылка. Довольно подвыпивший хозяин, силь-но клюнули и некоторые гости. Но это бы все еще ничего – выпить можно в компании, а главное, никак не могут оторвать-ся от стола, как будто не то сто лет не ели, не то обычно едят такую дрянь, что пирог с саго уже кажется необыкновенным деликатесом. Пьют и жрут, жрут и пьют, а хозяйка бе-гает вокруг стола и прямо истерически кричит: ешьте и пейте! А в виде сверхлюбезности обещает взять плетку и лупить тех, кто не пьет и не ест. И меня пробовали накачать и напич-кать. Я говорю, ну зачем столько есть, а что же, говорит, больше делать, как не есть. Поели, попили, потом немножко побренчали, потанцевали. Кто-то пьяный отлеживался в со-седней комнате. Ну, я не выдержал и сбежал, а они там, ка-жется, часов до пяти колобродили. Вот советская интеллигенция. Это быт внутри, а снаружи зато у нас все, можно ска-зать, торжественно и чинно. 25-го октября праздновали юби-лей Покровского.^[15] Заняли целую залу в Консерватории. Все торжественно и с большой помпой говорили речи о культуре, о классах, о борьбе с буржуазной идеологией – одними словом, высокореволюционные вещи. А на практике тот же самый Пок-ровский в Ранионе настоял на том, чтобы оставили председа-телем Петрушевского, оставили членом коллегии Волгина и тем самим привел нас к моральному поражению, потому что для Института Истории не в том соль, чтобы перебить вывеску, и не в том соль, кто будет председателем, а в том, чтобы добиться морального перевеса, сломать морально буржуазную про-фессуру. И когда после целого ряда литературных кампаний, после созывов фракций, после бесчисленных разговоров о Петрушевском и против Петрушевского, все же Петрушевского оставляют, – это морально наше поражение, а его выигрыш. В усло-виях Раниона это означает, что морально буржуазные идеологи будут чувствовать себя тверже и устойчивее, будут более энергично бороться за молодежь и за свое воспроизводство. Оставле-ние при таких условиях Волгина означает нравственное оправ-дание ему, поддержку его, означает, что мы капитулируем и под покровом громких фраз стоим на месте. Морально от этого выигрывает лишь буржуазия. Это объясняется тем, что верхи нашего аппарата при всех своих разговорах и борьбе настолько подвержены аппаратной инерции, что двигаться им трудно. Для них Волгины, с которыми они сидели уже десять лет, все же бли-же и лучше неизвестных нас, которые могут прийти на смену. Я думаю, что это отражение общего настроения в стране. Гово-ря о напоре, о курсе налево, страшно трудно преодолевать инерцию аппарата, а вслед за ней и противодействие враждеб-ных нам классов, пытающихся использовать в своих целях аппа-рат. Это, несомненно, страшно сказывается в крестьянских райо-нах, в низовых звеньях советского аппарата. Октябрь, несомненно, стал общенациональным дном и общенациональным праздником, 7-го ноября, как всегда, текли колонны на Красную Площадь, пестрели знаменами, повязками и сверкали штыками, тащили фигуры. Мне бросилось в глаза два момента в этой толпе: во-первых, одежда. Одеты все однотонно, почти что одинаково. Контрастов во внешнем виде толпы не имеется. Все приблизительно как будто имеют одинаковые ресурсы на одежду и все одеты не плохо, средне одеты, не роскошно, но без заплат, не в старых, а по большей части в новых, Гумовского производства костюмах. И другая черточка из другого – колонны и толпы народа на улицах состоят преимущественно из молодежи. Людей старых, людей, имеющих за 40 лет, нет или, вернее, очень мало в толпе, а большое количество маленьких детей, грудных, едва ходящих, ну, лет 3, 4, 5, и масса молоде-жи и людей среднего возраста. Цвет нации приветствует Октябрь. Те поколения, которые уже выросли при Октябре, они заполняют колоннами улицы и несут знамена на красную Пло-щадь. Эта характерная черточка говорит о многом. Она го-ворит о том, что новые поколение воссоздали уже разрушен-ное до Октября хозяйство и, плохо ли, хорошо ли, но сумели снабдить широкие массы потребителей. Она говорит о том, что основной массой, окружающей Октябрь и Советы, являют-ся те слои, которые тесно связаны с производством строи-тельства социализма. Поэтому и в Октябрьских колоннах нет стариков, а масса молодежи, взрослых людей и детей. Поэ-тому в Октябрьских колоннах нет контраста, а идут шеренги людей, находящихся хозяйственно в одинаковом положении, в положении людей, материальный достаток которых медлен-но, но верно и неуклонно поднимается и стандартизи-руется.

Опять не писал почти три недели, и вот когда думаешь, о чем написать, то кажется, прямо не о чем. Такая идет жизнь серая, нудная, и сам я серею. Работы, правда, тьма. Все лекции да лекции. Приходится читать новый курс древней русской истории, фактически все полугодие этого года у меня ушло на древнюю русскую историю. Старое вспомнил, кое-что придумал, но для того, чтобы получилось здесь что-нибудь определенное, ясное и цельное, нужно еще много работать. Этого мало – прочитать общеизвестную литературу, надо перечитать источники, потому что старая буржуазная литература фактически сейчас не дает ответа ни на один из поставленных вопросов. Ни на один вопрос, который встал перед наукой в результате десяти лет революции, не дает ответа старая буржуазная историогра-фия. Она даже затрудняет ответы на эти вопросы, поскольку все время приходится пользоваться старыми работами, систематизировавшими материал лишь под определенным углом зрения и совершенно, благодаря этому, искажающими перспективу. Лекции идут хорошо. В Академии Комвоспитания^[16] ребята относятся ко мне с большой любовью, и работать с ними легко. В университете, хотя и побузили немножко из-за моих опаздываний и про-пусков, но все же относятся хорошо и лекциями даже по древ-ней русской истории довольны. Еще начал читать вчера (про-читал первую лекцию) на курсах секретарей укомов.^[17] Должен прочитать там 5 лекций. Народу человек триста, все бородачи под тридцать и за тридцать. Основной состав – больше 50% – за тридцать. Самые низовые работники, так сказать, партийные унтер-офицеры. Слушают внимательно, а что понимают – неиз-вестно: не было ни одной записки, ни одного вопроса. Нарочно справлялся после лекции: говорят, хорошо, но ведь публика наша – чертова публика, верить ей нельзя – говорит – хорошо, а потом какую-нибудь свинью подложит. Кажется, все-таки лекцию прочитал недурно, не знаю, как пойдут другие. Трудно прочитать пять лекций по общим вопросам древнерусской исто-рии, приходится ставить чисто историографический проблемы и давать общие размышления социологического характера. Лекции все-таки доставляют мне самому большое удовольствие, сильно возбуждают, требуют много работы. В общем, приходят от них в голову разные новые мысли, да и приспособился я уж очень к этому делу, как вылезу перед публикой, язык сам начинает звонить, как церковный колокол, даже не остановишь. Никакого удовольствия зато но доставляет Ранион. Бились-бились – добились, а в общем сделать почти что ничего там невозможно, такой саботаж кругом. Саботирует буржуазная профессура, саботируют наши так наз. примиренцы и правые, – прямо хоть плачь. В общем, должность секретаря чрезвычайно глупая: подписывай бумажки, приходи на заселения, будь, так сказать, передаточной инстанцией, а влияния почти что никакого. Быть научным со-трудником гораздо выгоднее, чем секретарям, – материальная разница небольшая, а научным сотрудник может заниматься, ра-ботать, а тут так: и дела нет и безделья нет, какая-то чертовщинка. Больше всего меня мучает, конечно, институт Ленина. Тут действительно я влип почти что безнадежно. В результате всех пересаживаний и перетасовок институт в конце концов попал в руки тех, кто лет 7 назад пробовал утопить меня, тогда еще совсем несмышленого щенка. Сейчас эта же самая компания старается утопить меня во что бы то ни стало, придирается и делает мне разные гадости. Я прямо бессилен с ними бороться. У них в руках аппарат, доверие центральных органов партии, они могут сделать со мной что угодно и как угодно, обмазать меня грязью так, что потом лет пять не очистишься. В общем, здесь создается впечатление, что как раз тут, в этой кучке, и забит гвоздь, который усиленно мне мешает перейти с исторической на другую работу. Удивительно, в общем, тесен мир. За семь лет никак не можем размежевать-ся, все толкуется одни и те же люди: САВЕЛЬЕВ, МАКСАКОВ,^[18] АДОРАТСКИЙ^[19]. Это та же самая компания, которая уже один раз кинулась на меня, и теперь, не останавливаясь ни перед чем и ни перед какими средствами, лезут, да лезут пряно с про-вокационными целями. Это уже стало ясно не только мне, но даже постороннему наблюдателю, а чего хотят – не говорят. В общем, пока два тома Ленина уже у меня отняли, отнимут, наверно, и третий, над которым сейчас я работаю. Интересно только знать, какую пакость учинят тогда, когда будут отнимать этот третий том, под каким это сделают соусом и как. Пока том у меня, я его доканчиваю, дорабатываю, и эти подлецы могут в самый последним момент, когда вся работа уже будет сделана, придраться к каким-нибудь мелочам, устроить скандал, отнять весь том и всю работу и, использовавши меня, как физическую рабочую силу, выставить свое собственное имя. Боюсь, что что-нибудь в этом духе уже у них столковано и подготовлено, и теперь они лишь выжидают время. Мне по Ленину работать можно, но только два-три дня в неделю. Ясно, что при таких условиях работа затягивается, и очень боюсь, чтобы эти сукины дети как раз не воспользовались затяжкой работы и в конце декабря не устроили мне по этому поводу какого-нибудь бенефиса. Хуже всего то, что здесь чувствуешь себя совершенно бесправным и совершенно бессильным, находишься всецело в их руках и делать с ними аб-солютно ничего не можешь. Никаких средств борьбы нет. Тебя могут зарезать, как курицу, и ты даже не сможешь барахтаться Я прямо жду – не дождусь того дня, когда благополучно выр-вусь из объятий Ленинского института. Думаю, что если бы старик Ленин мог видеть своих наследников, какой бы толстой палкой стал бить он их по головам и как бы отчаянно разог-нал это сборище партийных убожеств, собравшееся вокруг изда-ния его сочинений в Ленинской институте. Пожалуй, во всей нашей партии Ленинский институт – самое консервативное учреждение: в Ранионе в среду 21-гo ноября мы даже смастрячили резолюцийку с требованием демократизма, самокритики, нового курса и снятия с работы секретаря Московского Коми-тета УГЛАНОВА за его правизну и оппортунизм. При других обстоятельствах, конечно, никто бы не решился, во-первых, голосовать такую резолюцию, не нашлось бы смельчаков предложить ее, и вообще мысль о том, что ячейка может требовать снятия секретаря Московского Комитета, была бы принята за бред сумасшедшего. А сейчас, хотя и с опаской, люди довольно спокойно проголосовали резолюцию, приняли ее, произнесли ряд речей и даже послали в “Правду”. Ясно, что здесь, несомненно, некоторый сдвиг; правда, такой смелый поступок был тоже не самостоятелен, поскольку его инициаторы все же знали и догадывались, что это делается с ведома и разреше-ния руководящего ядра Центрального Комитета.

Целую неделю шел Пленум.^[20] Сегодня в газетах уже напечатана и принятая Пленумом резолюция. Напечатана и речь, произнесенная на Пленуме CTAЛИНЫМ. Теперь настанет кампания усвоения решений Пленума, их изучение, популяризация и распространение. А всю неделю мы жили слухами и сплетнями, подбирая их, где могли и как могли, стараясь узнать о том, что происходит в стенах Большого Дворца.^[21] Некоторые ячейки информировались о Пленуме. Информировалось у нас о Пленуме и Бюро Раниона, а в среду информировали и нас. Но уже до среды мы кое-что знали о том, что происходит, вспыхнула борьба между правым уклоном и всей партией. Правым грозили и угрожали, но в конце концов ими был сделан ряд уступок и организационных и принципиальных, и борьба стихла. СТА-ЛИН в газетах доказывает, что в нашей партии нельзя говорить о центризме и что он не центрист, а большевик-ленинист и, как большевик-ленинист, .......... борется с центризмом.
Центризм, толкует он, был свойственен лишь социал-демократам, которые объединяли в своих рядах разные классовые слои и которые поэтому принуждены были заключить согла-шения между различными своими группами. Мы же выражаем лишь интересы пролетариата, и соглашений нам заключать не с кем. Тогда непонятным становится, что же представляют из себя правые, которые остаются в партии, с которыми ведется идеологическая борьба и о которых известно, кто они. Речи, напечатанные в “Правде”, чрезвычайно симпто-матичны, как по своему содержанию, так и по тем репликам, которые они вызывали. По вопросам с мест видно, что дале-ко не гладко и не без борьбы шла работа руководящих ор-ганов партии. Если правых особенно СТАЛИH и не громил, то, во в сяком случае, с одним из представителей правых, с УГЛАНОВЫМ, партия покончила определенно и решительно. А сегодня в газетах напечатана принятая Пленумом единогласно резолю-ция по хозяйственным вопросам. Говорят, что была Пленуму предложена резолюция по хозяйственному вопросу, которая вызвала определенное реагирование со стороны левой [части] Пленума. Интересно было сравнить то, что принято, с тем, что пред-лагалось. Только тогда можно будет судить, несколько сильны были правые в партии, насколько, следовательно, сильно было в ЦК давление правых и насколько решительно Пленум дал этим настроениям отпор. Недели через 2, через 3, навер-ное, раздадут протоколы Пленума и Бюро ячеек, и можно тогда будет представить себе, в чем же, в сущности, было там дело и из-за чего шли споры. В резолюции сейчас бросается в глаза лишь одно место – это необходимость увеличить пролетар-ское ядро партии и, как средство для этого, необходимость провести чистку партии. Правда, говорится, что очистить партию нужно лишь от правых элементов. Но недаром в своей речи СТАЛИН говорил о том, что в партии по крайней мере имеется тысяч тридцать троцкистов. Если это по подсчетам ЦК тысяч 30, то на самом деле, пожалуй, и побольше наберется.

Записано 9-го декабря 1928 года

Год почти что кончается. Недавно я пересматривал свои воспоминания за год. И вот интересная вещь: в начале года я сам в воспоминаниях записывал с небольшой еще уверенностью о росте классовом борьбы в нашей стране. Потом появи-лись резолюции февральского Пленума, и потом все больше и больше разговоры об оживлении классовое борьбы в нашей стране начали принимать оживленный и общепризнанный харак-тер. Начав с небольших положений об идеологическом ожив-лении буржуазии и начинающемся оживлении классовой борьбы, ноябрьский Пленум, при всем своем соглашательстве направо, открыто дошел до признания основного удара направо, ос-новного центра борьбы с растущим оживлением классово враждебных пролетариату и диктатуре группировок. Рост классовой борьбы в нашей стране теперь несомненен, достаточно по-читать газеты, чтобы увидеть каждый день сообщения о поку-шениях и убийствах селькоров; селькоров бьют, как глуха-рей. А это означает несомненнейший рост классовой борьбы в деревне, означает, что эта классовая борьба принимает определенную, уже вполне выраженную форму. Оживает классо-вая борьба все больше и больше и на идеологическом фронте. И здесь, несмотря на наличность диктатуры, несмотря на то, что в руках у пролетариата вся печать, все журналы, вся пресса, все же враждебные пролетариату идеологические выступления не прекращаются, и буржуазные идеологи нет-нет, а проскакивают в печать. Классовая борьба в стране растет. Хотя на Пленуме верхи и столковались, но, по-видимому, это соглашение более вынужденное, т.е. худой мир, соглашение, которое при изменении внутренней и международной обстанов-ки может разрушиться. А во внутренней обстановке есть тре-вожные симптомы. Хлебозаготовки снижаются, и продолжающее-ся снижение их может привести к резкому обострению продо-вольственного вопроса. Ближайшие месяцы должны практиче-ски разрешить грядущие политические споры. Еще более тревожна обстановка международная. Что против нас куется союз, что в этом союзе физическими силами должны явиться Польша и Румыния – это несомненнейший факт. Весь вопрос лишь в том, когда они бросятся на нас. В Англии приближается время перевыборов, и, конечно, консервативное правительство вновь получит власть в свои руки. Ни либералы, ни paбочая партия, конечно, войны против нас не начнут, для консерваторов же война против нас – это и средство продлить срок пребывания своего у власти, и сродство добиться постав-ленных целей. Консерваторы могут броситься на войну с нами, бросив на нас Румынию и Польшу. И кто знает, не зарницей ли такого начинающегося пожара является восстание феодалов и горных племен против падишаха в Афганистане.^[22] Между Индией и Афганистаном существует какое-то паршивенькое, находящее-ся на откупе у англичан самостоятельное княжество, Афгани-стан является той пробкой, которая и запирает путь в Индию, и открывает в Индию ход и мировой революции и национально-освободительному движению. Реформы Амануллы^[23] будируют на-ционально-освободительное движение в Индии, и наступление подкупленных горских племен, стремящихся снять Амануллу, яв-ляется не только защитою английского империализма от растущего национально-освободительного движения в Индии, но и определенным выступлением против республики. Через Афгани-стан англичане пытаются бросить басмачество в Туркестан и тем самым начать здесь гражданскую войну, а может быть, и империалисткую войну против нас. Положение более чем натянутое и обостренное. Классовая борьба с буржуазией приводит, с одной стороны, к тому, что так называемая правая опасность все более и более принимает безликий характер. Правая опасность – это не люди, а настроение, это не только теория, а быт, не отлившийся в теорию. С правой теорией легче бороться, чем с неотлившимися в теорию бытовыми навыка-ми и настроениями, порожденными буржуазным строем и перенесенными в партию и спрятавшимися под эгидою всемогуще-го партийного аппарата. Правые настроения отливаются в какой-то дикий уродливый быт, быт рвачества и неприкрытого наси-лия, могущего расцвести и вырасти только в обстановке от-сутствия всякой гласности, всякого контроля, огромной и безответственной власти и полного бессилия оказать пользую-щимся этой властью хотя какое-нибудь сопротивление. Меня выставили, как я и полагал, из Ленинского института, выста-вили с треском. Можно сказать, я вылетел, как бомба. Конеч-но, объявили, что я наврал, что я не знаю эпохи, что даже и психически я не способен вести такую работу. Одним словом три года не замечали ничего, а тут вдруг заметили все сра-зу. Дело, конечно, не в том, что я сделал ошибки, а дело в том, что кучке товарищей, которая облечена огромной властью и не стесняется ничем, во что бы то ни стало хотелось све-сти со мной какие-то счеты. И вот люди пускают в ход все, а в первую голову, конечно, огромную силу и доверие цен-тральных органов партии, и, как бандиты на большой дороге, отнимают уже законченную работу и захватывают ее себе. И такие поступки не единичны. Вот другой случай бандитизма, случай, который, правда, всплыл на поверхность и доплыл до ЦКК.^[24] В шестом номере “Летописи Марксизма” появилась ругательная рецензия на книгу Полонского,^[25] а вслед за ре-цензией всплыла и вся история. Оказывается, рукопись в свое время из типографии была утащена Рязановым,^[26] и толь-ко после большого боя Полонскому удалось обратно отправить ее в печать. Ясно, что при этом они усиленно объяснялись и в результате этих объяснений после выхода книги появилась ругательная рецензия, а вслед за этим началась отчаянная перепалка. Рязанов написал ругательную брошюрку в ответ Полонскому, которая была конфискована в типографии, и Рязанов успел всего-навсего получить в свое распоряжение 200 экземпляров. Полонский тоже написал в свою очередь ругательный ответ и тоже в нескольких сотнях экземплярах распро-страняет его по Москве. ЦК запретило им печататься, и они занялись тем, что пишут на пишущих машинках ругательные статейки друг против друга и распространяют их среди лите-ратурной братии, обвиняя друг друга в бандитизме, в пол-нейшем ничтожестве, невежестве и всех смертных грехах. Полонский откопал откуда-то еще отзыв Меринга^[27] о Рязанове, Рязанов тоже не остается в долгу. Одним словом – красота. А смысл всего этого, конечно, в том, что сумасшедший ста-рик Рязанов, чувствуя свою полную безответственность, утащил из типографии рукопись Полонского с целью препят-ствовать выходу в свет его книги. Чем не бандитские нравы? И несомненно, конечно, что такие нравы вовсе не социали-стические, что они могут существовать только при отсутствии всякой ответственности, при отсутствии всякой возможности осадить того или другого зарвавшегося сатрапа, что они являются несомненнейшим порождением и пережитками буржуазного строя, буржуазных отношений, принесенных с собою в партию. Правый уклон – это не только ясно выраженная пра-вая политика, но правый уклон – это вот такие, порожденные буржуазными нравами бандитские налеты.

Записано 10 января 1929 года.

Надо записать конец 1928 года. Надоело уже, в общем, пишу и пишу, а когда сам перечитываю то, что написано, пря-мо даже жалко становится, до того серая и скучная моя жизнь. Может быть, со стороны даже кто-нибудь завидует, думает, интересно. Ужасные чудаки. Количество впечатлений суживает-ся с каждым днем, остаются лишь одни книги. В самом деле, что я вижу и что делаю, – вечный Ранион, преподавание, ну гости, анекдоты, разговоры о политике. Ранион решили закрыть, собственно не закрыть, а он расползается по всем швам. Классовая борьба в Ранионе приводит не к победе и к усиле-нию Раниона, а к его распаду. Ушли уже философы в Комакадемию, уходят экономисты в отдельный институт, стоит во-прос и об образовании института Истории при Комакадемии и о закрытии, таким образом, института Истории в Ранионе. Я уже два раза делал об институте Истории доклады, – один раз на фракции Правления, другой раз на фракции Общества историков-марксистов. На фракции историков-марксистов против закрытия Раниона и образования нового института выступал Лукин. Усиленно настаивал на образовании института при Комакадемии Покровский. Даже меня обругал за то, что я в своем докладе не дал достаточного количества фактов, доказывающих необходимость закрытия института Истории в Ранионе. Вопрос об институте возбудил, конечно, горячие прения, целый вечер прели в ячейке. Одни струсили, у дру-гих разгорелись зубы, нельзя ли с помощью вновь образован-ного института повыситься в чинах и званиях. Одним словом, пошел разнобой и разногласица. После непродолжительной борьбы все же решили идти на закрытие Ранионовского института и образовать институт при Комакадемии. А пока дело дойдет до закрытия, мне приходится возиться с моими буржуями. Как-то после заседания Коллегии, разговаривая о будущем съезде историков-марксистов, Петрушевский указал мне на то, что в газетах пишут о выступлении с докладом Ясинского.^[28] Смотрите, говорит, не тот ли это Ясинский. Старикашка Петрушевский, одним словом, спешил донести и обратить мое внимание на дру-гого, такого же, как он, беспартийного спеца слависта. Это картина нравов. Другая картина: в институте Экономики существовала секция по истории народного хозяйства, эту секцию решили закрыть и передать ее людской состав в инсти-тут Истории. Разговаривать об этом ко мне пришли Довнар-Запольский и Петров.^[29] Довнар-Запольский, публицист и историк Литвы, автор большого количества работ, кадет и общественный деятель, грюндер, как назвал его в разговоре Петрушевский, сводя с ним какие-то свои старые счеты, – оказался маленьким, пришибленным жизнью, глуховатым старикашкой. Он непременно хотел, чтобы ему в институте Истории создали особую секцию и он мог бы ее возглавлять. Говорят, что у этого бывшего кадета два сына были командирами в Красной армии и сложили свои головы вокруг Киева в борьбе за Октябрьскую революцию. Мы дали старикашке полную ставку, он назвал темы, интересные темы работ, над которыми трудится, и пока о нем ни слуху, ни духу. Другой, пришедший с ним, – ПЕТРОВ, экземпляр особого рода. Грузный, большой человек с длинным носом, в черной тюбетейке, с какой-то беспокойной ласковостью взгляда, он востоковед по специальности, писал книжки о Японии и Китае, был министром по делам национальностей в правительстве Колчака, помилован и теперь читает лекции в Москве.^[30] Без всякого повода с моей стороны в разговоре, доказывая необходимость и желательность как отдельной сек-ции по истории экономики при институте Истории, так и осо-бенно перевода в эту секцию всех сотрудников, какие входили в состав секции истории и экономики, когда она была в институте Экономики, Петров, как один из всяких аргумен-тов, заявил: “Ну, – говорит, – уже теперь, на 11-ом году, вы можете быть вполне спокойными, мы знаем власть, что она хочет, мы работаем то, что она нам приказывает, так что если что, никаких недоразумений у нас не будет.” Я сначала даже не понял, почему у него такие аргументы и потом толь-ко сообразил, что ведь это Колчаковский министр, и вот теперь он ходит с видом побитой собаки и клянется на все сто процентов, а что он такой же белогвардеец в душе, как Петрушевский и все прочие – в этой нет никакого сомне-ния. Меня лишь постоянно удивляет одно – почему они не эмигрируют, почему остаются они в России? Ведь в большин-стве это очень крупные специалисты в своей области и, в любом буржуазном университете и Петрушевский, и Довнар-Запольский, и тот же Петров получили бы и кафедры, и зарабо-ток, и положение. Они знают языки, технически им едва ли трудно было бы излагать свои лекции не на русском языке, психически, наверное, то освещение, которое они делали бы там, было бы им ближе тех объяснений событий, которые за-ставляем мы их давать, и все-таки они хотят, клянутся в верности где нужно и где не нужно и не эмигрируют. Почему? И не только не эмигрируют, а по-видимому, в общем, сделавши честное лицо и походивши по учреждениям, они спокойно воспроизводятся и в прямом и в переносном смысле. Живут, имеют квартиры, охранные грамоты из ЦЕКУБУ,^[31] плодят детей, раз-водят учеников, которые с такими же елейными лицами будут пить вино и проповедовать воду, клясться Марксом и писать немарксистские книжки. В Ранионе у нас на днях будет дис-пут одного такого воспроизведенного типа. Один из учеников Петрушевского – Неусыхин^[32] – написал ученую книгу об обществен-ном быте древних германцев. В книге нет и тени марксизма, но она сделала бы честь любому буржуазному исследователю. Подробно изучены тексты Цезаря и Тацита – автор Неусыхин прекрасно оперирует с текстами, знает литературу, но это и все. Даже беспартийный рецензент его книги, Грациан-ский,^[33] заявлял мне, что книга написана крайне статично, что все в ней взято под одну скобку. Анализа производственных моментов, анализа воспроизводства Неусыхин совершенно не понимает и не затрагивает. Я иногда думаю, что в общем этот момент – наша общая беда. Мы все отлично стоим на классовых позициях, очень хорошо можем дать анализ отдель-ного классового боя или дать целую историю классовых боев, но дать анализ воспроизводства всего буржуазного мира в целом, выявить на фоне этого воспроизводства воспроизводство его, ход и противоречия его, его отдельных явлений мы не можем, а ведь диалектика как раз и заключается в том, чтобы дать совокупность целого и, вскрывши противоречия целого, дать анализ того или другого частного. На классовых позициях может стоять даже и буржуа. Перед Рождеством, как и полагается в коммунистических вузах, в Академии Комвоспитания был учет произведенной работы. У меня там два семинара, причем в одном почти сплошь маль-чишки с небольшим количеством женщин, другой состоит в большинстве из женщин с небольшою примесью мужчин. И вот забавная вещь: в общем замечании и в том и в другом семи-наре по существу занятия почти одни и те же, но в конеч-ном результате женский семинар похвалил меня больше, чем мужской. Я думаю, что это объясняется не тем, что я в од-ном семинаре работал лучше, а в другом хуже, а исключитель-но, конечно, составом этих семинаров. Ну, дальше идут раз-личные мелочи. Жил у меня Аросев,^[34] жил с неделю. Когда-то, на заре туманной юности, мы с ним встречались, работая в каких-то кружках. Он об этом даже написал и напечатал уже в своих воспоминаниях. Между прочим, мне тоже нужно будет написать свои воспоминания и летопись жизни от юных дней до 17-гo года. Потом мы долгие годы не виделись, встречались в годы революции, потом опять наши пути рас-ходились. Аросев лично связан с правящей партийной верхушкой и как старый большевик, и как активный участник октября в Москве, и личными связями. Пошел по дипломатии, был послом, и вдруг в один прекрасный вечер позвонил ко мне и попросил пустить переночевать. Я, конечно, пустил, и он жил у меня дней 5 или 6. С посольства его сейчас сня-ли, может быть, назначат вновь, по крайней мере, он надеет-ся и ведет на эту тему разговоры с Молотовым и со Сталиным, а пока что он занимается литературой и разводится с женой. Навез гору чемоданов, загородил весь мой номер, а в общем, исключительно тактичный и необыкновенно любезный человек. Умеет говорить мило и любезно часами и не сказать ничего. Любит свою образованность показать и говорить не то что о непонятном, а о том, чего сам как следует не знает. Ну да это едва ли большой грех, многие любят говорить о том, чего они на знают. Сейчас едет в Сухум, а дальше в ожидании. Интересную историю рассказывал мне на днях один доктор. Сидели мы как-то у Канатчиковых, он подвыпил, и, не помню, по какому уже поводу, кажется, я рассказывал о Стеньке Разине – я недавно прочитал воспоминания Стрюиса, голландско-го корабельного мастера, бывшего в Астрахани в момент взятия ее Разиным и беседовавшего два раза со Стенькой, бывшего у него на струге, видевшего в лицо персидскую княжну и присутствовавшего при ее утоплении – рассказывал я о казаках, о княжне. Оживился доктор и рассказал мне замечательнейшую историю о современных казаках, о буденовцах, таких же, в сущности говоря, разбойниках, как и разбойник Стенька Разин. Доктор этот во время гражданской войны был в Ставрополе, служил в Красной армии врачом. В Ставрополь-ских степях бродили бандиты. И вот конницу Буденного посла-ли ловить какого-то знаменитого, забыл уже его фамилию, – Авдеева не Авдеева, бандитского атамана. Дело было зимою, жрать было нечего, бродим, говорит доктор, мы по степям, мерзнем, бандит неуловим. Один раз заехали на какой-то хутор, сели в избе, налили в котел вина, бросили туда сало, еще какой-то дряни, вскипятили его и стали в круговую пить. Горит, говорит, огонь, на огне висит огромный котел с ки-пящим вином, кругом на корточках сидят казаки и огромным ковшом, куда, говорит, войдет по крайней мере бутылка, пьют вино. И больные и здоровые, и сифилитики и простуженные, все пьют из одного ковша, друг за дружкой, в очередь. Поднесли и мне ковш. Ну, вижу, надо выпить весь целиком, чтобы завоевать уважение. Начал, говорит, я пить, а из меня прямо, говорит, дух вон. Но все-таки, пересилил себя, выпил. Все одобрительно загалдели. Хорошо, говорят, ты пьешь, значит, говорят, ты наш. Потом в очередь поднесли другой. Выпил, говорит, я второй раз. Трудно передать мне весь этот колоритнейший рассказ, но прямо так и встает картина: пылает огонь, большой котел, кругом развалились в различных позах затрепанные, заросшие, почернелые, с саблями казаки. Пьют в круговую ковшом и гуторят. Ну, чем не картина из походов Разина. Запомнилась другая сценка. Шли мы, говорит доктор, уже после того, как поймали бандита, обратно домой. Было, говорит, нас в штабе трое: я, командир, какой-то бывший гусар, и адъютант по фамилии Дубина. Пленных бандитов у нас было много, подвод не хватало. Во время одного из привалов командир позвал Дубину, спросил, сколько подвод, сколько пленных, и велел сократить. Пока мы закусывали, Дубина отправился к пленным бандитам и один подряд расстрелял около сотни бандитов, а потом пришел и докладывает командиру, что сокращение произведено, подвод хватит на всех и отряд не будет задерживаться в движении. Третья сценка: гонялись мы, рассказывал доктор, долго по Ставропольским степям, ища знаменитого бандита Авдеева. Поймали посреди снежной пустыни какого-то калмыка, пригрозили ему расстрелом, и калмык взялся провести их в расположение бандита. Бандиты, оказалось, стояли табором верст за 70. Шли, рассказывает доктор, всю ночь, к утру подошли и видят, посреди поляны в камышах стоят юрты, живут бандиты. Наши, говорит, отряды кинулись в атаку, бандиты встретили отчаянным сопротивлением. Отряды дрогнули, начали отступать, но командир, предвидя такую возможность, поставил пулеметы за цепями наших людей, приказав им открыть огонь, если начнут отступать. Когда начали отступать, пулеметчики открыли огонь по своим. Очутившись между двумя огнями, красноармейцы снова перешли в атаку и разгромили бандитов. Доктор подробно рассказывал, как он вместе с командиром отряда и адъютантом и всей прочей братией бросился лавой в атаку, как стоял страшный шум и гам, пока они на поляне рубили бандитов, которые частью были перерублены, а частью сдались, как в конце концов поймали знаменитого атамана бандитов, оказавшегося щупленьким и маленьким штабс-капитаном старой армии. Уже после боя, когда бандиты сдались, он вышел из шатра и после небольшого запирательства признался, что он – это именно он. Трудно в пересказе изобразить все эти сцены гражданской войны, а они так и дышат временем Разина. Бесконечно ставропольские степи, зима, удалые бои, дикая вольница, кровавый след и следы красного вина. Отзвучала и отгремела эта жизнь, стала сказкой, а на смену ей приходит действительность, может быть, и она когда-нибудь станет сказкой и о ней захочется поэтически вспомнить. А сей-час жизнь? Ну что же, это – рвачка, черт ее разберет, что та-кое. В Госиздате, например, Литвинов рассказывал мне такую историйку. Написал он книжку о результатах реформ Столыпина.^[35] Книжка, по совести говоря, плохенькая. Я ее прочитал. Литвинов – парень бойкий, марксист хороший, выдержанный, но уж очень неглубокий и поверхностный человек. Так и книжка получилась – шустрая и не дающая ничего нового. Просит написать рецензию. Прямо не знаю, как и быть. Ну вот, из-за этой книжки, конечно, разгорелась борьба. Послал ее Литвинов в Ранион с предложением издать. Ранион послал на отзыв Дубровскому. Дубровский дал о ней отрицательный отзыв. Литвинов уверяет, что Дубровский нарочно держал книгу, нарочно давал отрицательный отзыв, для того, чтобы успеть выпустить в жизнь свою книгу о Столыпинщине.^[36] В ре-зультате Литвинов получил отзыв резко отрицательный, подписан-ный Лященко.^[37] Литвинов запросил Лященко, Лященко ответил, что он отзыва не писал и не знает, как могла под отзывом появиться его фамилия. Получилось.....^[38] Это ли не картинка рвачества. Это сов-ременная действительность. Где же тогда дует свежий ветер? В нашей жизни, в жизни ученых, скажем, писателей, публицистов, его нет. Год закончился печальнее, чем начался. Мне недавно для ГУС’а^[39] пришлось писать свою автобиографию с перечислением, конечно, всех моих ученых трудов и заслуг. Написал я довольно много и книг, и статей, и предисловий, и сообщений, и газетных статей, и библиогра-фических заметок. В совокупности набежит всякой всячины сотни две, а вот когда пересмотрел все это, так, пожалуй, правду говорят “враги мои”, конечно, все это публицистика, и знание есть, и со-держание есть, а все это забывается и быстро забудется. Если на это все ушло восемь лет, так, право, жалко, пожалуй, зря прощелкал. И хотя есть в этом перечне и толстущие книги в 300 страниц, а все же лучше бы было вместо лекций, над которыми просидел два года, написать за два года какую-нибудь специальную книгу, не устарела бы она так быстро, осталось бы что-нибудь. Тяжелое от этого настроение. Это личные итоги. А общественный год закончил-ся съездом историков-марксистов.^[40] Первый раз, не только в России но во всем мире собрался съезд историков-марксистов. Мы даже са-ми не ожидали, что в России такое огромное количество марксистов. Все объявились марксистами. Из некоторых провинциальных уни-верситетов явилось все наличие историков, все оказались маркси-стами. А один такой провинциал, приходивший ко мне, откровенно заметил: “Сколько, – говорит, – времени ждали, из провинции ни-как не вырвешься.” Ну ясно, все и объявились марксистами. Про-винциалы вообще народ странный. Ходят, разговаривают о научных вопросах, держатся почтительно. Юшка говорит, что пока они по коридору с красным сукном идут, то они даже калоши в зубах держат. А вообще вовсе уж они не такие дураки и не слиш-ком мы их превосходим. Это показал съезд. Выступали и москвичи и провинциалы. Провинциалы или несут глубокую ерунду и хотя объявляют себя марксистами, но до Маркса им так же далеко, как и до китайского императора, или делают доклады о таких глубоко академических и ученых вопросах, в которых никто ни черта не понимает. На съезде все время была полным-полна ауди-тория. Больше, конечно, гостей, чем членов съезда. С решающим голосом не было и 150 человек. Огромное количество было сове-щательных и еще больше гостей. Доклады шли по секциям. Я по-бывал на многих докладах. В Западной секции читал Зайдель.^[41] Это бывший красно-профессурец, неожиданно ставший героем. Какой-то белогвардейский дурак в позапрошлом году бросил бомбу в Ленин-граде в партийный клуб,^[42] и среди прочих был тяжело ранен и Зайдель. Он и сейчас еще ходит с палкой. Доклад делал он не плохой, хотя нельзя сказать, чтобы и хороший. Добросовестно подчитал литературу, большую уйму журналов и газет 40-х годов, и все это изложил своими словами. В русской секции было много докладов. Правда, русской секции не было, вместо нее была секция истории народов СССР. Это старое название – русская история, теперь вообще русской истории, по-видимому, нет уже. Есть или история СССР, или история Октябрьской революции, или история Украины, или история Великороссии. На съезде вот была секция истории народов СССР. Среди прочих докладов там был доклад Яворского,^[43] украинского историка. Сам про себя он говорит, как утверждают злые языки, что он – украинский Плеханов. Мы можем сказать, что он достаточно безграмотный и слишком националисти-чески настроенный украинец. Галичанин по происхождению, он даже с акцентом говорит по-русски и, как бы кокетничая, забывает русские слова и вставляет вместо этого украинские. По его докладу высту-пало несколько украинцев. Прежде всего обнаружилось, что мы, москвичи, великоруссы, ничего не знаем и не понимаем в истории Украины. Второе, что украинцы под историю Украины относят все, что совершалось на территории Украины, определяя эту историю по географическим принципам, а не принципам социальным. При та-кой постановке национальный вопрос для них превращается не в средства, а в самоцель. Это вот, пожалуй, основной итог съезда, Украинцы всколыхнули, несомненно, ряд вопросов. Они вышибли нас из наших торжественных великороссийских настроений, расширяют кругозор историков. Наряду с официальной частью съезда шла и неофициальная – во фракциях и на обедах. Были три заседания Фракции, правда, довольно бесцветно. Но на последних все же языки развязались, ставили вопрос об образовании Ин-та Истории. Доклад делал Минц от Красной Профессуры. Делал доклад я от Ин-ститута Истории Раниона. По моему докладу, по предложению Покров-ского выступал Волгин, которому замечательно набил морду Фридлянд. В общем, здесь развязались, хотя ничего особенно интерес-ного и не наговорили, а некоторые близкие к Президиуму друг другу передавали, что в тот момент, когда мы в зале Комакадемии торжественно устраивали первый всероссийский съезд историков-марксистов, где-то в подполье, в Москве, шел съезд историков буржуазных, российских буржуазных, где вырабатывалась линия поведения и задач на историческом фронте.