Если бы данный текст предназначался к публикации не на страницах Ab Imperio, а какого-то иного издания, то начать, вероятно, стоило бы с восхваления редакции, в очередной раз подтвердившей свою репутацию мастеров интеллектуальной провокации. Однако известная скромность господ редакторов, которая, скорее всего, не позволит им напечатать славословия в свой адрес, заставляет воздержаться от излишних эмоций и ограничиться лишь констатацией вполне очевидного факта: за несколько лет своего существования Ab Imperio удалось не только занять видное место в отечественной социогуманитарной периодике, привлечь к сотрудничеству и объединить под одной обложкой очень разных по интересам, возрасту и месту обитания авторов, но и по существу создать фактически новое для нашей науки проблемное поле. Вряд ли сегодня в России существует другой столь же масштабный, столь же амбициозный и столь успешный проект. Можно не сомневаться, что пройдет немного времени, и уникальный опыт редакторов журнала и его история станут темой специальных историографических, в том числе диссертационных исследований. При этом одним из важнейших источников для будущих кандидатов наук станет, конечно же, текст под заголовком “В поисках новой имперской истории”, который можно рассматривать как своего рода редакционный манифест.
Текст этот весьма примечателен во многих отношениях. С одной стороны, он является своего рода “памятником исторической мысли”, поскольку в нем делается попытка описать причины возникновения и развития интереса к определенной научной проблематике, а также выявившихся путей ее изучения. По сути, мы имеем дело с анализом состояния дел в определенной сфере научного знания на определенном этапе ее развития, особенно интересным будущим соискателям ученых степеней еще и потому что они, в отличие от нас сегодняшних, будут знать, как развивалась эта сфера впоследствии. С другой стороны, перед нами не просто холодный анализ, взгляд со стороны, но саморефлексия, поскольку анализируют авторы собственное творение – то, над чем они осознанно трудились в течение нескольких лет. Само по себе это явление, впрочем, характерное для нынешнего этапа развития исторической науки, по-своему уникально. Наверное, никогда еще за всю ее историю саморефлексия, пристальный интерес и внимание к методу, к тому что, как и зачем делают историки, не были столь высоки, а в дискуссии вокруг этого не был вовлечен такой большой процент активно работающих исследователей, традиционно далеких от теоретико-методологических и тем более историософских изысканий. Собственно, “классический” путь развития исторической науки на протяжении столетий был преимущественно таковым, что новые методы и подходы рождались в процессе эмпирической исследовательской работы и определялись особенностями изучаемой проблемы, привлекаемых источников и формулируемых задач, а их концептуализация и превращение в теорию происходили позже, после критического осмысления полученных результатов. Причем, нередко исследованиями занимались одни, а концептуализацией совсем другие. В наше время два эти процесса зачастую протекают синхронно, а нередко выработка концепции и метода на теоретическом уровне опережает опыт их практической апробации и применения. В этой связи многие конкретные исследования носят характер эксперимента по применению того или иного метода, а их оценка иногда сводится не столько к значимости полученных результатов с точки зрения получения нового знания, сколько к степени овладения автором избранным им методом. Понятно, что это связано и с общей постмодернистской оценкой познавательных возможностей истории, низводящей собственно исследование до своего рода интеллектуальной игры, причем “игры в бисер”, и лишающей его претензий на какую-либо общественно значимую роль. Впрочем, это все же крайность, к нашему случаю прямого отношения не имеющая, поскольку нет сомнения в том, что авторы предложенного к обсуждению текста несомненно сознают вспомогательную, инструментальную роль метода по отношению к конкретному материалу, получаемому с его помощью. Речь идет лишь о том, что повышенное внимание к теории, само по себе заслуживающее всяческого уважения, чревато и определенными опасностями. И в этой связи обращает на себя внимание, что, пытаясь подвести некоторые итоги развития “новой имперской истории”, авторы сосредотачивают внимание в первую очередь на теории, в значительной мере оставляя за скобками конкретные результаты исследований последних лет.
Другая особенность нынешнего момента связана с тем, что, если предшествующую историю исторической науки можно представить себе в виде последовательно сменявших друг этапов, для каждого из которых было характерно преобладание определенной исследовательской парадигмы, то в наши дни утверждается, а возможно, уже и утвердилось равноправное сосуществование различных подходов, сотрудничающих на основе взаимодополняемости. Это признают и авторы обсуждаемого текста, отмечающие, что “империю нельзя описать в рамках одной модели, с помощью какого-то одного метанарратива… “увидеть” империю можно, только осознанно и контектуализированно совместив разные исследовательские “оптики”, а “единственным продуктивным решением будет применение любой из доступных категорий, наиболее соответствующих конкретной исследовательской задаче”. Более того, авторы совершенно справедливо предостерегают исследователей от абсолютизации избранного ими масштаба анализа, “сознавая, что смена масштаба/единицы измерения может существенно скорректировать полученные результаты”. Однако одновременно с этим, упоминая о “радикальной деконструкции традиционных объясняющих схем и аналитических моделей” в 1990-е гг., они с некоторым сожалением пишут, что “пока не удалось создать некую равноценную прежним интерпретационную схему”. В этом мне видится определенное противоречие в позиции авторов, причем противоречие тревожное и неожиданное в том смысле, что у этих авторов менее всего ожидаешь с ним столкнуться. Прежде всего, само словосочетание “интепретационная схема” лично у меня вызывает реакцию отторжения. На мой взгляд, весь наш предшествующий опыт достаточно ясно демонстрирует, что прошлое слишком многообразно и противоречиво, чтобы поместиться в прокрустово ложе любой схемы. На мой взгляд, само стремление обрести подобную схему и надеяться, что с ее помощью можно будет получить ответы на все вопросы русской ли истории в целом или истории Российской империи – это ложный путь, ведущий к схематизму, однобокости, ущербности, т.е. путь в никуда.
Между тем, авторы редакционного предисловия идут дальше, перечисляя ключевые проблемы “новой имперской истории”, для решения которых нам, как они считают, не хватает “теории”. Вот если бы она у нас была, тогда, по их мнению, мы бы смогли “исчерпывающе ответить на вопрос, как протекает нациестроительство в многонациональном контексте”, описать “динамику развития общества в имперском пространстве”, а также объяснить факт распада империи и специфику постимперской ситуации. Увы, за подобной верой в магическую силу “теории” торчат уши, растущие из просвещенческого восприятия истории и ее задач. И неужели авторы действительно верят, что с помощью какой-либо “теории” можно получить “исчерпывающий” ответ на какой-либо вопрос, имеющий отношение к прошлому? Осмелюсь предположить, что нет, и что в данном случае в своем стремлении спровоцировать читательскую аудиторию они попросту несколько увлеклись. Однако в определенном смысле – это “оговорка по Фрейду”. Дело в том, что авторы абсолютно точно связывают возникновение исследовательского интереса к империи с процессами в современном мире и в том числе с процессом глобализации. В некотором роде это классический пример того, как новые вопросы, задаваемые историками прошлому, возникают из сегодняшнего дня. И именно потому, что проблемы “межэтнических отношений и имперского наследия становятся все более актуальными и болезненно чувствительными”, так хочется получить на эти вопросы исчерпывающие ответы. Но именно поэтому тщетны и надежды на то, что новая имперская история “не станет полем политических баталий”. Разве что можно быть уверенным, что редакторы Ab Imperio не допустят их на страницах своего журнала. Однако повторю еще раз: одно дело объяснить возникновение исследовательского интереса, нового проблемного поля, нового направления или даже новой дисциплины (на мой взгляд, не столь уж принципиально, чем является “новая имперская история”) актуальными процессами и проблемами и совсем другое – надеяться, что в результате будет выработан механизм их разрешения. Ведь, если следовать подобной логике, то от изучения, например, истории повседневности (тоже относительно новое направление исторической науки) следует ожидать решения проблем быта, а от истории семьи и частной жизни – уменьшения числа разводов.
Конечно, хотелось бы, чтобы результаты исследований в рамках “новой имперской истории” были хотя бы частично востребованы политиками, да и обществом в целом, но все равно это был бы лишь косвенный результат усилий исследователей, ибо общественная роль исторической науки не в том, чтобы лечить социальные язвы, а, как у других наук, продуцировать новое знание. И как с любым научным знанием всегда есть опасность, что его используют не по назначению.
Коснусь еще одного затронутого редакторами Ab Imperio сюжета. Нельзя не согласиться с самым первым из высказываемых ими положений: “понятие империи столь всеобъемлюще, что почти не имеет особого смысла”. Несомненно, правы они и в том, что “концепт “империи” должен перейти из категории исторического термина… в статус современной аналитической модели”. Однако своеобразие сложившейся ситуации в том, что значительная часть исследователей, работающих в рассматриваемом проблемном поле, по существу расписалась в своем бессилии определить объект своих исследований. Ничего страшного в этом нет (во всяком случае, покуда исследование предназначено не для ВАКа) и можно было бы надеяться, что, если не жесткая дефиниция, то, по крайней мере, выявление важнейших типологических черт империи, а без этого она не сможет стать и аналитической моделью, произойдет именно в процессе исследования. В действительности так и происходит. Но дело в том, что выявление этих типологических черт, по-видимому, может быть осуществлено лишь путем сравнительного анализа. Между тем, именно “имперская компаративистика” подвергается авторами наиболее жесткой критике. В частности, подчеркивается, что “существующие проекты сравнительной истории ограничиваются типологиями континентальных империй” и только с континентальными империями сравнивается Российская империя. В результате делается вывод, что подобный подход “не может рассматриваться как универсальный метод создания аналитической модели империи”. Конечно, не может, а разве кто-то из занимающихся “имперской компаративистикой” на это претендует? Более того, будучи участником одного из упоминаемых компаративистских проектов, свидетельствую: ограничение проекта рамками континентальных империй, да и то не всех, изначально рассматривалось как вынужденное в силу просто физической невозможности охватить все и сразу, но ведь и начинать с чего-то надо. Между тем, даже в этих рамках полученные результаты, отразившиеся в проведенной в 2003 г. международной конференции и изданном сборнике “Российская империя в сравнительной перспективе”, на мой взгляд, оказались скромнее, чем ожидалось, поскольку в ходе реализации проекта выявилось множество сложностей, причем сложностей не только организационного, но, прежде всего, исследовательского характера. Однако было бы неверным полагать, что результатов нет вовсе. И если, например, выяснилось, что использовавшиеся в империях “схемы мобилизации и распределения ресурсов” были характерны не только для империй, а также заимствовались “у более эффективных национальных государств Западной Европы”, то это тоже результат, заслуживающий внимания и осмысления, хотя и неясно, какие именно национальные государства Западной Европы, не бывшие империями, имеют в виду авторы.
Не вполне понятно мне и высказанное авторами соображение о том, что сравнение Российской империи лишь с континентальными “исключает из области рассмотрения процессы европеизации”. Во-первых, об этом написано так, будто “европеизация” – это совершенно ясная и бесспорная категория. Во-вторых, если в рамках известных на сегодняшний день компаративных проектов такая задача не ставилась, то это вовсе не означает, что ее нельзя поставить или что ее решение невозможно. Замечу также, что некоторые попытки сравнения процессов европеизации в России и, например, в Османской империи уже предпринимались, хотя и не с помощью имперской оптики, а для того, чтобы осуществить подобное исследование на более широком материале, включающем и морские империи, наверное, еще накоплено недостаточно эмпирического материала.
В заключение хотел бы подчеркнуть, что все высказанные выше соображения не касаются базовых, принципиальных положений обсуждаемого текста. “Новая имперская история”, на мой взгляд, уже существует. Причины ее возникновения, основания для существования и дальнейшего развития, как и пути этого развития, точно и вполне корректно описаны авторами. И если какие-то нюансы их позиции вызывают желание поспорить, то лишь потому, что они сами об этом просят.