Книга германского историка А. Реннера “Русский национализм и общественность в царской империи 1855-1875 гг.” относится к числу новейших работ в западной историографии, посвященных исследованию проблемы русского национализма. Основу ее составила докторская диссертация исследователя. Особое внимание к данному труду привлекает не только актуальность избранной автором темы, но и использование для ее раскрытия широкого круга источников, в частности, документальных материалов Российского государственного исторического архива – фондов Совета министра внутренних дел по делам книгопечатания, цензурных комитетов, Главного управления по делам печати, канцелярий министерств внутренних дел и народного просвещения и ряда других, а также прессы – периодических изданий пореформенной эпохи. Следует также отметить солидную историографическую базу работы, включающую труды как западных, так и отечественных исследователей.

Как указывает А. Реннер, вопреки широко распространенным современным представлениям о “национализме” как об условном символе реакции и ксенофобии и о “нации” и “народе” – как о естественном единстве, “нация” исследуется в работе как продукт национализма, который, по мнению историка, обладал не только разрушительной, но и созидательной силой, а также являлся сильнейшей социальной системой интерпретации действительности периода нового времени (S. 4). Под “нацией”, рассматривающейся как ключевое понятие национализма, в этом отношении подразумевается некое надсословное, абстрактное политическое единство – “воображаемое сообщество”, которое не представляет собой ни рационально созданного политического коллектива, возникшего по желанию его членов, ни изобретенного идеологами. Важнейшими факторами его появления служили общность языка, религии, географического положения, а также существующая или существовавшая власть государства.^[1]

Исследование охватывает временной отрезок от поражения Российской империи в Крымской войне до Балканского кризиса 1875 г. – период “Великих реформ” Александра II и определенный, весьма важный, этап в развитии отечественной прессы. Проигранная война стала катализатором общественной критики николаевского режима, поставившей под вопрос основы, сущность и смысл царской политики, до этого времени стоявшие вне какой бы то ни было критики. Однако эта критика отнюдь не означала несогласия (Desavouierung) с самодержавием как с таковым. Сложившаяся же после войны внешне- и внутриполитическая ситуация в целом не оставляла иного выбора, как только обратиться к проведению давно назревших реформ (S. 68).

Вопрос о реформах, широко обсуждавшийся русской общественностью, был для нее тесно связан с дальнейшими судьбами государства. Анализируя полемику в прессе по этому поводу, автор отмечает, что российская интеллигенция усматривала основную задачу реформ, более важную, чем осуществление отдельных мероприятий, направленных на преодоление отставания от Запада в области техники, администрации или образования, в обеспечении естественного и национального характера развития империи.

Большое внимание в работе уделено исследованию русской периодической печати пореформенного времени, а именно возникшей и получившей широкое распространение в этот период политической прессы, которая приобрела исключительное значение в условиях послевоенного кризиса общественной ориентации. Особый интерес для автора в этом отношении представляет националистическая пресса и общественность. По наблюдениям А. Реннера, для представителей русского национализма периода царской империи печатные средства массовой информации являлись “важнейшей общественно-политической ареной”. Национализм внес значительный вклад в обретение обществом политической самостоятельности. Благодаря ему, оно окончательно стало силой, которую правительство не могло более игнорировать.

Характерной чертой национализма 1860-х годов было то, что он не представлял собой никакой оппозиционной правительству силы и не имел политической программы, а являлся смешанным комплексом представлений. В целом “национализм был лояльным и ставил критические рассуждения общественности на ‘патриотические основания’” (S. 381). При этом автором национализм понимается как идеология модернизации и европеизации; русский национализм не ставил под сомнение ни царскую власть, ни империю и, таким образом, произошел не из раскола между государством и обществом (S. 21).
Рассматривая восприятие русской общественностью событий в Италии начала 1860-х гг., приведших в итоге к образованию единого государства, А. Реннер отмечает их значительное воздействие на развитие национального самосознания в России. В российском обществе преобладали в этот период антиавстрийские настроения, сопровождавшиеся единодушным выражением солидарности со стремлением итальянцев к образованию единой нации. Достижение национальной независимости, которое могло быть реализовано только посредством войны с Австрией, относилось к числу главных политических задач Италии, по мнению таких органов печати как “Отечественные записки”, “Сын Отечества”, “Русская беседа” и “Русская газета”, отражавших в этом отношении взгляды подавляющей части российского общества. В противовес Италии, Австрия рассматривалась как “государство без нации”, по словам публициста Н. Ливенского – “абстрактный политический принцип, чье мертвое бремя лежит на многих народностях и подавляет в них любое самостоятельное развитие” (S. 105).

Обсуждение прессой объединения Италии, наряду с восхищением успехами итальянского национально-освободительного движения, выдвинуло в центр общественного внимания вопросы, напрямую связанные с дальнейшими судьбами России, в частности, вопрос о том, как должна поступить Российская империя, если основная тенденция времени – возрождение национальностей – возобладает, например, в Польше? Следует ли тогда добровольно отказаться от собственных убеждений и в этом случае отстаивать территориальную целостность империи? В целом либеральная пресса была удовлетворена превращением итальянского “народа” в “нацию”, а соединение монархического государства и либеральной реальной политики означало для нее своего рода открытие “нового” национализма, который до этого в его радикально-демотическом варианте отклонялся.

В то же время, “итальянский вопрос” возбудил сильный интерес российского общества к национализму славянских народов, находившихся под австрийским и турецким господством.

Определенный интерес вызывает трактовка автором возникновения так называемых “окраинных вопросов” – польского и остзейского. Он отмечает в связи с этим, что в определенной степени они явились следствием распространенной тогда точки зрения на конкретные политические проблемы – январское восстание 1863 г. – с одной стороны и на вопрос о проведении реформ в Прибалтийских губерниях – с другой (S. 24). В целом, однако, появление новой для публицистики темы национальных “вопросов” не являлось ни результатом созревания русского этноса, ни дисфункции языковой и культурной неоднородности в современных стандартизированных обществах, а было, прежде всего, следствием интерпретации этой темы в среде российского общества.

“Польский вопрос”, будучи сам по себе надуманным, обусловил соответствующую “перемену образа мыслей русского общества”, в которой прибалтийский немец – редактор “Ригаше Цайтунг” Л. фон Пецольд – усматривал “рок” Остзейских губерний. Дискуссия, развернувшаяся в прессе вокруг событий 1863 г., отразила среди прочего и разочарование общества в связи с провалом реформ, собственно, крушение надежд на успех преобразований в Царстве Польском и в самой России, внешнее же объяснение причин кризиса общество видело в самом факте январского восстания.

Для русского национализма “польский вопрос” был основополагающим не только как составная часть “славянской проблемы”, но и как особое историческое наследие. При этом нигде более в государстве царская политика интеграции не потерпела столь очевидную для всех и одну из ранних по времени неудачу как в отношении польского “меньшинства”. Однако, по мнению автора, сдвиг в политических суждениях, произошедший в 1863 г., укрепил самосознание общества в целом, и его не следует истолковывать как поворот к реакции.

Вслед за “польским вопросом” русское общественное мнение “открыло” другой “национальный вопрос” – остзейский, якобы угрожавший государственным интересам России в Прибалтике. В этом случае критике со стороны российского общества подвергся аристократический и городской высший слой балтийских провинций, интеграция которого в состав Российской империи в сословно-династическом отношении уже произошла, но в то же время его представители продолжали сохранять характерные языковые, культурные и религиозные особенности. Остроту этому вопросу придавала сложившаяся внешнеполитическая обстановка – усиление Пруссии и объединение Германии под ее главенством.

А. Реннер отмечает, что балтийская “проблема” возникла иначе, чем польская – не как результат серьезной эскалации длившегося десятилетия кризиса, а вследствие существовавших в Прибалтийских губерниях “специфических условий местной жизни”. Националистическая ориентированность дискуссии вокруг январского восстания выявила сопоставимые слабые стороны интеграции в Остзейских губерниях и общую “сеть балтийской интриги”. Ее тайные руководители, по аналогии с интерпретацией польских событий 1863 г., консервативной публицистике виделись в прибалтийско-немецком дворянстве и духовенстве, которым приписывалось злоупотребление влиянием в социальной, экономической и культурной жизни края (S. 334).

Итогом общественной полемики по поводу ожидавшихся реформ, а также остзейского и польского “вопросов” стало появление исторического субъекта, противостоявшего внутренним и внешним “врагам”, т.е. понятия “нации” и осознание обществом себя в качестве таковой. Таким образом, по мнению А. Реннера, конструктивная сила национализма вызвала к жизни русскую “нацию”.

Однако не совсем ясно, по какой причине из поднятых публицистикой 1860-х гг. “национальных вопросов” в центре внимания автора исследования оказались только два из них: польский и остзейский, а мусульманскому и финляндскому “вопросам” в работе не было уделено достаточного внимания. Также в исследовании не указано депутатом какой думы являлся Ю. Ф. Самарин. Если имеется в виду Государственная Дума, то ее членом он никак не мог быть, поскольку умер задолго до ее созыва.

Анализируя причины возникновения “остзейского вопроса”, автор недооценил рациональных факторов, вызвавших к жизни это явление. Выдвижение во многом надуманного “балтийского вопроса” в центр общественного внимания, сопровождавшееся разного рода преувеличениями и спекуляциями, все же не следует объяснять одним только ростом русского национализма и перенесением публицистических клише, сложившихся в период дискуссии вокруг польского восстания 1863 г., так как оно имело под собой реальную подоплеку – серьезные проблемы социально-экономического и политического характера. Прежде всего, следует отметить крайне острый аграрный вопрос – наличие в Прибалтике значительного числа безземельного крестьянства и в то же время – крупного дворянского землевладения. В религиозной сфере недовольство латышского и эстонского населения вызывало существование права патроната,^[2] трактовавшееся как право помещика-барона назначать пастора, вследствие этого большая часть приходского населения устранялась от участия в делах лютеранской церкви. Одно из важнейших требований также заключалось в предоставлении равных прав в богослужении и производстве евангелическо-лютеранских церковных установлений эстонскому и латышскому языкам наряду с немецким. Недовольство существовавшим в Прибалтике порядком выливалось в открытый протест, принимавший различные формы: от пассивных – массовый переход эстонцев и латышей в православие, переселенческое движение (конец 1850-1860–х гг.), широкая петиционная кампания, сопровождавшаяся составлением целыми крестьянскими коллективами адресованных правительству петиций с просьбами улучшить положение эстонского и латышского населения и с перечислением необходимых для этого мероприятий; до активных – роста крестьянских волнений, нередко вынуждавших применять регулярные войска для их подавления, наиболее сильным из них стала так называемая “война в Махтра” (1858 г.). Размах крестьянского движения вынудил правительство издать новое крестьянское законодательство для Прибалтийских губерний (для Эстляндии – в 1856 г., для Лифляндии – в 1860 г. и Курляндии – в 1863 г.).

Широкий социальный протест против остзейских порядков и послужил одним из основных моментов, привлекших внимание русской общественности к ситуации в крае. Иное дело, – развитие самой дискуссии по поводу статуса Прибалтики в составе государства и специфических особенностей устройства ее внутреннего самоуправления, которое, как показал А. Реннер, несло на себе оттенок весьма субъективного подхода со стороны русской прессы и общества, а также крайней идеологизации проблемы, как в русской, так и в остзейской публицистике.

Не вполне убедительными и едва ли столь уж необходимыми выглядят проводимые автором параллели с национальной политикой СССР (S. 1, 27, 382). Употребление при этом выражения “советская империя” напоминает терминологию периода “холодной войны”.

Тем не менее, обобщающее исследование А.Реннера представляет определенный интерес для отечественного читателя. Оно расширяет сложившие представления о развитии национального самосознания русского общества и о факторах, оказавших определяющее влияние на этот процесс, а также позволяет углубить понимание такого сложного явления, как русский национализм пореформенной эпохи и его философия.