4/2004 Reconciliation through the Past: Pan-European Perspective

Practices of Dealing with the Past in the Post-Perestroika Russia: Narrative and Invocation

Alexander Kustarev

4/2004

Published in Russian, see Russian pages of this website.

SUMMARY:

The essay proceeds from the assumption that the Russian post-Perestroika society is “hyper-historisised”. In its attempts to make sense of the post-Perestroika condition Russia is turning to a different range of historical experiences from its own and other countries and nations’ past. The practices of turning to the past multiply, while their intentions diversify. The article investigates the practice of invocation to the past. First the author introduces the theoretical concept of invocation and then he scrutinizes two examples of the letter: the mass ironic allusions to the Soviet past and the episodic invocation allowing to compare the post-Perestorika Russia of the 1990s to the French regime under Louis Philippe.

Access

Subscribe to access full texts

Subscribe to Access

Читать на русском

Footnotes

1.John Keegan, видный английский историк, военный редактор газеты “Дейли Телеграф”, рецензируя в TLS (“Таймс литерари сапплемент”) недавнюю книгу о мелких имперских служащих в Индии.↩

2.Эта угроза возникла, вероятно, как присловье, оркеструющее мирное соглашение между вчерашними врагами, но впоследствии стала использоваться более часто и неразборчиво, что отражает, вообще говоря, склонность обыденного сознания скорее забывать, чем помнить, или, по меньшей мере, не обязательно вспоминать все. Мне кажется, что эта сторона дела совершенно игнорируется в рассуждениях о практиках памяти.↩

3.“Нарративом” в этом эссе иногда обозначается вся совокупность текстов и символов общества о самом себе. Иногда – только свод текстов. Иногда – только свод разных вариаций общей исторической легенды. Иногда – только каноническая (официальная или конвенциональная) легенда.↩

4.Вообще все эти практики редко осуществимы в чистом виде. Гораздо чаще они совмещены, иногда вплоть до синкретичности. Так что это еще и некоторые стороны “практики существования” индивида.↩

5.Сразу после Великой Отечественной войны был распространен такой анекдот: в Малом театре (или МХАТе?) идет политиформация. Парторг разъясняет сущность коммунизма. Престарелой артистке С. В. Яблочкиной его разъяснения кажутся слишком мудреными, и она просит объяснить ей все на пальцах. Парторг: “Ну, проще говоря, коммунизм – это когда всего много: продуктов, нарядов, жилплощади”. Яблочкина: “Ага, понятно, это как при царе было?” А через полвека появился такой анекдот. Сидят трое мужиков и вспоминают: “Помнишь, что можно было на трешку купить? И полбанки. И такси. И в ресторан сходить”. Повздыхали, повспоминали, и один говорит: “Эх, мужики, прошелестел над нами коммунизм, а мы и не заметили”.↩

6.Я рискую прибегнуть в этом фрагменте к жанру “вспоминания о происшедшем случае”, поскольку он воспроизводит реальную траекторию “движения инвокации в поле совокупного нарратива” как бутылки, брошенной в море.↩

7.Опасаюсь, что если бы русский читатель попытался объяснить это Вальтеру, Туманну и редактору “Die Zeit”, все они раздраженно посмотрели бы на него как на пижона.↩

8.“Рутинизации харизмы” в терминологии Макса Вебера.↩

9.Кулуарные (кухонные) разговоры в письменном обществе, газетные тексты, телеэкран, а теперь еще и интернет могут считаться разновидностью устной традиции, ее “смежниками”, ее “иносуществованием”, ее документацией или просто подобием устной традиции в классическом (этнологическом) смысле слова. Тут возможны и более развернутые рассуждения в поисках дефиниций и построения типологий.↩

10.Можно думать, что М. Бахтин был выше этой суетной практики, но можно также предполагать, что и он тут оказывался не без греха.↩

11.Их продукт скорее мемуар, чем чистая инвокация. Но это как раз случай совмещенности двух практик.↩

12.Хотя в Чили или Аргентине он был, можно сказать, еще “сегодня утром”. Не говоря уже о немецком нацизме. А теперь в этот клуб попала и Франция, где недавно вспомнили о французского коллаборационизме и прямом участии в “окончательном решении” еврейской проблемы. Во всех этих странах воспоминания о травматическом прошлом не остыли, а во Франции даже оживились. Более того, признаки их остывания вызывают повторные конвульсии. А что мы знаем об Индонезии, о Бирме, например?↩

13.Я отвлекаюсь от генерализованных нарративов как литературного жанра, интеллектуального экспериментирования и аналитического инструмента. Их становится все больше, но именно это и есть оборотная сторона кризиса генерального нарратива.↩

14.Niall Ferguson. Empire: The Rise and Demise of the British World Order and the Lessons for Global Power. New York, 2003. Эта книга появилась на фоне оживления разговоров об “утраченной идентичности” и необходимости ее восстановления.↩

15.Воспользуемся этими словами вместо слова “имперский”, чтобы избежать контроверз по поводу трактовки СССР как империи.↩

Notes

[1]John Keegan, видный английский историк, военный редактор газеты “Дейли Телеграф”, рецензируя в TLS (“Таймс литерари сапплемент”) недавнюю книгу о мелких имперских служащих в Индии.

[2]Эта угроза возникла, вероятно, как присловье, оркеструющее мирное соглашение между вчерашними врагами, но впоследствии стала использоваться более часто и неразборчиво, что отражает, вообще говоря, склонность обыденного сознания скорее забывать, чем помнить, или, по меньшей мере, не обязательно вспоминать все. Мне кажется, что эта сторона дела совершенно игнорируется в рассуждениях о практиках памяти.

[3]“Нарративом” в этом эссе иногда обозначается вся совокупность текстов и символов общества о самом себе. Иногда – только свод текстов. Иногда – только свод разных вариаций общей исторической легенды. Иногда – только каноническая (официальная или конвенциональная) легенда.

[4]Вообще все эти практики редко осуществимы в чистом виде. Гораздо чаще они совмещены, иногда вплоть до синкретичности. Так что это еще и некоторые стороны “практики существования” индивида.

[5]Сразу после Великой Отечественной войны был распространен такой анекдот: в Малом театре (или МХАТе?) идет политиформация. Парторг разъясняет сущность коммунизма. Престарелой артистке С. В. Яблочкиной его разъяснения кажутся слишком мудреными, и она просит объяснить ей все на пальцах. Парторг: “Ну, проще говоря, коммунизм – это когда всего много: продуктов, нарядов, жилплощади”. Яблочкина: “Ага, понятно, это как при царе было?” А через полвека появился такой анекдот. Сидят трое мужиков и вспоминают: “Помнишь, что можно было на трешку купить? И полбанки. И такси. И в ресторан сходить”. Повздыхали, повспоминали, и один говорит: “Эх, мужики, прошелестел над нами коммунизм, а мы и не заметили”.

[6]Я рискую прибегнуть в этом фрагменте к жанру “вспоминания о происшедшем случае”, поскольку он воспроизводит реальную траекторию “движения инвокации в поле совокупного нарратива” как бутылки, брошенной в море.

Ab Imperio

Ab Imperio

Practices of Dealing with the Past in the Post-Perestroika Russia: Narrative and Invocation

Notes