- Patricia Herlihy, Odessa: A History 1794-1914 (Cambridge, MA: Harvard University Press, 1991) (=Harvard Ukrainian Research Institute, Monograph Series). xviii +411 pp. ISBN: 0-91645-843-1.
- Robert Weinberg, The Revolution of 1905 in Odessa: Blood on the Steps (Bloomington: Indiana University Press, 1993) (=Indiana-Michigan Series in Russian and east European Studies). xvi+302 pp. ISBN: 0-25336-381-0.
- Guido Hausmann. Universität und städtische Gesellschaft in Odessa, 1865-1917. Soziale und nationale Selbstorganisation an der Peripherie des Zarenreiches (Stuttgart: Franz Steiner Verlag, 1998) (=Quellen und Studien zur Geschichte des östlichen Europa, Bd. 49). 699 S. ISBN: 3-51507-068-0.
- Tanja Penter. Odessa 1917: Revolution an der Peripherie. Köln: Böhlau Verlag, 2000) (=Beiträge zur Geschichte Osteuropas, Bd. 32). xi+469 S. ISBN: 3-41202-200-4.

“…Широкие, прямоугольно нарезанные улицы, с добротным гранитным мощением и стоящими вдоль них зелеными деревьями делают этот город одним из наиболее регулярных и красивых городов России… самую красивую часть образует… Николаевский бульвар… повсюду с роскошной морской панорамой, где весной собирается аристократический мир Одессы”.^[1]Такой представлялась туристам черноморская метрополия незадолго до начала Первой мировой войны. Если вспомнить, что Одесса, заложенная в 1794 г., уже в начале ХХ в. стала по численности населения (600 тыс. человек) (см. Т. Pentner. S. 33) четвертым городом Российской империи (после Санкт-Петербурга, Москвы и Варшавы), то стремительные темпы ее развития вполне очевидны.
Одесса быстро превратилась в центр колоний в Новороссии и Тавриде, куда новых поселенцев привлекали плодородные земли. Кроме того, она вскоре стала одним из наиболее важных портовых городов страны. Очевидно, столь успешное и своеобразное развитие и было причиной того, что из всех городов Российской империи, за исключением Санкт-Петербурга и Москвы, ни один не привлекал в такой же мере интерес западных исследователей.^[2]
За последние двадцать лет заметно участилось обращение в исторической науке, политологии, социологии и географии к вопросам развития городов и городского населения в позднеимперский период. Однако российский город и, тем более, провинциальный город, был и остается terra incognita. Не в последнюю очередь здесь сыграла роль обширность и неоднородность предмета научного исследования, обусловившая трудности методологического характера. В течение долгого времени интерес был сосредоточен на демографических проблемах и вопросах урбанизации. Затем внимание ученых привлекли проблемы социальной истории: экономическое значение городов, их этнический состав, отдельные группы и слои населения, прежде всего купечество, предприниматели, а также рабочие и крестьяне. Можно констатировать, что реконструкция мозаичной картины исторической действительности Одессы при этом остается неудовлетворительной.
Данный уровень изученности вопроса отражают четыре рецензируемые монографии, посвященные Одессе. В этих социально-исторических работах рассматриваются разные хронологические отрезки и различные проблемы существования города. Точки соприкосновения обнаруживаются только в разделах об экономической структуре и составе населения. В данном случае эти вопросы исследованы достаточно хорошо, в отличие от примеров других населенных пунктов Российской империи. Отметим также, что из всех социальных групп населения больших городов глубоко изучен лишь пролетариат.
Одесские низы стали, в частности, предметом исследования в работах Роберта Вайнберга и Тани Пентер. Аналогичных детальных исследований о других слоях населения Одессы, в особенности о городских элитах, – вне зависимости от того, принадлежали ли они к дворянству или к верхушке торговцев и промышленников – нет до сих пор. Г. Хаусман восполняет этот пробел, рассматривая три академические профессиональные группы, которые составляли значительную часть всего образованного населения Одессы. За рамками исследования, что, впрочем, нарушило бы цельность работы, остались связи данного контингента с прочими элитами, например, административными, экономическими и верхушкой “местного общества”. Какова была численность изучаемых групп, за счет каких людей они пополнялись и каким образом? Где их представители встречались друг с другом, какими были сферы их общения, особенности брачных и религиозно–семейных отношений, что и каким образом связывало их с городской общественностью? В какой мере местные элиты могли формировать городские интересы в рамках городского управления, каким было их отношение к местным представителям центральной государственной власти? Изучив эти проблемы, можно ответить и на вопрос, существовало ли и могло ли существовать в России до февраля 1917 г. гражданское общество – вопрос, ставший модным в исследованиях последнего десятилетия.
Работа Патриши Херлихи, опубликованная в 1986 г. и переизданная в 1991 г., подводит итог многолетним исследованиям автора.^[3] Это не просто история города. Это общий обзор развития экономики и общества всего региона, что вполне оправдано, если учесть, что Одесса обязана своим стремительным подъемом торговле зерном, а, значит, и тесным связям с аграрным сектором.
В основу исследования положены материалы из восьми архивов, находящихся в пяти странах, а также документы консульств и записки путешественников. Привлечение в качестве источников документов консульств и записок путешественников представляется проблематичным по двум причинам. Во-первых, автор иногда придает слишком большое значение взглядам иностранцев, не знакомых с особенностями России и Одессы. Во-вторых, исследовательница чересчур увлекается цитированием или подробным изложением источников. Авторский анализ при этом отступает на второй план.
Структура монографии отражает широту исследовательской задачи. Двенадцать глав, из которых состоит книга, расположены отчасти в хронологической последовательности, отчасти систематически. Первая глава посвящена истории планирования города и государственным мероприятиям, поощрявшим его рост в первые годы существования Одессы. Во второй главе рассмотрен период с 1803 до 1814 гг. В это время развитие города и всей области определялось деятельностью первого губернатора, француза по происхождению, герцога А. Э. де Ришелье. В книге исследуются, в частности, проблемы формирования населения, притока в Одессу иностранцев, ситуация в торговле, строительство школ, культурная жизнь. В третьей главе на первый план выходят вопросы о земледелии и транспорте. В четвертой – изучаются аспекты, связанные с социальными группами, занятым в сельском хозяйстве и торговле. Исследовательница считает, что одну треть всех жителей Одессы в середине XIX в. составляли торговцы и члены их семей – представляется, что эта цифра сильно завышена. В пятой главе речь идет о внешней торговле и ремеслах. Постоянно возраставший в течение исследуемого периода спрос на зерно в странах Западной Европы создавал благоприятные условия для экспорта. Правда, политические кризисы нередко осложняли судоходство в Босфоре и Дарданеллах. Лишь после заключения договора 1829 г. здесь были созданы нормальные условия для переправки грузов морем. Но затем в Новороссии начались неурожаи, и превращение Одессы в главный порт экспорта зерновых окончательно состоялось лишь к 1835 г.
В шестой главе работы рассмотрены два аспекта, слабо связанные между собой. Здесь анализируется быстрый рост города в период с 1815 по 1861 гг., явившийся значительной заслугой генерал-губернаторов Одессы, отличавшихся дальновидностью и политическим искусством. Речь идет об уже упоминавшемся герцоге Ришелье и князе М. С. Воронцове. Оба администратора имели связи с петербургским двором, однако П. Херлихи не объясняет, насколько эти связи были существенны для стремительного подъема и последовавшего затем упадка в развитии Одессы. Читателю остается самому гадать, имелись ли, кроме них, какие-то другие причины, скажем, некомпетентность государственных и местных властей, ситуация на мировом рынке зерна, незначительная доля русских в общем числе занятых в торговле – около 50% (при одной трети евреев и 6% украинцев) или же либеральный политический климат (P. Herlihy. Р. 282). Во всяком случае, нетипичная для всей России либеральная атмосфера и благоприятные условия для желающих заработать, словно магнит, притягивали в Одессу многих переселенцев. Это относится не только к иностранным гражданам, прежде всего, грекам, которые в течение десятилетий играли главенствующую роль в экспорте зерновых, но также, в первую очередь, к евреям, которым не требовалось особого разрешения, так как Одесса находилась в так называемой “черте оседлости”.
Вторым аспектом, затрагиваемым в шестой главе, является культурная жизнь города. Однако автор уделяет лишь незначительное внимание разнообразному и богатому театральному, музыкальному, а также изобразительному искусству.
Седьмая глава посвящена вопросам городского управления и финансам второй половины XIX в. При том, что основное внимание по-прежнему уделяется “первым лицам” (губернаторам, городским головам), участие населения в коммунальном самоуправлении остается, в целом, также в фокусе исследования. В восьмой главе исследуется развитие сельского хозяйства и промышленности в период с 1861 по 1914 год. Например, как отмена крепостного права сказалась на производительности сельского хозяйства и на функционировании земельного рынка. Автор работы констатирует, что, начиная с 1875 г., цены на землю определялись уже не урожайностью внутри страны, а конъюнктурой на мировом рынке (P. Herlihy. Р. 177). Девятая глава посвящена экспорту. В десятой и одиннадцатой главах рассматриваются насущные проблемы коммунального хозяйства – здравоохранение, профилактика эпидемий, прокладка сетей водопровода и канализации, инфраструктура городского транспорта и социальная топография. В заключительной главе автор описывает канун Первой мировой войны как период социальных волнений, представляя их как продолжение революционных волнений, забастовок и погрома 1905 г., который Херлихи ставит в один ряд с предшествовавшими ему погромами 1871 и 1881 гг.
В целом, автору удалось живое и красочное описание развития города и региона, проиллюстрированное некоторыми современными фотографиями. Если Петербург был “окном в Европу”, то Одесса была этническими и конфессиональными воротами России как в Европу, так и в Азию. Однако Херлихи придерживается того взгляда, что во второй половине XIX в. Одесса играла эту роль уже менее успешно, и либерализм, в течение ряда десятилетий являвшийся характерной особенностью общественной жизни этого города, постепенно пошел на убыль.
Одесский маклер С. Бернштейн в 1881 г. в очерке об экономическом развитии города^[4] отметил, что о студентах и образованных людях ему нечего сказать, так как они почти не проявляют себя в общественной жизни. Гвидо Хаусман, автор многих работ по изучаемой теме,^[5] опираясь на это замечание, в своей диссертации пытается найти ответ на вопрос, насколько основание Одесского университета зависело от появления и развития слоя образованных людей (G. Hausmann. S. 35). Исследователь, таким образом, придерживается совершенно другого подхода, чем П. Херлихи: он стремится показать, что образованные элиты, как владельцы культурного капитала и ресурсов, пытались преодолеть свое изолированное и маргинальное положение в обществе по сравнению с торговцами и промышленниками, которые в торговом городе Одессе играли главенствующую роль.^[6] Интересующий автора период – не только последние пятьдесят лет самодержавия, но и события, имевшие место в первые месяцы после большевистского переворота.
Концептуально эта работа восходит к исследованиям французского социолога Пьера Бурдье. Его теоретическую модель общественного расслоения, созданную для анализа послевоенной Франции, Хаусман переносит на Россию (G. Hausmann. S. 26-31). Формирование слоя образованной элиты, по его мнению, происходило в пространстве между двумя социальными полюсами, представленными, с одной стороны, владельцами культурного и экономического капитала, которые контактировали друг с другом в социальном пространстве города, но не принадлежали ни к дворянству, ни к городским низам; а с другой – российскими подданными и иностранцами. В целом, для расширения собственных позиций у этого слоя имелись различные формы социации (Vergesellschaftungsformen) и социальных движений. Существенным фактором было то, что во второй половине XIX столетия в ходе социальных изменений возросло значение культурных ресурсов образованных слоев. Революция 1905 г., по мнению автора, может считаться попыткой интеллектуалов выйти из социальной изоляции и преобразовать свои специальные знания в инструмент политической власти.
Этим рассуждениям посвящены шесть глав диссертации. После подробного описания города как социального пространства в первых двух главах, автор рассматривает высшие учебные учреждения и, вместе с тем, устремления и интересы государственной бюрократии и местного общества в области профессионализации. Последующие три главы посвящены общему развитию Одессы как интеллектуального центра. В четвертой главе автор изучает жизнь студенчества, в пятой и шестой – академические профессиональные группы: профессоров, врачей и адвокатов. Он рассмотрел эти части социума с точки зрения социального происхождения, этнического и конфессионального состава, профиля их корпоративных или профессиональных объединений и союзов. В последней главе анализируются процессы формирования обществ и нациестроительства, то есть формы социации, отличные от профессиональных корпораций или союзов. Хаусман пытается ответить на вопрос, являлась ли принадлежность к местной культурной или какой-либо национальной элите более значимой для этих групп, чем принадлежность к своим профессиональным объединениям. Исследователь заключает, что проблема профессиональной самореализации для выпускников университета имела второстепенное значение, поскольку они не были интегрированы в общество в экономическом и культурном отношении или в силу этнической и конфессиональной дискриминации нерусских народов, или, наконец, из-за фактического ограничения права на участие в политической жизни.
Хаусман подчеркивает недостаточную материальную обеспеченность врачей и адвокатов Одессы. С конца 1880-х гг. рост конкуренции среди адвокатов приводит к конфликтам между русскими и еврейскими юристами. Это стало одной из причин введения в 1889 г. запрета на адвокатскую практику для еврейских юристов, которое последовало при согласии некоторых коллег нееврейского происхождения. К сожалению, Хаусман не подтверждает свои рассуждения данными о размерах доходов адвокатов (G. Hausmann. S. 364 и след.). Не скрывают ли красноречивые жалобы намерение некоторых врачей, адвокатов и близких к ним журналистам создать некий виртуальный образ? Не происходила ли на самом деле борьба за распределение благ между начинающими и уже утвердившимися профессионалами? Может быть, дискриминированные группы, которые свыше чем на одну треть состояли из выходцев из мещанства или еврейского меньшинства,^[7]стремились к общественному признанию, культурной ассимиляции и интеграции в российское общество? Не было ли здесь сгущения красок, для того, чтобы получить государственные пособия или добиться уступок от “счастливых владельцев” лицензий, как и случилось после февраля 1917 г., когда дискриминация евреев в адвокатуре была ликвидирована одесскими адвокатами? Как, учитывая эти обстоятельства, можно объяснить стремительную карьеру некоторых молодых еврейских адвокатов, принявших православие или культурно ассимилировавшихся, например, Г. Блюменфельда, впоследствии сенатора, или депутатов Государственной думы О. Я. Пергамента и А. Е. Бродского? Как сами они интерпретировали собственный успех и неудачи коллег-евреев? Какой была реакция русских коллег? Хаусман не дает ответа на эти вопросы и не упоминает в своем исследовании о том, какие аргументы использовали те или иные лица.
Во второй половине XIX в. в числе базовых институтов местного общества, помимо университета, следует назвать развивающуюся печать, профессиональные союзы, благотворительные общества, этнические и конфессиональные общины, а также ряд неформальных кружков и групп. В то время в местной прессе все чаще встречаются сообщения, свидетельствующие о том, что высокая численность этнических и конфессиональных групп, скорее, препятствует образованию в городе культурных центров, в значительной мере способствующих интеграционным процессам.
После 1905 г. борьба за общественное и интеллектуальное лидерство, прежде происходившая в различных одесских объединениях, была продолжена во время выборов в городскую и Государственную думы. При этом стал очевиден раскол в обществе на прорусски ориентированную фракцию, которая рекрутировала сторонников, прежде всего, в среде местной бюрократии и пользовалась их поддержкой, и на либеральную русскую оппозицию, к которой примкнули многие представители культурно-ассимилировавшихся евреев, украинцы, поляки и др. Благодаря выборам, имущие слои населения были втянуты в противоборство интеллектуалов. Сеть социальных связей стала более плотной, произошла также, по меньшей мере, частичная интеграция указанных групп. Поначалу доминировали кадеты. Их партия имела поддержку среди жителей “бульварной” (буржуазной) части города, людей с высшим образованием, предпринимателей, а также у еврейского населения, в то время как консервативные кандидаты получили большинство голосов на выборах в Государственную думу в 1909 г. на городской периферии (G. Hausmann. S. 496, 498 и след.). В 1909 г. лидерство перешло к представителям русских националистов, получившим большинство благодаря массированной и даже нелегальной поддержке со стороны реакционного государственного аппарата.
Численность одесских кадетов весной 1906 г., по данным Хаусмана, достигала 13.000 членов, то есть была выше, чем в Москве и Санкт-Петербурге. Отметим, что, один из авторитетных российских историков, В. В. Шелохаев, приводит другую цифру – всего 600 человек.^[8] К сожалению, Хаусман никак не комментирует это расхождение данных. Он также не объясняет, почему кадеты смогли добиться лишь весьма относительного политического успеха, несмотря на то, что имели в своем распоряжении крупнейшие газеты с общим тиражом свыше 20.000 экземпляров. Были ли причиной того политические преследования партии со стороны государственных органов, которые до 1917 г. не признавали ее законной, или же дело оказалось в общей слабости политической самоорганизации населения в последние годы существования царского режима? Может быть, проблема заключалась в особенностях внутрипартийной структуры, которые Хаусман игнорирует. Кадеты оставались, по существу, предвыборным объединением, финансировавшимся отцами города, и не занимались постоянной политической деятельностью в комитетах (G. Hausmann. S. 490 и след.). Однако и данным обстоятельством вряд ли можно объяснить отсутствие у горожан широкого интереса к политическим ценностям и программе кадетов.
Хаусман называет Одессу “особым” социальным и культурным пространством, однако не определяет местное общество как живущую в этом пространстве социальную формацию. Ясно только, что местная бюрократия не была составным элементом местного общества (Ср.: G. Hausmann. S. 97 и след.). Но, в целом, он скептически относится к возможности формирования местного общества, которое характеризовалось бы образованностью и определенным стилем жизни. Этому препятствовали, по его мнению, многонациональность и сложный конфессиональный состав населения города, постоянная борьба вокруг небольшого экономического сектора, а также слабость либеральных позиций представителей русской нации (G. Hausmann. S. 510). Борьба на ограниченном рынке между предлагавшими свои услуги врачами и адвокатами была чревата конфликтами. Из-за этого приобретала большую значимость граница сферы государственной службы; госчиновники были лучше обеспечены в материальном отношении. Во многом, эта граница определяла социальный, этнический и конфессиональный состав представителей академических профессий. Таким образом, конфликт между государством и обществом приобретал форму антагонизма между русскими и евреями. Если подавляющее большинство чиновников составляли русские, то культурно ассимилировавшиеся еврейские интеллигенты возглавляли корпорации или союзы врачей^[9] и адвокатов и принадлежали к местной культурной элите. Именно это обстоятельство, а также социальная и этно-конфессиональная структура ассоциаций (если не принимать во внимание национальные клубы), создавали впечатление успешной социации (Vergesellschaftung). Однако неясно, являлись ли эти ассоциации исключительно феноменом крайне немногочисленной элиты одесского общества?
Понятийный аппарат Хаусмана не всегда отличается достаточной четкостью. Оправдано ли то, что “буржуазия” и “интеллигенция” в некоторых случаях становятся синонимичными терминами? Ведь первая категория предполагает связь с экономическим положением, вторая – с образованием (G. Hausmann. S. 500). Вызывает, кроме того, сомнения правомерность применения Хаусманом к “либеральной” Одессе определения “среды”, восходящего к теоретическому концепту М. Р. Лепсиуса. (G. Hausmann. S. 505.) Это трудно дефинируемое и недостаточно специфичное понятие оказалось неплодотворным в смысле операционных возможностей. В последнее время в немецкой науке обозначилась тенденция к ограниченному использованию данного термина, который Макс Вебер назвал “слово–пустышка” (“Unwort”). В основном оно встречается в исследованиях, связанных с проблемами католицизма и социализма.^[10]
Все эти замечания не снижают общей высокой оценки монографии Хаусмана, представляющей собой основательное серьезное исследование, автор которого использовал не только материалы одесской печати, но также архивы Одессы, Киева и Санкт-Петербурга. Эта работа на многие годы останется важнейшим трудом по истории Одессы в последние полвека существования царской России.
В сравнении с диссертацией Хаусмана монография Роберта Вайнберга, являющаяся результатом его многолетнего творчества,^[11] представляет собой работу, посвященную предмету гораздо более узкому и тематически, и хронологически, а именно – одесскому рабочему движению во время революции 1905 г. Исследование состоит из восьми глав. В трех первых главах системно представлены концептуальные положения, на которых основываются следующие пять глав.
В первых трех главах Вайнберг рассматривает экономическую структуру, рост численности городского населения и его этнический состав. Хотя условия труда и жизни рабочих-мигрантов на рубеже веков никоим образом не изменились к лучшему, а безработица была уже широко известным явлением в экономике Одессы, город все еще имел репутацию российского “эльдорадо” и обладал магической притягательностью для приезжих, искавших здесь удачу. В отличие от Тифлиса и Баку, в Одессе этническая или конфессиональная принадлежность людей не влияла на классовую принадлежность, статус и обладание властью (R. Weinberg. Р. 19).
По данным Вайнберга, в Одессе накануне революции 1905 г. было 188.000 рабочих, в том числе 25.300 фабричных, 46.000 ремесленников, 14.700 строительных и 13.800 транспортных рабочих и матросов, а также 16.200 поденщиков. К “рабочим” Вайнберг относит также 33.000 торговых служащих и 39.200 занятых в сфере услуг (R. Weinberg. Р. 32). Сколько-нибудь приемлемых оснований в пользу столь широкой трактовки термина “рабочий” Вайнберг не приводит.
Убедительны выводы исследователя об этнических и социальных особенностях территории Одессы (R. Weinberg. Рp. 35-53). В Одессе не было явной сегрегации по этническому признаку. Евреи равномерно распределялись по всем районам города. Исключениями можно считать “пролетарский” район Пересыпь, где они составляли только одну пятую часть населения, и еврейский центр, Молдаванку. Этнические, религиозные, культурные различия, а также различия в профессиональном образовании и роде деятельности, тем не менее, препятствовали “спайке” русских и еврейских рабочих.
Затронув важный вопрос самоорганизации торговых служащих, Вайнберг поднял тему, которой в исторических исследованиях долгое время не уделялось внимания. Но о политической организации, он, как и его предшественники, пишет крайне скупо, к тому же, игнорируя социально-революционное движение (эсеров). Десять страниц в его работе посвящены социал-демократам, и всего две прочим социалистическим организациям. Научная литература о партии эсеров вообще не привлекается. Вайнберг считает, что влияние социалистических партий на рабочих Одессы не имело большого значения. Разумеется, они оказывали организационную помощь и определяли главные задачи движения, но рабочие, тем не менее, действовали самостоятельно (R. Weinberg. Рp. 124, 127, 228, etc.). События 1905 г., как считает Вайнберг, только подтвердили это. В отличие от многих других городов, в Одессе петербургское “Кровавое воскресенье” не вызвало волны забастовок, несмотря на призывы социалистов. Они начались лишь в феврале, еще до того, как помощники аптекарей, выдвинув экономические требования, начали стачку и таким образом побудили других трудящихся бастовать. Несмотря на радикализм требований бастующих, до общей городской стачки дело не дошло, так как руководители мелких и средних предприятий проявили готовность пойти на уступки. Критическая ситуация потеряла свою остроту. Даже мятеж на “Потемкине” ничем не помог забастовщикам, а, скорее, наоборот, ослабил революционное движение, поскольку единства между восставшими матросами и городскими забастовщиками добиться не удалось.
В главе, посвященной погрому в октябре 1905 г., подчеркивается не только некомпетентность представителей государственной власти и, в первую очередь, родственника П. А. Столыпина городского коменданта Д. В. Нейгардта и начальника полиции барона А. фон Каульбарса.^[12] Также отмечается, что массу погромщиков составляли необразованные рабочие, поденщики и докеры, которые в результате экономической депрессии терпели тяжелые лишения и особенно опасались конкуренции со стороны евреев. Жаль, что Вайнберг не рассматривает этнический состав погромщиков. Поденщики и докеры были, как правило, сезонными рабочими, поэтому можно предполагать, что в основном это были украинские крестьяне, уроженцы Херсонской губернии. Однако Вайнберг видит причину погрома во вражде между евреями и русскими (R. Weinberg. Рp. 164-187).
Тщательно выполненное исследование Вайнберга, отличающееся хорошим стилем изложения, не содержит каких-либо неожиданных положений. Хотя это не дискредитирует работу, у читателя, тем не менее, возникает впечатление “уже где-то прочитанного”. Жаль, что автор не исследовал особенности существования рабочих за стенами фабрик и предприятий. Их досуг, круг общения и жизнь в городе остались вне поля зрения исследователя. Небольшие неточности – например, Вайнберг полагает, что в начале XX ст. в России существовали три купеческие гильдии (R. Weinberg. Р. 17) – не влияют на общее положительное впечатление, которое оставляет его работа.
Книга Тани Пентер^[13] продолжает традицию региональных исследований, которые в последние двадцать лет стали довольно частыми в западной литературе о революционных событиях 1917 г.^[14] Ее работа открывает так называемую “красную целину”, поскольку многонациональная Одесса не была предметом исследования даже в ранних работах советских историков.
В центре внимания находится вопрос о том, в каких районах активисты и органы местной власти выступали против центрального правительства. При этом речь идет не только об участии населения в преобразовании общества, но и о взаимодействии социальной и национальной революций, то есть о проблеме потенциала самоопределения у таких макрокатегорий, как “класс” и “нация” (T. Penter. S. 3, 9). Постановка вопроса у Пентер, однако, представляется нам ошибочной: важным является не столько “исследование социальных и национальных и, возможно, местных аспектов идентичности”, сколько анализ образования местной идентичности; затем логически должен последовать второй этап исследования, связанный с выяснением того, в какой мере могли утвердиться понятия об идентичности более высокого уровня.
Монография Пентер состоит из четырех глав. Первая называется “Предреволюционная Одесса”, вторая – “События 1917 г. в Одессе”, третья и четвертая “Социальная революция”, “Национальная революция: Одесса между Киевом и Петроградом”, соответственно.
Читателя поражает объем материала, использованного в диссертации. Помимо трех десятков наименований одесских и украинских газет и журналов того времени, автором привлечены документы двух украинских архивов (Государственный архив Одесской области, Центральный государственный архив общественных объединений Украины) и трех московских архивов (Государственный архив Российской Федерации, Центральный государственный военно-исторический архив, Российский центр хранения и изучения документов новейшей истории). Так же как и в работе Вайнберга, при отборе документов из бывшего партийного архива КПСС (РГАСПИ) перспектива изучения оказалась ограниченной, сосредоточенной исключительно на роли большевиков. Из-за этого не удалось показать, в какой степени на формирование идентичности у населения Одессы влияли другие политические группировки – меньшевики, Бунд, анархисты, кадеты и эсеры. Почему автор привлекла к изучению именно эти, а не другие архивные фонды, читатель не узнает.
Довольно скудна в работе историография вопроса. К тому же в ней отсутствуют некоторые важные работы, например, исследование М. Хильдермейера о русской революции или “Социальная идентичность” Э. К. Виртшафтер.^[15]
Представляются удачными страницы работы, посвященные фабричным рабочим и организации безработных анархиста Хайма Рита (T. Penter. S. 221-252). Здесь детализированы и тонко описаны фабричные будни, динамика обострения конфликтов между рабочими и профсоюзами, разногласия между профсоюзами и фабрично-заводскими рабочими советами. Но осталось неясным, каково было влияние политических партий на рабочих. Именно здесь и проявляется главный недостаток работы: Пентер не удалось описать столь же детально ни одной другой группы населения Одессы, кроме рабочих. Бессодержательными оказались рассуждения о городских высших и средних слоях. Наконец, в работе приводятся цитаты и излагаются некоторые подходы современной историографии, но не дается их анализ и отсутствует критическая оценка. Остаются вопросы: чем характеризовалась система ценностей и чем определялась идентичность горожан? (T. Penter. S. 177 и след., 198)
Автор оперирует понятиями, избегая их определений. Интерпретируя социальную стратификацию одесского населения в 1914 г. как “классовую”, Пентер говорит о рабочих, мелкой буржуазии, интеллигенции, люмпен-пролетариях, средней и крупной буржуазии. Эта схема оставляет желать лучшего, и не только потому, что в ее основе лежит классовый подход. Читателю не сообщается, какие социальные группы представлены в каждом из классов. Как и Вайнберг (R. Weinberg. Р. XV), Пентер использует широкое понятие “наемные рабочие”, в которое включаются рабочие-специалисты, поденщики, ремесленники и даже торговые служащие и служащие городских учреждений. На мой взгляд, эта категория непригодна в качестве операционного понятия. Неоднородна и категория “городских служащих”, так как к ним относились архитекторы, инженеры, врачи и городские юрисконсульты. На таком неоднородном составе, невозможно построить социальную формацию, обладающую общей идентичностью. Пентер не раскрыла обширное понятие “рабочие” (T. Penter. S. 37 и след.), причислив в третьей главе служащих к высшими и средним слоям (T. Penter. S. 200).
В дальнейшем изложении также можно отметить терминологическую нечеткость. Упоминаются некие средние слои городского населения и “идентичность среднего сословия”. Что при этом имеет в виду автор? Что он понимает под “средним сословием”? Использует ли Пентер аутентичный термин или оперирует определением, данным современными историками?
Отметим, что основные положения работы формулируются автором как аксиомы, не подтвержденные эмпирическими данными. Например: “Получающий жалование ощущал себя не только членом всего рабочего класса…” Включает ли автор в число получающих жалование специалистов с высшим образованием? Откуда вообще взялись эти сведения? Сколько свидетельств автор может привести в доказательство их правильности? Относится ли сказанное в равной мере и к неквалифицированным рабочим, и специалистам, и надомникам? К мужчинам и женщинам, молодым и лицам среднего возраста, к русским, евреям, немцам и украинцам? В противопоставлении себя своему врагу – буржуазии – у рабочих проявлялась лишь негативная идентичность. В данном случае непонятно, насколько прочным является такой минимально необходимый консенсус, тем более, что исследователь сама указывает на противоречия, существовавшие между работающими и безработными. Безосновательно и утверждение, что одесские рабочие идентифицировали себя с городской культурой. Что под этим понимается? Клубы, кинотеатры, посещение лекций или пивных? (T. Penter. S. 173).
В целом, диссертация оставляет двойственное впечатление: исследование насыщено фактическим материалом, оно легко воспринимается, но не всегда хорошо продумано.
Хотя в четырех рассмотренных монографиях в целом воссоздана многосторонняя и комплексная панорама Одессы до 1918 г., обширные области социальной и культурной истории этого города все еще остаются неизученными. Общественная жизнь “верхушки” и “низов”, их общественный потенциал, значение самодеятельных организаций и объединений, а также свобода прессы – эти проблемы на фоне продолжающейся дискуссии о существовании или возможности существования гражданского общества в последней фазе царской России, как и раньше, ждут своего исследования.