Перевод Г. Снежинской, под ред. А. Каплуновского.

- Patricia Herlihy, Odessa: A History 1794-1914 (Cambridge, MA: Harvard University Press, 1991) (=Harvard Ukrainian Research Institute, Monograph Series). xviii +411 pp. ISBN: 0-91645-843-1.
- Robert Weinberg, The Revolution of 1905 in Odessa: Blood on the Steps (Bloomington: Indiana University Press, 1993) (=Indiana-Michigan Series in Russian and east European Studies). xvi+302 pp. ISBN: 0-25336-381-0.
- Guido Hausmann. Universität und städtische Gesellschaft in Odessa, 1865-1917. Soziale und nationale Selbstorganisation an der Peripherie des Zarenreiches (Stuttgart: Franz Steiner Verlag, 1998) (=Quellen und Studien zur Geschichte des östlichen Europa, Bd. 49). 699 S. ISBN: 3-51507-068-0.
- Tanja Penter. Odessa 1917: Revolution an der Peripherie. Köln: Böhlau Verlag, 2000) (=Beiträge zur Geschichte Osteuropas, Bd. 32). xi+469 S. ISBN: 3-41202-200-4.

“…Широкие, прямоугольно нарезанные улицы, с добротным гранитным мощением и стоящими вдоль них зелеными деревьями делают этот город одним из наиболее регулярных и красивых городов России… самую красивую часть образует… Николаевский бульвар… повсюду с роскошной морской панорамой, где весной собирается аристократический мир Одессы”.^[1]Такой представлялась туристам черноморская метрополия незадолго до начала Первой мировой войны. Если вспомнить, что Одесса, заложенная в 1794 г., уже в начале ХХ в. стала по численности населения (600 тыс. человек) (см. Т. Pentner. S. 33) четвертым городом Российской империи (после Санкт-Петербурга, Москвы и Варшавы), то стремительные темпы ее развития вполне очевидны.
Одесса быстро превратилась в центр колоний в Новороссии и Тавриде, куда новых поселенцев привлекали плодородные земли. Кроме того, она вскоре стала одним из наиболее важных портовых городов страны. Очевидно, столь успешное и своеобразное развитие и было причиной того, что из всех городов Российской империи, за исключением Санкт-Петербурга и Москвы, ни один не привлекал в такой же мере интерес западных исследователей.^[2]
За последние двадцать лет заметно участилось обращение в исторической науке, политологии, социологии и географии к вопросам развития городов и городского населения в позднеимперский период. Однако российский город и, тем более, провинциальный город, был и остается terra incognita. Не в последнюю очередь здесь сыграла роль обширность и неоднородность предмета научного исследования, обусловившая трудности методологического характера. В течение долгого времени интерес был сосредоточен на демографических проблемах и вопросах урбанизации. Затем внимание ученых привлекли проблемы социальной истории: экономическое значение городов, их этнический состав, отдельные группы и слои населения, прежде всего купечество, предприниматели, а также рабочие и крестьяне. Можно констатировать, что реконструкция мозаичной картины исторической действительности Одессы при этом остается неудовлетворительной.
Данный уровень изученности вопроса отражают четыре рецензируемые монографии, посвященные Одессе. В этих социально-исторических работах рассматриваются разные хронологические отрезки и различные проблемы существования города. Точки соприкосновения обнаруживаются только в разделах об экономической структуре и составе населения. В данном случае эти вопросы исследованы достаточно хорошо, в отличие от примеров других населенных пунктов Российской империи. Отметим также, что из всех социальных групп населения больших городов глубоко изучен лишь пролетариат.
Одесские низы стали, в частности, предметом исследования в работах Роберта Вайнберга и Тани Пентер. Аналогичных детальных исследований о других слоях населения Одессы, в особенности о городских элитах, – вне зависимости от того, принадлежали ли они к дворянству или к верхушке торговцев и промышленников – нет до сих пор. Г. Хаусман восполняет этот пробел, рассматривая три академические профессиональные группы, которые составляли значительную часть всего образованного населения Одессы. За рамками исследования, что, впрочем, нарушило бы цельность работы, остались связи данного контингента с прочими элитами, например, административными, экономическими и верхушкой “местного общества”. Какова была численность изучаемых групп, за счет каких людей они пополнялись и каким образом? Где их представители встречались друг с другом, какими были сферы их общения, особенности брачных и религиозно–семейных отношений, что и каким образом связывало их с городской общественностью? В какой мере местные элиты могли формировать городские интересы в рамках городского управления, каким было их отношение к местным представителям центральной государственной власти? Изучив эти проблемы, можно ответить и на вопрос, существовало ли и могло ли существовать в России до февраля 1917 г. гражданское общество – вопрос, ставший модным в исследованиях последнего десятилетия.
Работа Патриши Херлихи, опубликованная в 1986 г. и переизданная в 1991 г., подводит итог многолетним исследованиям автора.^[3] Это не просто история города. Это общий обзор развития экономики и общества всего региона, что вполне оправдано, если учесть, что Одесса обязана своим стремительным подъемом торговле зерном, а, значит, и тесным связям с аграрным сектором.
В основу исследования положены материалы из восьми архивов, находящихся в пяти странах, а также документы консульств и записки путешественников. Привлечение в качестве источников документов консульств и записок путешественников представляется проблематичным по двум причинам. Во-первых, автор иногда придает слишком большое значение взглядам иностранцев, не знакомых с особенностями России и Одессы. Во-вторых, исследовательница чересчур увлекается цитированием или подробным изложением источников. Авторский анализ при этом отступает на второй план.
Структура монографии отражает широту исследовательской задачи. Двенадцать глав, из которых состоит книга, расположены отчасти в хронологической последовательности, отчасти систематически. Первая глава посвящена истории планирования города и государственным мероприятиям, поощрявшим его рост в первые годы существования Одессы. Во второй главе рассмотрен период с 1803 до 1814 гг. В это время развитие города и всей области определялось деятельностью первого губернатора, француза по происхождению, герцога А. Э. де Ришелье. В книге исследуются, в частности, проблемы формирования населения, притока в Одессу иностранцев, ситуация в торговле, строительство школ, культурная жизнь. В третьей главе на первый план выходят вопросы о земледелии и транспорте. В четвертой – изучаются аспекты, связанные с социальными группами, занятым в сельском хозяйстве и торговле. Исследовательница считает, что одну треть всех жителей Одессы в середине XIX в. составляли торговцы и члены их семей – представляется, что эта цифра сильно завышена. В пятой главе речь идет о внешней торговле и ремеслах. Постоянно возраставший в течение исследуемого периода спрос на зерно в странах Западной Европы создавал благоприятные условия для экспорта. Правда, политические кризисы нередко осложняли судоходство в Босфоре и Дарданеллах. Лишь после заключения договора 1829 г. здесь были созданы нормальные условия для переправки грузов морем. Но затем в Новороссии начались неурожаи, и превращение Одессы в главный порт экспорта зерновых окончательно состоялось лишь к 1835 г.
В шестой главе работы рассмотрены два аспекта, слабо связанные между собой. Здесь анализируется быстрый рост города в период с 1815 по 1861 гг., явившийся значительной заслугой генерал-губернаторов Одессы, отличавшихся дальновидностью и политическим искусством. Речь идет об уже упоминавшемся герцоге Ришелье и князе М. С. Воронцове. Оба администратора имели связи с петербургским двором, однако П. Херлихи не объясняет, насколько эти связи были существенны для стремительного подъема и последовавшего затем упадка в развитии Одессы. Читателю остается самому гадать, имелись ли, кроме них, какие-то другие причины, скажем, некомпетентность государственных и местных властей, ситуация на мировом рынке зерна, незначительная доля русских в общем числе занятых в торговле – около 50% (при одной трети евреев и 6% украинцев) или же либеральный политический климат (P. Herlihy. Р. 282). Во всяком случае, нетипичная для всей России либеральная атмосфера и благоприятные условия для желающих заработать, словно магнит, притягивали в Одессу многих переселенцев. Это относится не только к иностранным гражданам, прежде всего, грекам, которые в течение десятилетий играли главенствующую роль в экспорте зерновых, но также, в первую очередь, к евреям, которым не требовалось особого разрешения, так как Одесса находилась в так называемой “черте оседлости”.
Вторым аспектом, затрагиваемым в шестой главе, является культурная жизнь города. Однако автор уделяет лишь незначительное внимание разнообразному и богатому театральному, музыкальному, а также изобразительному искусству.
Седьмая глава посвящена вопросам городского управления и финансам второй половины XIX в. При том, что основное внимание по-прежнему уделяется “первым лицам” (губернаторам, городским головам), участие населения в коммунальном самоуправлении остается, в целом, также в фокусе исследования. В восьмой главе исследуется развитие сельского хозяйства и промышленности в период с 1861 по 1914 год. Например, как отмена крепостного права сказалась на производительности сельского хозяйства и на функционировании земельного рынка. Автор работы констатирует, что, начиная с 1875 г., цены на землю определялись уже не урожайностью внутри страны, а конъюнктурой на мировом рынке (P. Herlihy. Р. 177). Девятая глава посвящена экспорту. В десятой и одиннадцатой главах рассматриваются насущные проблемы коммунального хозяйства – здравоохранение, профилактика эпидемий, прокладка сетей водопровода и канализации, инфраструктура городского транспорта и социальная топография. В заключительной главе автор описывает канун Первой мировой войны как период социальных волнений, представляя их как продолжение революционных волнений, забастовок и погрома 1905 г., который Херлихи ставит в один ряд с предшествовавшими ему погромами 1871 и 1881 гг.
В целом, автору удалось живое и красочное описание развития города и региона, проиллюстрированное некоторыми современными фотографиями. Если Петербург был “окном в Европу”, то Одесса была этническими и конфессиональными воротами России как в Европу, так и в Азию. Однако Херлихи придерживается того взгляда, что во второй половине XIX в. Одесса играла эту роль уже менее успешно, и либерализм, в течение ряда десятилетий являвшийся характерной особенностью общественной жизни этого города, постепенно пошел на убыль.
Одесский маклер С. Бернштейн в 1881 г. в очерке об экономическом развитии города^[4] отметил, что о студентах и образованных людях ему нечего сказать, так как они почти не проявляют себя в общественной жизни. Гвидо Хаусман, автор многих работ по изучаемой теме,^[5] опираясь на это замечание, в своей диссертации пытается найти ответ на вопрос, насколько основание Одесского университета зависело от появления и развития слоя образованных людей (G. Hausmann. S. 35). Исследователь, таким образом, придерживается совершенно другого подхода, чем П. Херлихи: он стремится показать, что образованные элиты, как владельцы культурного капитала и ресурсов, пытались преодолеть свое изолированное и маргинальное положение в обществе по сравнению с торговцами и промышленниками, которые в торговом городе Одессе играли главенствующую роль.^[6] Интересующий автора период – не только последние пятьдесят лет самодержавия, но и события, имевшие место в первые месяцы после большевистского переворота.
Концептуально эта работа восходит к исследованиям французского социолога Пьера Бурдье. Его теоретическую модель общественного расслоения, созданную для анализа послевоенной Франции, Хаусман переносит на Россию (G. Hausmann. S. 26-31). Формирование слоя образованной элиты, по его мнению, происходило в пространстве между двумя социальными полюсами, представленными, с одной стороны, владельцами культурного и экономического капитала, которые контактировали друг с другом в социальном пространстве города, но не принадлежали ни к дворянству, ни к городским низам; а с другой – российскими подданными и иностранцами. В целом, для расширения собственных позиций у этого слоя имелись различные формы социации (Vergesellschaftungsformen) и социальных движений. Существенным фактором было то, что во второй половине XIX столетия в ходе социальных изменений возросло значение культурных ресурсов образованных слоев. Революция 1905 г., по мнению автора, может считаться попыткой интеллектуалов выйти из социальной изоляции и преобразовать свои специальные знания в инструмент политической власти.
Этим рассуждениям посвящены шесть глав диссертации. После подробного описания города как социального пространства в первых двух главах, автор рассматривает высшие учебные учреждения и, вместе с тем, устремления и интересы государственной бюрократии и местного общества в области профессионализации. Последующие три главы посвящены общему развитию Одессы как интеллектуального центра. В четвертой главе автор изучает жизнь студенчества, в пятой и шестой – академические профессиональные группы: профессоров, врачей и адвокатов. Он рассмотрел эти части социума с точки зрения социального происхождения, этнического и конфессионального состава, профиля их корпоративных или профессиональных объединений и союзов. В последней главе анализируются процессы формирования обществ и нациестроительства, то есть формы социации, отличные от профессиональных корпораций или союзов. Хаусман пытается ответить на вопрос, являлась ли принадлежность к местной культурной или какой-либо национальной элите более значимой для этих групп, чем принадлежность к своим профессиональным объединениям. Исследователь заключает, что проблема профессиональной самореализации для выпускников университета имела второстепенное значение, поскольку они не были интегрированы в общество в экономическом и культурном отношении или в силу этнической и конфессиональной дискриминации нерусских народов, или, наконец, из-за фактического ограничения права на участие в политической жизни.
Хаусман подчеркивает недостаточную материальную обеспеченность врачей и адвокатов Одессы. С конца 1880-х гг. рост конкуренции среди адвокатов приводит к конфликтам между русскими и еврейскими юристами. Это стало одной из причин введения в 1889 г. запрета на адвокатскую практику для еврейских юристов, которое последовало при согласии некоторых коллег нееврейского происхождения. К сожалению, Хаусман не подтверждает свои рассуждения данными о размерах доходов адвокатов (G. Hausmann. S. 364 и след.). Не скрывают ли красноречивые жалобы намерение некоторых врачей, адвокатов и близких к ним журналистам создать некий виртуальный образ? Не происходила ли на самом деле борьба за распределение благ между начинающими и уже утвердившимися профессионалами? Может быть, дискриминированные группы, которые свыше чем на одну треть состояли из выходцев из мещанства или еврейского меньшинства,^[7]стремились к общественному признанию, культурной ассимиляции и интеграции в российское общество? Не было ли здесь сгущения красок, для того, чтобы получить государственные пособия или добиться уступок от “счастливых владельцев” лицензий, как и случилось после февраля 1917 г., когда дискриминация евреев в адвокатуре была ликвидирована одесскими адвокатами? Как, учитывая эти обстоятельства, можно объяснить стремительную карьеру некоторых молодых еврейских адвокатов, принявших православие или культурно ассимилировавшихся, например, Г. Блюменфельда, впоследствии сенатора, или депутатов Государственной думы О. Я. Пергамента и А. Е. Бродского? Как сами они интерпретировали собственный успех и неудачи коллег-евреев? Какой была реакция русских коллег? Хаусман не дает ответа на эти вопросы и не упоминает в своем исследовании о том, какие аргументы использовали те или иные лица.
Во второй половине XIX в. в числе базовых институтов местного общества, помимо университета, следует назвать развивающуюся печать, профессиональные союзы, благотворительные общества, этнические и конфессиональные общины, а также ряд неформальных кружков и групп. В то время в местной прессе все чаще встречаются сообщения, свидетельствующие о том, что высокая численность этнических и конфессиональных групп, скорее, препятствует образованию в городе культурных центров, в значительной мере способствующих интеграционным процессам.
После 1905 г. борьба за общественное и интеллектуальное лидерство, прежде происходившая в различных одесских объединениях, была продолжена во время выборов в городскую и Государственную думы. При этом стал очевиден раскол в обществе на прорусски ориентированную фракцию, которая рекрутировала сторонников, прежде всего, в среде местной бюрократии и пользовалась их поддержкой, и на либеральную русскую оппозицию, к которой примкнули многие представители культурно-ассимилировавшихся евреев, украинцы, поляки и др. Благодаря выборам, имущие слои населения были втянуты в противоборство интеллектуалов. Сеть социальных связей стала более плотной, произошла также, по меньшей мере, частичная интеграция указанных групп. Поначалу доминировали кадеты. Их партия имела поддержку среди жителей “бульварной” (буржуазной) части города, людей с высшим образованием, предпринимателей, а также у еврейского населения, в то время как консервативные кандидаты получили большинство голосов на выборах в Государственную думу в 1909 г. на городской периферии (G. Hausmann. S. 496, 498 и след.). В 1909 г. лидерство перешло к представителям русских националистов, получившим большинство благодаря массированной и даже нелегальной поддержке со стороны реакционного государственного аппарата.
Численность одесских кадетов весной 1906 г., по данным Хаусмана, достигала 13.000 членов, то есть была выше, чем в Москве и Санкт-Петербурге. Отметим, что, один из авторитетных российских историков, В. В. Шелохаев, приводит другую цифру – всего 600 человек.^[8] К сожалению, Хаусман никак не комментирует это расхождение данных. Он также не объясняет, почему кадеты смогли добиться лишь весьма относительного политического успеха, несмотря на то, что имели в своем распоряжении крупнейшие газеты с общим тиражом свыше 20.000 экземпляров. Были ли причиной того политические преследования партии со стороны государственных органов, которые до 1917 г. не признавали ее законной, или же дело оказалось в общей слабости политической самоорганизации населения в последние годы существования царского режима? Может быть, проблема заключалась в особенностях внутрипартийной структуры, которые Хаусман игнорирует. Кадеты оставались, по существу, предвыборным объединением, финансировавшимся отцами города, и не занимались постоянной политической деятельностью в комитетах (G. Hausmann. S. 490 и след.). Однако и данным обстоятельством вряд ли можно объяснить отсутствие у горожан широкого интереса к политическим ценностям и программе кадетов.
Хаусман называет Одессу “особым” социальным и культурным пространством, однако не определяет местное общество как живущую в этом пространстве социальную формацию. Ясно только, что местная бюрократия не была составным элементом местного общества (Ср.: G. Hausmann. S. 97 и след.). Но, в целом, он скептически относится к возможности формирования местного общества, которое характеризовалось бы образованностью и определенным стилем жизни. Этому препятствовали, по его мнению, многонациональность и сложный конфессиональный состав населения города, постоянная борьба вокруг небольшого экономического сектора, а также слабость либеральных позиций представителей русской нации (G. Hausmann. S. 510). Борьба на ограниченном рынке между предлагавшими свои услуги врачами и адвокатами была чревата конфликтами. Из-за этого приобретала большую значимость граница сферы государственной службы; госчиновники были лучше обеспечены в материальном отношении. Во многом, эта граница определяла социальный, этнический и конфессиональный состав представителей академических профессий. Таким образом, конфликт между государством и обществом приобретал форму антагонизма между русскими и евреями. Если подавляющее большинство чиновников составляли русские, то культурно ассимилировавшиеся еврейские интеллигенты возглавляли корпорации или союзы врачей^[9] и адвокатов и принадлежали к местной культурной элите. Именно это обстоятельство, а также социальная и этно-конфессиональная структура ассоциаций (если не принимать во внимание национальные клубы), создавали впечатление успешной социации (Vergesellschaftung). Однако неясно, являлись ли эти ассоциации исключительно феноменом крайне немногочисленной элиты одесского общества?
Понятийный аппарат Хаусмана не всегда отличается достаточной четкостью. Оправдано ли то, что “буржуазия” и “интеллигенция” в некоторых случаях становятся синонимичными терминами? Ведь первая категория предполагает связь с экономическим положением, вторая – с образованием (G. Hausmann. S. 500). Вызывает, кроме того, сомнения правомерность применения Хаусманом к “либеральной” Одессе определения “среды”, восходящего к теоретическому концепту М. Р. Лепсиуса. (G. Hausmann. S. 505.) Это трудно дефинируемое и недостаточно специфичное понятие оказалось неплодотворным в смысле операционных возможностей. В последнее время в немецкой науке обозначилась тенденция к ограниченному использованию данного термина, который Макс Вебер назвал “слово–пустышка” (“Unwort”). В основном оно встречается в исследованиях, связанных с проблемами католицизма и социализма.^[10]
Все эти замечания не снижают общей высокой оценки монографии Хаусмана, представляющей собой основательное серьезное исследование, автор которого использовал не только материалы одесской печати, но также архивы Одессы, Киева и Санкт-Петербурга. Эта работа на многие годы останется важнейшим трудом по истории Одессы в последние полвека существования царской России.