С началом перестройки в СССР в советской исторической науке, а затем и в историографии постсоветских государств одной из наиболее востребованных стала тема депортаций, или принудительных переселений, организованных коммунистическим режимом.^[1] В СССР подобные исследования находились, как известно, под строжайшим запретом до конца 1980-х гг., в западной же историографии к этому времени уже имелись работы, в той или иной степени затрагивавшие проблему принудительных переселений в Советском Союзе.^[2]
Несмотря на достаточно обширный список работ по данной тематике, имеющийся к настоящему времени, исследователи, приступающие к ее изучению, остро ощущают необходимость а) в синтезирующих публикациях, в которых политика депортаций была бы систематизирована и классифицирована; б) во введении в научный оборот неопубликованных архивных материалов; и в) в трудах, содержащих системный анализ политики принудительных миграций в связи с социальной, политической и экономической действительностью. В этом свете работа Павла Поляна является фундаментальным трудом, в котором представлена эволюция советской политики депортаций, начиная с самых истоков и вплоть до окончания правления И. В. Сталина.
Во “Введении” к книге “Against Their Will…” Полян характеризует свою работу как “историко-географическое исследование принудительных миграций в СССР”, имевших место в 1919 – 1953 годах.^[3] Принудительные переселения подразделяются исследователем на внутренние и внешние. С 1919 г. (начала депортации казачества) и до середины 1950-х гг. оборот внутренних миграций составил 6 млн. человек. Международные принудительные миграции охватывали также большое число людей – только фашистские захватчики вывезли в годы войны в качестве рабсилы 3,2 млн. советских граждан.
Полян сознательно избегает употребления термина “этнические чистки”, считая его “чересчур неясным и широким” (Р. 2). Автор совершенно справедливо отмечает, что в результате советской политики принудительных переселений смысл многих связанных с миграционной теорией терминов изменился, и они утратили свое первоначальное значение. К примеру, в связи с деятельностью Советского государства по репатриации граждан на завершающем этапе Второй мировой войны, понятия “репатриация” и “насильственная репатриация” стали восприниматься как одно и то же явление (Р. 3).
Одной из важнейших методологических инноваций представляется разработанная автором книги классификация принудительных миграций в СССР. Так, Полян выделяет два основных типа принудительных переселений: репрессивный тип (депортации) и нерепрессивный тип миграций (“добровольно-принудительные”). К первому типу он относит миграции по социальному, этническому, конфессиональному и политическому критерию, а также перемещения военнопленных, политических и уголовных узников. К нерепрессивному типу были отнесены плановые переселения и переселения “по призыву”, а также миграции эвакуированных, беженцев и добровольных переселенцев. На наш взгляд, подобная типологизация не является бесспорной, поскольку выделение “репрессивного” и “нерепрессивного” типов переселений в условиях тоталитарного режима может быть весьма условным. Сам термин “добровольно-принудительные миграции”, заимствованный из коммунистической риторики, является, в сущности, противоречивым определением и свидетельствует о том, что эти процессы были, скорее, принудительными по своему характеру. К примеру, причисленный автором к “нерепрессивному” типу такой вид “плановой” миграции как переселение в результате военного, промышленного и прочего строительства можно отнести и к некоторым подразделениям ГУЛАГа, одна из основных функций которых состояла в “развитии советского строительства” посредством, без преувеличения, рабского труда заключенных на золотых приисках Якутии и на бескрайних лесоповалах Сибири. С другой стороны, это был, бесспорно, яркий пример “репрессивного” типа миграции. Таким образом, предложенная Поляном классификация позволяет отнести некоторые виды переселений одновременно как к “репрессивному”, так и к “нерепрессивному” типам. Поскольку автор книги выделил в качестве предмета своего исследования исключительно “репрессивные” переселения по социальному, политическому, этническому и конфессиональному признаку, возможно, что некоторые события, которые на полном основании можно было причислить к “репрессивным” переселениям, оказались в категории “нерепрессивных” и, тем самым, выпали из сферы внимания.
В подразделе вступительной главы, озаглавленном “Forced Migrations: Prehistory and Classification”, совершается экскурс в историю принудительных переселений, начиная с древнейших времен. Здесь отмечается, что еще в Библии упоминаются события, которые можно трактовать как депортации (имеется в виду, прежде всего, исход евреев в Египет и Вавилон). По мнению Поляна, смысл и предназначение принудительных миграций не изменились с течением тысячелетий, будучи обусловленными сочетанием политических и прагматических факторов. К политическим мотивам исследователь относит предотвращение восстаний, ослабление и подавление оппозиции и т. д. В то же время, и экономические факторы, по его мнению, играют огромную роль: внутренние депортации обеспечивают государство дешевой рабочей силой.
Обозревая переселенческую политику царской России до начала XX в., Полян приходит к выводу о том, что политика переселения т.н. “враждебных народов” явилась в значительной степени предшественницей переселенческой политики Советского государства (Р. 27). Тем не менее, по убеждению исследователя, в XX столетии Россия не была страной, открывшей страницу политики принудительных переселений. Он напоминает, что в результате двух Балканских войн, в 1912 и 1913 гг., Болгария и Турция совершили своеобразный “обмен” этническими меньшинствами. В этот процесс были вовлечены более 50 тыс. человек с обеих сторон.
Отсчет истории советской политики принудительных переселений автор ведет с расказачивания. При этом он отмечает, что подобные шаги режима еще не носили системного характера и были сравнительно “безобидными” по сравнению с миграционной политикой последующих лет. Полян выделяет в качестве поворотных 1930-1931 гг., т.е. годы массовой коллективизации, или “Великого перелома”. Именно на них, по подсчетам автора книги, приходится 35% всех внутренних депортаций за весь советский период. С 1935 г. и до начала Великой Отечественной войны, согласно Поляну, советская политика принудительных переселений охватывала в основном приграничные регионы. В 1939-1940 гг., когда в соответствии с Секретным протоколом Пакта Молотова-Риббентропа, Советский Союз отодвинул свои границы дальше на запад, политика принудительных переселений распространилась на население присоединенных территорий. Согласно подсчетам автора монографии, вплоть до 22 июня 1941 г. приграничные принудительные перемещения были существенным фактором во внутренней политике и составляли 10% от общего числа внутренних депортаций.
Полян собрал уникальный материал, систематизировав данные о социальном составе довоенных депортированных, местах их переселения, людских потерях в ходе операций по переселению. В то же время, он не пытается найти ответ на вопрос, с какой целью были проведены депортации на аннексированных территориях и в чем их истинное назначение. Когда речь заходит о формулировках, исследователь оперирует в основном официальной советской терминологией: “административные ссыльные”, “превентивное выселение” и т.д. На одной из страниц книги представлена интересная карта “Принудительные миграции с территорий, аннексированных СССР в 1940-1941 гг.” (P. 122). Она наглядно демонстрирует очевидную тенденцию: население всех западных областей СССР, аннексированных в 1940 г., подпало под политику принудительных миграций, совершавшихся в значительном масштабе. В монографии приводится цифра в 380-390 тыс. человек, депортированных на Урал, в Сибирь, Казахстан и Узбекистан. Отметим, что фундаментальный анализ причин феномена депортации не являлся предметом исследования в данном случае. Однако нам кажется не вполне уместным синхронное использование ранее не известных широкому кругу читателей данных по проблеме депортаций и советской риторики без какого-либо критического отношения к последней.
После начала Великой Отечественной войны характер внутренних миграций, по мнению Поляна, существенно изменился. Если до июня 1941 г. в мотивации массовых перемещений целых народов (или их части) главенствовал принцип “неблагонадежности”, то с началом боевых действий возобладал этнический критерий. Депортациям стали подвергаться целые народы. В отличие от Первой мировой войны, когда также практиковались выселения этнических групп с территории их проживания противоположной воюющей стороной, в ходе Второй мировой войны массовым депортациям подвергались и “свои” этносы, “потенциально могущие предать и перейти на сторону противника” (P. 138).
Анализируя предпосылки т.н. превентивных депортаций, осуществленных в период войны, Полян отмечает, что, поскольку в военное время граница государства совпадает с линией фронта, превентивные депортации являются операциями по зачистке прифронтовых зон с целью предотвращения любой возможности контакта и, соответственно, компромисса с врагом.
Одной из наиболее характерных черт советской политики внутренних депортаций в период Великой Отечественной войны стало массовое переселение т. н. “наказанных народов”, или “ретрибутивные” депортации, начало которым было положено осенью 1943 г. Безусловно, эти без преувеличения тотальные (о чем убедительно свидетельствуют приведенные в книге данные) переселения целых народов, во многом служат ключом к пониманию современных острых проблем на территории постсоветского пространства, например, на Северном Кавказе. “Ретрибутивные” депортации осуществлялись как “возмездие” за “совершенные народами преступления” во время войны (Р. 140). Полян совершенно справедливо отмечает, что, хотя в численном отношении большинство коллаборационистов, сотрудничавших с фашистами, составляли русские и украинцы, отнюдь не эти этнические группы попали в разряд “наказанных” народов (Р. 125).
Давая собственную оценку “ретрибутивным” депортациям, Полян не соглашается с мнением российского историка А. Осипова, считающего, что подобного рода депортации были порождением командно-административной системы и “жесткой формой контроля национальных групп и целых народов” (Р. 142). Автор монографии дал более категоричную оценку этим событиям, охарактеризовав их как “чудовищные беззакония и преступления против человечности, сравнимые с теми, что были осуждены на Нюрнбергском процессе” (Р. 142). В доказательство своей мысли он перечисляет некоторые из преступных деяний режима, память о которых, к сожалению, почти стерта в сознании сегодняшнего общества, – в частности, сожжение нескольких сотен мирных жителей в Хайбахском ауле в Чечне (Р. 147). Осуждая политику тотальных депортаций “наказанных” народов, Полян, тем не менее, зачем-то доказывает ее несостоятельность, опираясь на доводы, заимствованные из советской историографии перестроечного периода. В частности, он настаивает на том, что тысячи депортированных en masse чеченцев, турок-месхетинцев, ингушей, крымских татар, греков и других “наказанных” народов воевали против фашизма в составе Советской армии, десятки из них стали Героями Советского Союза (P. 125). Подобная аргументация не кажется нам справедливой – вряд ли есть хоть какое-то оправдание тотальным депортациям целых народов, невзирая на заслуги или преступления их отдельных представителей.
Рассматривая проблему тотальных депортаций народов в период Великой Отечественной войны, Полян уделил особое внимание процессу, названному им “топонимическими репрессиями”. Под этим подразумевается переименование исторических названий населенных пунктов в регионах, население которых подверглось “ретрибутивным” депортациям. Нам кажется крайне важным тот факт, что автор книги затронул такую проблему, поскольку политика “топонимических репрессий” имела два принципиально важных аспекта. Во-первых, придерживаясь подобной политики, режим отчетливо давал знать, что не видит перспектив для возвращения депортированных на прежние места их проживания. Во-вторых, этим фактически ставился крест на широко и публично декларированных властями принципах советской национальной политики, поскольку топонимические репрессии были направлены на “выкорчевывание” всего национального и, соответственно, вели к утрате народами их национального самосознания.
В связи с “ретрибутивными” депортациями Полян затрагивает еще одну важную проблему, ранее не получившую заслуженного внимания в историографии. Компенсаторные или возместительные миграции на территории, опустевшие после перемещения населявших их народов, были призваны возместить образовавшийся катастрофический дефицит населения. Полян отмечает, что, несмотря на то, что компенсаторные миграции были формально добровольными, по своей сути они являлись видом насильственных миграций, хотя приравнивать их к “ретрибутивным” депортациям все же нельзя. Автор книги обращает внимание на то, что подобные переселения привели к катастрофическим последствиям для уклада и повседневной жизни как эмигрировавшего, так и иммигрировавшего в пределах Советского Союза населения. Подробное освещение проблем, с которыми столкнулись люди, перемещенные в результате компенсаторных миграций, является еще одной особой заслугой исследователя.
Полян отмечает, что внутренние депортации доминировали до 1944 г., т. е. до начала массовой репатриации советских граждан. Он приводит цифру в 5,3 млн. человек, принудительно перемещенных из Европы в СССР за рекордно короткий срок – за год и три месяца, начиная с середины октября 1944 г. Подобное стало возможным благодаря не только тому, что переселения осуществлялись с территорий, занятых Красной Армией. Огромное содействие советским властям оказывали и западные союзники, не препятствовавшие перемещению людей с подконтрольных им территорий.
К 1946-1947 гг., по мнению Поляна, репатриации постепенно сошли на нет. Однако политика принудительных депортаций не была прекращена и проявилась в новых формах. Исследователь выделяет два основных направления, по которым развивалась политика внутренних принудительных перемещений в то время: территориальное перераспределение прежде депортированных граждан и новый этап “зачисток” приграничных территорий. До начала 1950-х гг. в СССР были проведены также несколько кампаний, направленных против “антисоветских элементов, коллаборационистов”, а также представителей религиозных конфессий и сект.
В заключение, еще раз хотелось бы подчеркнуть, что работа Поляна представляет собой важнейшее исследование по истории насильственных миграций в СССР. Безусловно, некоторые положения можно оспаривать или, по крайней мере, рассматривать через призму других подходов. Это, в частности, относится к уже упоминавшемуся некритическому воспроизведению советской риторики в профессиональной терминологии или абсолютизации роли И. Сталина и Л. Берии в инициировании переселенческих процессов. Представляется, что цели работы, вероятно, состояли все же в ином.
Нам кажется, что в монографии недостаточно проанализированы связи между переселениями и социально-политическими и экономическими процессами в СССР. В то же время, ее автор собрал и классифицировал огромный материал, основанный, прежде всего, на неопубликованных источниках, тем самым создав труд, который исследователи могут использовать для дальнейшего анализа проблемы.