В последние годы вышло несколько русскоязычных изданий о советском обществе, ставших, без сомнения, интеллектуальными бестселлерами.^[1] Авторы рецензируемого издания, зарубежные и отечественные историки и социологи, также обращаются к истории повседневности в Советском Союзе. Однако по прошествии года с момента издания книги сложно утверждать, что ее выход стал событием, имевшим большой резонанс среди исследователей. Почему?
Сборник подготовлен международной группой ученых и состоит из 13 статей, написанных на русском и английском языках. Cреди авторов – известные историки Габор Риттерспорн, Сара Дэвис, Тимо Вихавайнен, Сергей Журавлев, Никита Ломагин, Ирина Такала, молодые исследователи Софья Чуйкина, Ольга Ткач и др. Основная идея книги, по мнению ее редактора, финского специалиста по советской истории, профессора Вихавайнена, заключается в ответе на вопрос о том, “какова степень народной поддержки, и, что особенно важно, не поддержки советского режима” (C. 7). Вытекающая из первой вторая проблема состоит в том, какую роль в обеспечении этой поддержки играл террор.
Вопрос о поддержке режима в тот или иной исторический период историки и социологи поднимали в своих работах и ранее. Например, известна гипотеза Веры Данэм, согласно которой в сталинские времена, даже в самые худшие, режим поддерживался не только террором. Основой политического режима был также негласный договор, участником которого, наряду с правящей партией, был средний класс.^[2] Другой точки зрения придерживается Роберт Конквест, который рассматривает террор как сущностную основу жизни 1930-х годов.^[3]Авторы статей сборника вступают в эту дискуссию, и интерпретация ими событий прошлого, предлагаемого в текстах книги, отчасти зависит от принадлежности исследователя к тому или иному историографическому направлению.
Сборник представляет читателю образцы различных методологических подходов: “авторы были свободны в выборе”, поскольку “различные подходы дают различные результаты” (C. 14). Вообще, в исторических исследованиях советского общества можно выделить несколько направлений. Первый можно назвать “тоталитарным”. В его рамках основное внимание уделяется изучению политической истории, политической системы советского типа и влиянию государства и партии на процессы, происходящие в обществе. По мнению Дмитрия Шляпентоха, автора одной из статей сборника, тоталитарная модель предполагает, что “советский режим появился в результате того, что политические меньшинства взяли власть и установили свою волю над беспомощным большинством посредством террора” (С. 232). Согласно этой теории поддержка режима обеспечивалась за счет террора, и если сопротивление имело место, то информация о нем представлялась специфичным образом. Из статей, вошедших в сборник, к этому подходу тяготеют тексты Габора Риттерспорна об антисоветских настроениях и их интерпретации правящей элитой, Ника Барона о советской экономике, функционировавшей накануне “Большого Террора” в режиме “хаотичного планирования” и о приспособлении к ней чиновников, а также статья Сары Дэвис о бюрократической “верхушке” как наиболее уязвимой группе. По ее мнению, “Большой Террор” был отчасти популистской стратегией мобилизации подчиненных групп, за счет которой достигалась народная поддержка.
Второй подход обозначается в книге как “ревизионистский” (С. 14, 233). Шляпентох подчеркивает, что ревизионисты, изучающие Советский Союз, придерживаются отличного от представленного “тоталитарной” историографической парадигмой мнения и считают, что следует обратить внимание на “народную основу” режима (С. 233). К этому направлению в историографии принадлежат, в частности, работы Шейлы Фитцпатрик и Веры Данэм (их исследования по социальной истории Советского Союза считаются классическими). В работах этих историков внимание сфокусировано не столько на функционировании государственного аппарата и социальных институтов, сколько на повседневной жизни людей, особенностях их быта и их взаимодействии с режимом. Из вошедших в сборник статей к такому методологическому подходу тяготеет материал Сергея Журавлева. Опираясь на архивные данные 1920-х гг., он описывает повседневность иностранных специалистов, приехавших работать на московский “Электрозавод”, и показывает, как поддерживающие советскую власть классово сознательные рабочие становились в глазах советских чиновников ее врагами.
Во вступительной статье редактор сборника подчеркивает, что в последнее время ревизионисты сами стали “истэблишментом”, и историки “третьего поколения” дают уже новые интерпретации феноменам советского общества. Однако стоит отметить, что новые подходы, которые историки относят к “третьей волне” осмысления,^[4] такие как новая культурная история или история памяти, новые темы – вопросы национализма или гендерное измерение советского общества, а также новые для историков методы – устная история или анализ дискурса – не очень широко представлены в сборнике. Тем не менее, статьи Т. Вихавайнена, О. Ткач и С. Чуйкиной тяготеют к этому направлению по тематике, способу постановки вопросов, методам исследования, языку описания.
Вихавайнен рассуждает о конструировании категории “мещанства”, утверждая, что она не была вписана в социальную структуру советского общества и в действительности могла иметь отношение к представителям разных классов. Под “мещанством” понимались образцы поведения, расходящиеся с ценностями советского режима, и именно с этими отклонениями большевики и вели борьбу. Чуйкина демонстрирует на примере “старой”, “новой” и “советской” интеллигенции, как преобразовывались старые и возникали новые социальные группы, и обращается к вопросу об отношении интеллигенции к власти. В ее статье утверждается, что интеллигенция в советском обществе была дистанцирована от идеологии и не выказывала ни активного сопротивления, ни активной поддержки власти. В статье Ольги Ткач выдвигается гипотеза о социальных причинах возникновения феномена рабочей династии. По мнению автора, эту категорию власть использовала, чтобы усилить стабильность, долговечность режима и подчеркнуть его пролетарский характер. По крайней мере, часть этой группы, которой власть уделяла особое внимание, активно поддерживала режим.
Достоинство большинства текстов, включенных в сборник, состоит в том, что в них представлено концептуальное осмысление архивных данных, что, по мнению Ш. Фитцпатрик, требуется от исследователей “третьей волны”. Тем не менее, некоторые попытки концептуализации кажутся не всегда удачными и однозначными. Например, в своей статье Шляпентох ссылается на “постмодернизм”, “лингвистический поворот” и концепцию историка Мишеля Фуко, обсуждая проблему их применения в исследованиях, посвященных советскому обществу. Но эти ссылки не для всех выглядят убедительными, поскольку здесь же автором статьи упоминается идея о том, что Фуко оперировал понятием “дискурс”, и что дискурс имеет ограничивающее значение по отношению к повседневным практикам людей. Идея справедлива, но слишком широка и, на наш взгляд, не находит применения в статье самого Шляпентоха о троцкистских трактовках насилия. Хотелось бы упомянуть, что здесь были бы уместными ссылки на удачные исторические работы, выстроенные на методе Фуко.^[5]
На поставленный вопрос о степени народной поддержки советского режима однозначного ответа материалы сборника, естественно, не дают. Отчасти это объясняется тем, что сама концепция “народной поддержки” не имеет в книге четкого определения. Наоборот, реакция на режим анализируется сквозь призму других феноменов и событий, изучая которые, можно “вычитать” мнение людей о власти. Возможно, отсутствие четкого ответа предопределено еще и тем, что сама советская власть никогда не хотела знать, пользуется ли ее режим поддержкой. Именно к такому выводу приходит во вступительной статье профессор Вихавайнен. На его взгляд, заботой советского государства была не народная поддержка, а сохранение собственной власти любыми способами (С. 29). Если сами власть имущие не были озадачены этим вопросом, то на него, разумеется, сложно ответить исследователям, в большинстве случаев ищущим ответы в источниках, которые произвела та же власть.
Вернемся к поставленному нами вопросу: почему книга не вызвала интеллектуальных дебатов? Возможно потому, что ее нельзя назвать полностью вписанной в столь популярные сегодня конструктивистские тенденции в гуманитарных науках. Отметим также, что авторы материалов, опубликованных в сборнике, игнорируют новейшие темы в историографии и не используют современные методологические наработки в исследованиях, а статьи сборника не всегда резонируют друг с другом тематически. Язык некоторых текстов можно назвать “онтологичным”, т.е. их авторы придерживаются претенциозной позиции описать реальность такой, какой она была “на самом деле”, что с точки зрения последних тенденций в гуманитаристике невозможно. Книге не достает актуальности, и поэтому в ней появляются такие неуклюжие фразеологические выражения, как “Советский Союз был идеологическим государством” (C. 114), ведь, любое государство имеет собственные идеологические основания.
Несмотря на отмеченные недостатки, книга будет интересна специалистам – историкам, социологам и культурологам, занимающимся исследованием советского общества, – потому, что ее авторы, во-первых, вводят в научный оборот новые архивные материалы – информационные обзоры и сводки ОГПУ, обсуждая при этом сложный вопрос о степени достоверности данных и о возможности их использования, а, во-вторых, обращаются к самым разнообразным темам (от быта иностранных рабочих до стиля жизни советской интеллигенции, от экономической до алкогольной политики властей) и поднимают вполне правомерные вопросы, к которым, в числе прочих, можно отнести и дискуссию о степени народной поддержки режима.