Великие войны неизбежно изменяют мировоззрение народов. Последствия Первой мировой войны, итогом которой стал территориальный передел мира, как и итоги русской революции – своего рода кульминации социальных потрясений, спровоцированных европейским военным конфликтом начала ХХ в., были масштабны и уникальны. Результаты Французской революции и наполеоновских войн XIX столетия ощущались, главным образом, в Европе. Восток они затронули незначительно: отголоски континентальных волнений были слышны лишь в Египте. Театр военных действий Первой мировой также сосредоточился в Европе, поскольку сам конфликт являлся по сути борьбой за гегемонию между двумя европейскими группировками; однако в противостояние впервые вступили азиатские и африканские народы, получившие возможность принять участие в решении судеб Европы. Военные события неизбежно повлияли на жизнь этих народов. Их население стало более сознательно в политическом плане. Военный опыт обострил способность отделять причину от следствия, поскольку в обычной жизни в этом не было необходимости. Столкновение и знакомство с другими государствами и их устройством пробудило у азиатских народов желание отказаться от статус-кво в собственной жизни. Возникшее в результате стремление изменить общественный строй реализовывалось по уже установленному историческому сценарию. Вначале власти были встревожены появлением новых реформистских движений, собственно ими же и порожденных после мобилизации масс и вступления в борьбу европейских интересов. Сперва правительство проявляло гибкость и уступчивость, как в отношении завоеванных народов, ставших новоиспеченными подданными, так и в отношении собственных беднейших слоев, превратившихся в новые эксплуатируемые классы. Оно обещало провести социальные реформы, улучшить положение бедных слоев и обеспечить им больший доступ к управлению государством, а в ряде случаев даже предоставить поэтапно независимость подчиненным народам. В этом направлении были сделаны первые шаги, вызвавшие рост надежд в обществе. Однако спустя несколько лет воодушевление исчезло и стало казаться, что восстановлен прежний социальный порядок. Правящие элиты поспешили частично или полностью отказаться от уже сделанных уступок. Короткий промежуток времени, когда перемены были потенциально возможны, все же оставил глубокий отпечаток в памяти народов. Эта память вновь заявила о себе многие годы спустя, стимулировав борьбу за воплощение новых идеалов.
Эта борьба, имеющая общие истоки, цели и общих противников, объединила народы Азии и Северной Африки в “братство общей судьбы” (the fellowship of a common destiny). После 1918 г. мировая история стала ареной формирования и противостояния трех подобных содружеств. Европейский континент (за исключением России) представляет одно из них. Здесь социальные последствия войны выразились в разложении движущей силы общественного развития XIX в. – среднего класса, экспроприации его собственности и возникновении нового социального слоя. В политическом отношении этот процесс включал утверждение демократического принципа национальности, который мыслился окончательным продуктом исторической эволюции государственных форм, и появление новых европейских национальных государств. В результате, континент погряз во вражде и раздорах. К примеру, этноисторические особенности стран Центральной и Восточной Европы сделали логически невозможным установление национальных политических режимов. Слепое почитание принципа суверенитета народов привело к тому, что идея национального государства была сведена к абсурду. Пожалуй, единственным выходом было бы постепенное стирание границ между европейскими государствами. Очевидно, что такое решение удовлетворяло бы не только политическим, но и экономическим требованиям различных политических, социальных и национальных сил. Для Европы подобный сценарий знаменовал бы конец политического национализма как принципа организации государственного пространства и фактическое свертывание процесса, начавшегося в эпоху Французской революции и достигшего апогея в годы Первой мировой войны.
Второе “братство общей судьбы” составляют англосаксонские народы. Это – США, Великобритания, Канада, Австралия и Южная Африка. Несмотря на территориальную разобщенность, это содружество, в отличие от Европы, более четко распознаваемо благодаря идентичности языка и цивилизации. Географическая разбросанность держав англосаксонской группы, скорее, является преимуществом, позволяющим ей владеть морями, а протяженность, вместе с богатством сырьевых ресурсов и техническими достижениями, делает ее экономически независимой. Это наиболее консервативное из всех трех “братств”. В цивилизационном отношении оно “оплодотворило” остальные содружества и придало им некую форму, выступая одновременно примером для подражания и конкурентом.
Англосаксонская цивилизация породила революции в Англии и Америке, благодаря чему новый средний класс получил политические права, возникли национальные государства, основанные на принципе народного суверенитета, и сформировалась капиталистическая система. С конца XVIII столетия англосаксонский прогресс стал образцом для всей Европы. А в конце XIX в. английская модель национальной организации и конституционной демократии стала ориентиром для политического устройства восточных государств. Однако социально стабильное и процветающее англосаксонское “братство” всегда стремилось поддерживать собственные цивилизационные идеалы в первозданном виде, ограждая их от влияния чужеродных рас и идей.
Англосаксонское содружество осознает свое единство сильнее, чем остальные. Между тем, над этим союзом нависает двойная угроза. С одной стороны, угрозу несет постоянно эволюционирующая революция в российском государстве, располагающемся на границе между европейским и азиатским “братствами”. Революционная практика большевиков, как известно, отвергает господствующую в мире с начала XIX в. европейскую политическую теорию, созданную англосаксами. С другой стороны, вызывает опасения миграция азиатских народов, покидающих свои дома под давлением экономических и демографических обстоятельств, связанных с перенаселением. В будущем эта проблема приведет к конфликту между западным и восточным “братствами” и неизбежно обострится вместе с ростом национального сознания у народов Азии.
В настоящее же время мы наблюдаем за противостоянием между азиатским содружеством и двумя другими группами. Древняя вражда Запада и Востока, похоже, разгорается вновь. В позднее средневековье и в начале нового времени в роли агрессора выступал Восток. Арабы в Испании, монголы в России, турки в Венгрии были форпостами победоносной Азии. В древности, как известно, греки сперва увлеклись восточными религиозными учениями, искусством и науками, заимствовали их и переработали настолько, что наступило перерождение греческой цивилизации. Сходным образом, в эпоху распада римского доминиона влияние передней Азии трансформировало сознание и культуру позднеримской империи, а затем, в конце средних веков, арабская философия и наука превратились в движущую силу европейского Ренессанса и раннего Нового времени.
Кажется, этим влияние Востока ограничилось. И не только в исламском мире, но и в Индии и Китае осталась лишь память о великих цивилизациях. Интеллектуальная жизнь здесь давно угасла, и признаки ее возрождения не просматривались. Политические перемены, восшествие и падение династий больше не сказывались ни на социальном строе и его формах, ни на экономике. В то время как Восток пребывал в неподвижном безвременье, Европа существенно изменилась в интеллектуальном и социальном плане, но для этого ей потребовалось около пяти веков.
В новое время настала очередь Европы занимать активную позицию. К концу XIX в. стало очевидным, что страны Азии и Африки, за редким исключением, попали под господство белой расы. Христианские миссионеры несли на Восток не только Слово Божье: вместе с обустройством школ они успешно прививали на новой почве западные социальные и политические доктрины. Встреча с другой цивилизацией обновила Восток, подобно тому, как арабское влияние способствовало возникновению Европы Нового времени. Естественно, влияния не были односторонними. Западу открылись восточная философия и мистическая теология, обогатившие европейскую философию и религиозную мысль. Японское искусство стояло у колыбели экспрессионизма. Однако воздействие Запада на этот раз превосходило по масштабам культурный обмен эпохи средневековья. Восточное цивилизационное сознание попало под доминирующее европейское влияние и без сопротивления сдалось на его милость. Европа стала не только противником, но и учителем. Западные традиции и обычаи, принципы государственного управления, христианство, демократические идеи и промышленность медленно проникали на Восток. Этот процесс начался еще в первые десятилетия XIX в. Вначале он был свойственен приграничным территориям и сводился к единичным случаям культуртрегерства. Однако масштабы его с каждым годом увеличивались, охватывая все большие слои населения и огромные территории.
Двадцатый век стал свидетелем невиданной интенсификации и ускорения этого процесса. Ему способствовали два внешних фактора. Во-первых, триумфальная кампания Японии в войне с Россией в 1905 г. Победа азиатского народа над огромной европейской империей показалась многим долгожданным поворотным пунктом в противостоянии Запада и Востока. Этот перелом стал возможен благодаря расколу между европейскими державами, а также союзу, заключенному между Японией и Великобританией, направленному против расширения на Восток России, соперницы Британской империи. Появление этого альянса, впрочем, неумышленно способствовало усилению требований независимости, раздававшихся в британских колониальных владениях. Не менее важным было и участие азиатских и африканских народов в Первой мировой войне 1914 г., когда они стали свидетелями внутриевропейских распрей.
Подобно тому, как первые успехи в борьбе с турками вдохновили европейцев в прошлом, масштабная война в Европе придала уверенность народам Востока. В противостоянии Востока и Запада начался новый этап. Теперь народы Азии и Северной Африки почувствовали себя связанными общей судьбой. Правда, чувство единения у них еще не выкристаллизовалось полностью. Оно осознается не так сильно, как у членов англосаксонского или европейского “братств”. Различия расы, религии, цивилизации и языка слишком велики, а средства сообщения и культурное взаимодействие на протяженной территории развиты слабо. Тем не менее, это осознание только крепнет в оборонительной войне против Европы.
Общая борьба и предчувствие наступления новой эпохи не являются исключительной основой единства восточного “братства”; его скрепляет базисный принцип самой эпохи, формирующий политические системы и доминирующий в эволюции институтов власти. События, происходящие сейчас на Востоке, нельзя связывать только лишь с перегруппировкой политических интересов или введением парламентских органов власти и конституционных форм правления. Речь идет о более фундаментальном процессе. Он не только затрагивает традиции и обычаи, играющие важную роль в жизни человека, но меняет и интеллектуально-эмоциональное состояние Востока, и основы самих этих традиций. Мы становимся свидетелями повторения процесса трансформации, схожего с тем, который переживала Европа с XVII в. на волне подъема рационалистического мышления после революционных потрясений в Англии и Франции. Эти изменения отразились на интеллектуальном и социальном состоянии общества.
У каждой эпохи есть руководящая идея, некий непогрешимый принцип, выступающий для мира в виде неодолимой судьбы. Эта идея подчиняет себе людей и является целью жизни. Она проявляется в повседневной рутине, в праве, в экономике, в философии и искусстве, в политике и государственной жизни. Это – мистический “символ веры” эпохи, вынесенный на ее штандарт. За него сражаются и умирают.
В Европе до начала XVIII столетия этот “символ веры” был религиозным. Человеческие устремления нашли здесь одновременно и проводника, и цель. При всей самобытности народов, различиях их истории, для всех них конфессиональная принадлежность оставалась высшим принципом, формирующим внутренние опыт и традицию, и устанавливающим внешние границы морали и политики. С начала XVIII в. религию в качестве господствующего принципа стал вытеснять национализм. Этот постепенный процесс достиг кульминации в годы Первой мировой войны. “Нация” из просто политического термина превратилась в творца истории и идеальную цель человечества. На культуру и традиции народов продолжали оказывать влияние мировые религии, но господствующим принципом в Европе стало национальное гражданство, выражающее связь внутреннего и внешнего опыта в единстве культуры, морали и политики. Языком религии стали народные просторечия и диалекты, чему способствовал повсеместный перевод Священного Писания на национальные языки. Наука освободилась от оков религиозной догмы. Религия перестала быть незыблемой основой и источником гражданского права. Ее место занял национальный суверенитет. “Государственная власть проистекает из воли народа”, – констатировалось в европейских конституциях. Смертным грехом теперь становится антинационалистическая позиция и отсутствие патриотизма. Отрицание приоритета нации над личностью расценивается отныне как вызов обществу, который сотрясает основы социального благополучия и неминуемо приводит к ответной общественной изоляции скептика, чье мнение воспринимается как нечто абсолютно немыслимое и пагубное.
Сходные процессы набирают силу на Востоке в последние десятилетия. Национализм вытесняет религию как принцип, управляющий социальной и интеллектуальной жизнью. Восток всегда отличался разнообразием вероисповеданий, несмотря на это принципиальное отношение к религиозности на всем азиатском пространстве было одинаковым. Все восточные религиозные течения можно объединить в две основные группы. Обе пересекаются в Индии, где в истории Востока не раз смыкались явления разного плана. Итак, западный круг представлял ислам, со всеми его сектами, объединенными использованием арабского языка, на котором были созданы Священные Писания, и паломничествами в Мекку. Сфера его влияния распространялась от западного побережья Африки до восточного азиатского – Индии, Китая, Явы и Малайского полуострова. Восточный круг охватывал Индию, Цейлон, Тибет, Китай и Японию. Несмотря на различия, существующие между индуизмом, конфуцианством и синтоизмом, эти религии родственны по духу в отношении приверженности к земной жизни и испытывают сильное влияние буддизма.
Сегодня устои восточных религиозных систем, имеющих многовековую историю, подрываются проникновением национальной идеи из Европы. Не осталось ни одной сферы социальной или интеллектуальной жизни, где это не стало бы заметным. Семейная жизнь, положение женщины, образование, политическая жизнь подверглись изменениям. Там, где контакт с Европой был интенсивнее, национализм оказывал наиболее сильное воздействие. Вера и сила традиций потеряли свое значение в глазах наиболее прогрессивных общественных слоев. Национализм часто конфликтовал с религией, но иногда и принимал ее в союзники. Он разделял там, где объединяющим началом выступала конфессия (это хорошо видно на примере истории падения Османской империи). И, наоборот, где пути народов расходились из-за разницы верований, их сплачивало чувство национального единства. В Египте последнее скрепило мусульман и коптов, а в Индии стремилось объединить магометан и индусов.
Национализм принес на Восток перемены, которые в свое время пережила Европа. Сопутствовавшие пробуждению народов романтизм, культурные и эмоциональные всплески нашли на азиатских просторах свое особое выражение. Возникли многочисленные национальные языки, на которые были переведены древние религиозные тексты; возродилась национальная литература и искусство. Получает постепенное признание демократия как внутренняя форма политической организации, характерная для эпохи национализма. Избираются парламенты, созданные по европейскому образцу; пишутся конституции. Древние монархии, чья легитимность укоренена исключительно в религиозных концепциях, уступают место республикам, управляемым народным волеизъявлением.
Рост национализма повлек за собой социально-экономические изменения в мире. Феодальная система и доминирование крупных землевладений уходит в прошлое, освобождая место промышленности и среднему классу, приобретающему все большее политическое и экономическое значение после великих революций и провозглашения курса реформ в 1832 г. в Англии и установления гражданской монархии во Франции. Вместе со смещением социального центра возникают принципиально новые культурно-политические условия. Сторонники исторического материализма могли бы с уверенностью сказать, что именно средний класс породил миф национализма. Совместно с представителями большого бизнеса интеллектуалы и профессиональные корпорации возвели теоретическую надстройку над новой экономической системой. В некотором смысле, они заняли место духовенства.
То же самое мы видим на Востоке. Унаследованные из древности экономические системы находятся в упадке, а современный индустриализм, торговля и финансовый капитал проникают всюду. Старые касты знатных землевладельцев, воинов и священников медленно вытесняются новым классом торговцев, юристов и ученых. Именно представители профессиональных корпораций, особенно юристы и студенты, являются приверженцами националистических движений, их лидерами и движущей силой. Возрастает влияние прессы и средств массовой информации. Этот новый “восточный национализм” также порождает конфликты. Группы, имеющие сходные имущественные интересы, объединяются, обостряя тем самым противоречия со своими оппонентами. Впрочем, не исключено и то, что в совместной оборонительной борьбе против белой расы, навязанной восточному “братству общей судьбы”, эти дезинтеграционные тенденции современного национализма могут быть дезавуированы. Внутреннее единство восточного братства становится крепче в ходе исторической эволюции, сходные этапы которой ранее проходила Европа. Похоже, что народы Азии переживут процесс трансформации быстрее и осознаннее, чем это делали европейцы. На горизонте уже виднеются контуры новой эпохи в истории европейского “братства”, которая последует за периодом господства национализма и капитализма.
Изменения не могут происходить в изоляции. Появление первых признаков наступления новой эпохи в Европе уже имеет резонанс на Востоке благодаря межцивилизационным контактам и влиянию в Азии российской революции. Призыв к национальному освобождению смыкается с требованием социальной эмансипации, подменяется последним и, тем самым, вводит в недоумение из-за его несоответствия экономической реальности. Поскольку требования часто переплетаются, сторонники движений пытаются найти союзников по своей борьбе. Как правило, подобные призывы раздаются из среды интеллектуалов и среднего класса. У крестьян и рабочих начала классового сознания едва просматриваются. Восток сейчас переживает то состояние, в котором Европа находилась восемьдесят лет назад. Однако многие восточные лидеры уже всматриваются в новый пример – послевоенную Европу. Сопоставление может сказаться на темпах прогресса, который, впрочем, пока сдерживается сложной ситуацией на Востоке и множеством связанных с ней проблем.
Итак, взоры восточного “братства” обращены на запад. Может, эта вестернизация и не случайна, т.е. представляет собой не столько результат влияния, сколько проявление универсалистских тенденций, в соответствии с которыми историческое сознание человечества эволюционирует по эпохам. В этом случае, европейское “братство” просто движется в развитии дальше, а “отстающий” Восток проходит те же этапы, но более быстро. Однако поворот в сторону Европы не следует рассматривать только лишь как подражание. Европейские исторические фазы двух последних столетий и их порождение – национализм, господство среднего класса, появление четвертого сословия – проявятся на Востоке в новой и типичной для него форме. Уже множатся голоса, выступающие против поверхностного принятия европейских идей и систем и требующие возврата к традициям древних восточных цивилизаций. Подобные призывы воспринимаются в народных массах лучше, чем лозунги поборников чужеродных систем ценностей.

РЕФОРМАЦИЯ И ВОЗРОЖДЕНИЕ ИСЛАМА

В XIX в. развитие ислама шло по пути, ранее пройденному европейской реформацией. Веком ранее исламское сообщество начало пробуждаться и выходить из летаргического состояния, в котором оно, подобно христианству, пребывало многие столетия (в обоих случаях это состояние ассоциировалось с пустым формализмом, вырождением и оскудением жизни религиозных общин). Появился катализатор, который втянул мусульманский мир в процесс обновления. В XIX столетии он привел к значительным успехам и доказал жизнеспособность реформационного движения.
Усилия реформаторов были также направлены на достижение двух целей. С одной стороны, было заметно стремление восстановить древнюю религию в ее первозданном виде, чистоте и простоте. На это их вдохновлял строгий пуританский дух. Свою правоверность они подкрепляли изоляционизмом, что хорошо прослеживается в истории ваххабитского движения, породившего множество других, родственных ему течений, в том числе и движение сенуситов. С другой стороны, реформистский энтузиазм нацеливался на возрождение исламского этоса в новой либеральной и гуманистической форме в контакте с другими религиозными конфессиями. В этом отношении преуспели члены некоторых исламских сект и течений (бабизм и ахмадийя^[1]).
Ваххабизм – это явный возврат к исламским истокам. Он возник в центральной части Аравийского полуострова, куда практически не ступала нога европейца. Это течение – своего рода зеркальное отображение ислама в том виде, в котором он появился на свет. Мухаммед и его сподвижники не собирались расширять имперские владения арабов. Он считал себя пророком своего народа, а не основателем универсальной мировой религии. Мухаммед был свидетелем падения морали в его родной Мекке, последствия племенного сепаратизма арабов в виде бесконечных кровавых столкновений и отсутствие какой бы то ни было объединяющей идеи. Религия Мухаммеда была, прежде всего, призывом к покаянию, напоминанием о неминуемом высшем суде и необходимости внутренней подготовки к судному дню. Спасение можно найти только в самозабвенной преданности воздающему Богу, поскольку земная жизнь не идет ни в какое сравнение с радостями рая.
Это религиозное учение имеет много общего с доктринами иудаизма и христианства, распространенными в то время в Аравии довольно широко. Однако оно приобрело большое политическое и национальное значение. Мухаммед желал не только обратить своих соплеменников в новую монотеистическую веру, мудрость которой была заключена в Священных Писаниях, но и сплотить арабов, создать союз племен, живущих в мире и братстве, союз равных перед законом. Внутри этого братства не было бы различий между богатыми и бедными.
План Мухаммеда был реализован с завидной быстротой. Религиозный союз стал первоосновой для национальных образований и государств. После смерти Мухаммеда арабы обратились к завоевательным походам и покорению византийских и персидских провинций. Не ясно, что подвигло их на это. Возможно, причиной могло стать желание бедуинов захватить богатые участки возделываемой земли, и мотивация имела чисто экономический (природный) характер: арабы были вынуждены мигрировать из-за усыхания земель, находящихся в их распоряжении. Происходившее же на глазах разрушение некогда прочных империй вполне могло послужить для них источником вдохновения и примером для подражания.
Первоначально в этом наступлении арабский национальный мотив был более важен, чем собственно религиозный. Несмотря на предостережения, раздававшиеся из круга сторонников учения Мухаммеда, быстрое и легкое завоевание богатых имперских провинций превратилось в искушение, которое способствовало дальнейшей экспансии. Между тем, с намерением арабов распространять влияние ислама мечом и обращать язычников силой в новую религию пришлось вскоре расстаться. На завоеванных территориях вне Аравийского полуострова покоренные народы сохранили свои верования, собственные традиции и институты власти. Арабские завоеватели сформировали там правящую касту. Именно они воплощали идею государства и идеал настоящих свободных граждан, носителей государственного начала. Поскольку связывающей основой этого правящего класса новой империи была религия, то иноверцы-подданные империи могли, приняв ислам, улучшить свой социальный статус, возвысившись до уровня власть имущих – настоящего братства равных, между которыми, в соответствии с учением пророка Мухаммеда, не должно было быть расовых или социальных (сословных) отличий.
Обращение в ислам, таким образом, было добровольным. Самим арабам, впрочем, пришлось пожалеть об этом, поскольку сильно увеличившаяся арабская правящая каста вскоре утратила свое влияние. Принятие ислама большой массой неверных (а, как известно, именно немусульманское население платило налоги) изменило всю социальную и экономическую структуру мусульманской империи. Она сохраняла стабильность только во время правления первых четырех халифов, преемников Мухаммеда. В годы правления династии Омейядов, находившейся у власти в Дамаске во второй половине VII в. – начале VIII в., ситуация уже изменилась. Имперская власть пока еще находилась в руках старой наследственной арабской аристократии. Однако управлять своим протяженным царством завоеватели вынуждены были учиться у властей других империй и использовать их опыт. Византийская система администрации в рамках новой империи осталась неизменной. Эллинистическая же цивилизация, сама по себе являющаяся смесью западных и восточных влияний, оказывала самое серьезное влияние на всю внутреннюю жизнь исламского общества.
Процесс увядания восточной империи завершился в эпоху правления династии Аббасидов. Арабская знать правила по-прежнему, но ее влияние и мощь были подорваны окончательно. Подданные империи приняли ислам. Византийцы и персы, обращенные в новую веру, оказались усердными миссионерами. В атмосфере теологических споров (исторически свойственных восточному христианству) они чувствовали себя более уютно, чем арабы. Исламское богословие и философия испытывали сильное эллинистическое и персидское влияние. Иранские ученые и администраторы, принявшие ислам, занимали важные должности. С высот античной цивилизации они смотрели на арабов как на варваров.
Арабское государство было вынуждено адаптироваться к более продвинутой цивилизации, существовавшей у завоеванных народов. Само арабское государство, конечно, при этом не распалось. Исчез только высший правящий класс – носитель демократических принципов. Ему на смену пришел восточный деспотизм персидско-византийского образца. Все подданные выглядели равными в глазах халифа. Это культурно-религиозное уравнивание имело следствием равенство социальное. Имперский двор в Багдаде усвоил персидский церемониал. В отличие от Омейядов, Аббасиды проявляли интерес к религиозным делам и охотно принимали участие в теологических диспутах. Здесь-то впервые и проявились случаи конфессиональной нетерпимости. Еретиков преследовали и наказывали. Некоторые халифы лично контролировали степень правоверности их подданных.
Арабская империя была ослаблена. Перестал существовать класс, наделенный ответственностью и властью. Феодальная система способствовала не столько прогрессу, сколько разрушению. Однако ислам смог приспособиться и к этой ситуации. Эта, казалось бы, непоколебимая религия выказала гибкость, абсорбируя элементы эллинистической и персидской культур. Правда при этом ислам утратил свою первозданность, насыщенную пустынным духом арабского национализма. Магометанство политически организовало арабов и способствовало развитию государственного начала. Религиозный упадок привел соответственно к разложению государственного организма. Около 1000 г. Аравия вернулась к своему первоначальному состоянию: хаосу внутриплеменной вражды, отсутствию территориальной организации и единства. Ислам смешался с другими древними верованиями; арабские племена вновь вернулись к языческим культам. Но ислам вновь подтвердил свою способность гармонизировать свою догматику с традициями и обычаями первобытных народов в Центральной Африке и на Малайском архипелаге. В этой практике исламские общины руководствовались т.н. принципом всеобщего согласия, idshmд, в соответствии с которым, “все, что есть и остается незыблемым и не вызывает возражений со стороны компетентных толкователей доктрины в исламском сообществе, не может отвергаться с точки зрения религии и должно быть признано соответствующим Пророческому закону”. Этот принцип использовался в качестве решающего аргумента в дискуссиях относительно признания как древних языческих, так и новых обычаев, которые находились в явном противоречии с основными положениями исламского учения, установленными Мухаммедом и первыми халифами. Применялся он и в спорах о почитании святых – имеющей политеистический характер практике, характерной для всех мусульманских обществ.
С течением времени сложилось так, что решающим фактором в религиозной жизни стал не Коран и связанная с ним ранняя традиция, а напластование его интерпретаций, созданных богословами и духовенством в течение многих столетий. В этом аспекте ислам сходен с католицизмом. Впрочем, отличие первого состоит в том, что idshmд, своего рода consensus ecсlesiae, утверждается не духовными соборами или авторитетом духовного лидера. К решению приходили неосознанно и спонтанно в тех кругах, которые на то время признавались достаточно компетентными, чтобы выносить подобные суждения. Выработка консенсуса в данном случае не допускала заранее установленных схем и предварительных согласований. Различия во мнении относительно рамок консенсуса оставались до тех пор, пока сам принцип idshmд не превратился в доктрину, подкрепленную авторитетными исламскими теологами, призванными “скреплять и проверять”, т. е. интерпретировать и разъяснять закон, а также следить за его выполнением. Поскольку в то время принцип idshmд являлся атрибутом ортодоксальности, ваххабитское движение, к примеру, могло рассматриваться (и рассматривалось) как еретическое, несмотря на призывы его сторонников к восстановлению исламской доктрины в ее неискаженном виде. Их победа отбросила бы ислам к “доисторическому” моменту, предшествующему consensus ecсlesiae, что перечеркнуло бы результат многовекового развития, скрепленного авторитетом всего исламского духовенства.
Не трудно заметить, что ваххабитское движение представляет собой протестантскую реакцию на засилье данного “авторитета”. Основоположник ваххабизма испытал сильное влияние теолога Ибн Таймии, жившего в начале XIV столетия. Последний отвергал принцип consensus ecсlesiae, отказываясь принимать его в качестве авторитетного суждения, и заявлял, что каждое слово Корана должно восприниматься буквально и интерпретироваться только в соответствии с самим Кораном. Ибн Таймия протестовал против новшеств своего времени и осуждал, в частности, практику почитания святых как идолопоклонничество. Отец-основатель ваххабитского течения, Мохаммед Ибн Абдул Ваххаб, уроженец г. Нежд (Центральная Аравия), в XVIII в. следовал заветам своего учителя, порицая отклонение от истинной веры и проповедуя возврат к Корану и сунне, своду догм исламской традиции. Ваххабиты очень сходны с протестантами в части веры в букву закона и набожности, предписывающей строгое соблюдение религиозных норм во всех их внешних проявлениях.
Протестантизм был не только религиозно-реформаторским течением, боровшимся со злоупотреблениями и обмирщением католической церкви. Он пробудил в массах национальное сознание. Реформационные протестантские движения были своеобразной националистической брешью в религиозном христианском единстве, нивелирующем этнические различия. Так, к примеру, гуситское движение знаменовало возрождение чешского национального сознания. Сходным образом, ваххабитское течение, ставя целью преобразовать ислам, оказалось провозвестником арабского национализма. После обретения “второго дыхания” в XX столетии, ваххабиты откроют эру развитого арабского национализма. Подобно Мухаммеду, Абдул Ваххаб стремился искоренить элементы язычества в исламе и вернуться к чистому монотеизму, покончить с политическим хаосом в Аравии, создать государственное образование, скрепленное узами равенства, религии и братства. Учение Ваххаба подчеркивало неминуемость наказания грешников и воздаяния праведникам в будущей жизни, призывало к покаянию и настаивало на неминуемости Страшного суда. Особое значение придавалось молитве и посту. Все религиозные заповеди и предписания должны были тщательно выполняться. Помимо строгого подчинения, приверженцы секты обязывались вести пуританский образ жизни. Роскошь в повседневной жизни, одежде и предметах быта осуждалась. Запрет на употребление вина соблюдался довольно строго, а табак и опиум были и вовсе вне закона. С мечетей были удалены все украшения. Минареты, заимствованные из Турции, и четки (результат буддийского влияния) как элементы культа упразднены. Должны были восторжествовать примитивная моральная чистота и простота древней религии, рожденной в пустыне, а “пагубное” влияние городской цивилизации – искоренено. В этом отношении ваххабитское движение вызывает аналогии с древнееврейской сектой рехабитов и малыми библейскими пророками. Учение Ильи и Амоса, их одеяние и внешность взывали к строгости и простоте аскетической религии, противопоставляя ее безжизненной вере ханаанской цивилизации и порожденному ею идолопоклонничеству. Рехабиты также подумывали о возврате к идеалам древности. Они были пуританскими кочевниками, презиравшими вино и оседлый образ жизни. Но в то же самое время это пророческое течение таило национальный протест против инородного засилья.
В середине XVIII в. Абдул Ваххаб приступил к осуществлению религиозных и национально-политических реформ. Он много путешествовал, обучался в Басре, Дамаске и Мекке. Однако его деятельность развернулась в основном на родине, в Центральной Аравии. Ему удалось обратить в свою веру шейха Мохаммеда Ибн Сауда. Последний возомнил себя продолжателем дела пророка Мухаммеда, и решил использовать новую веру для собирания арабских земель. Он и его сын заметно преуспели в этом деле. Многие столетия в Аравии царил хаос, ваххабиты называли этот период “временем невежества” (подобным образом последователи Магомета расценивали эпоху до появления своего пророка). Теперь же в Азии появилась единая политическая организация, установился порядок. Турецкие власти были обеспокоены успехами ваххабитов и неоднократно высылали войска против них, но безуспешно.
Вскоре ваххабиты начали экспансию, выходящую за пределы центральной части Аравийского полуострова. В их глазах арабы являлись истинными врагами, впавшими в языческие предрассудки и поклонявшимися святым. Ваххабиты особенно подозрительно относились к населению священных городов, где процветали подобные “пороки”. В 1801 г. под руководством внука Ибн Сауда они взяли священный город шиитов, Кербелу, располагавшийся на правом берегу Евфрата. Жители его были уничтожены, священная гробница разрушена, храмовые драгоценности разграблены, а святые мощи выброшены. В следующем году под ударами ваххабитов пал священный город суннитов, Мекка. Гробницы с останками святых и все объекты почитания безжалостно уничтожались, а религиозные ритуалы подозрительного происхождения запрещались. Спустя два года была захвачена и Медина: монумент, воздвигнутый над могилой Пророка, снесли, а городские сокровища вывезли.
Уничтожение священных городов и быстрый рост ваххабитского движения вынудили турецкого султана срочно вмешаться в ситуацию. Как халиф он был стражем священных городов, что отражалось в его полном титуле. Турки ощущали угрозу существованию империи, исходившую от ваххабитов, приготовившихся уже к штурму Багдада. Разрушение могилы Мухаммеда вызвало гнев в мусульманском сообществе. Египетский паша Мохаммед Али взялся за борьбу с ваххабитскими сектантами в 1811 г. Она длилась несколько лет и в 1818 г. завершилась победой египетской армии, имевшей лучшее техническое оснащение и современное европейское вооружение.
Так закончились первые шаги ваххабизма, открывшего эру арабского национализма. В XIX в. наследники Ибн Сауда уже не пользовались широкой поддержкой. Cила ваххабизма ослабла, выродившись в пустой и нетерпимый фанатизм, не имеющий ничего общего с преследующим высокие цели религиозным вдохновением. Ситуация изменилась в ХХ в., ваххабиты вновь оказались на гребне волны арабского национального возрождения.
В XVIII в. влияние ваххабизма вышло за пределы Аравии, в которой оно само постепенно угасало. Члены секты передавали учение другим мусульманским народам, пребывающим в пассивном состоянии. Так, в начале XIX в. в Мекке был обращен ваххабитами в свою веру Отман Дан Фодио, происходивший из воинственного племени суданских кочевников. По возвращении на родину он нашел сторонников из числа своих соплеменников и, следуя примеру ваххабитов, объединивших Аравию, попытался собрать рассеянные части родного племени Фула под единым государственным началом. В 1804 г. ему удалось завоевать Хаусское царство. Дан Фодио развернул зеленое знамя ислама, объявил священную войну, подчинил большие территории, а затем основал царство со столицей в Сокото, провозгласив себя “королем мусульман”. Он стал признанным мусульманским духовным лидером в Западном Судане, а его наследники сумели сохранить свой высокий статус даже после создания на его территории британского протектората в начале XX в.
В Африке, Индии и на Суматре ваххабиты оказались вдохновляющей и обновляющей силой в мусульманской среде. В ряде случаев им даже удалось основать теократические государства, действовавшие в духе ранних традиций ислама и изолированные от европейского влияния. В начале XIX в. лидерами этого сектантского течения в Индии были Саид Ахмад и Исмаил Хан Маулви Мухаммед. Под влияние ваххабитской идеологии они попали во время паломничества в Мекку. Они не могли оставаться равнодушными, глядя на религиозное разложение среди индийских мусульман, и поэтому приступили к реформированию ислама по ваххабитскому образцу.
В Индии многие только назывались мусульманами. Они придерживались индуистских обычаев, отмечали с индусами празднества, признавали авторитет индуистского права наследования и вступления в брак, наконец, просто молились индуистским богам. Со всем этим требовалось покончить как можно скорее. Ислам возрождался в его изначальной примитивной простоте, проникнутый духом фанатичного аскетизма. Против сикхов была объявлена священная война. На некоторое время ваххабитам удалось обосноваться в Пенджабе, но в 1831 г. они были вынуждены уступить его сикхам. Влияние ваххабитской доктрины при этом не уменьшилось. Появилась обильная литература, написанная двумя упомянутыми духовными лидерами и их учениками. Тщательно изучался Коран. Названия книг говорили сами за себя: “Пробуждение от невежества”, “Утверждение в вере”, “Призыв к священной войне”, “Наставление правоверным”, “Толкование смертных грехов и ереси”. Ваххабиты вдохнули новую жизнь в пребывавший в летаргии индийский ислам.
В странах Магриба ваххабитское движение также выступило в роли движущей силы исламской реформации. Мохаммед бен-Али бен-эс-Сенуси, мусульманин знатного происхождения из Алжира, много путешествовавший по Северной Африке, стал ваххабитом во время паломничества в Мекку. Впоследствии он основал Ахван (Братство, или Орден Сенуси), один из многочисленных орденов дервишей – аналогов католических монастырских орденов и масонских лож. Традиционно, идеология восточных орденов уходила корнями в суфизм, мистическую богословскую доктрину, возникшую под персидским религиозным влиянием. Орденские братства были независимыми в административном и доктринальном отношении. Братство Сенуси отличалось, однако, от остальных. Оно не имело отношения ни к суфизму, ни к экстатическим или мистическим сектам. Сенуситы были преданными последователями ваххабитов. Члены Братства обратились к раннеисламским традициям. Образ их жизни был пуританским. Они очень настороженно относились к европейской цивилизации и ее благам, не допуская проникновения западного влияния на территории, находящиеся под их контролем. Сенуситы, впрочем, стремились не только обновить ислам, но и очистить его. Они были воинственными миссионерами, и благодаря их деятельности число принявших мусульманство племен в Восточной Сахаре резко возросло.
Орден располагался в пустыне недалеко от Триполи, где поселился в 1843 г. его основатель. Влияние Братства охватывало всю Северную Африку. Его приверженцев можно было найти в Индии, Аравии и Турции. Постепенно под давлением европейской цивилизации и политики турецкого султана, управлявшего Триполи, Орден вынужденно перемещался все далее и далее вглубь пустыни. В Восточной Сахаре и даже в Западном Судане глава его воспринимался как могущественный правитель. Сенуситы возделывали оазисы Восточной Сахары, установили порядок и закон для местных кочующих племен, развили активную торговлю. После смерти эс-Сенуси дела принял его сын, эль-Махди. Существует легенда, повествующая о том, как глава ордена выбрал себе преемника: перед тем, как собрать старейшин Братства, он приказал двум сыновьям взобраться на высокую пальму, а потом повелел им именем Пророка прыгнуть вниз. Младший сын последовал требованию отца не думая, и оказался на земле, не повредив себя, а старший просто отказался выполнять приказ. Так эль-Махди, не побоявшийся доверить себя воле Бога, стал духовным преемником эс-Сенуси. Сын оправдал доверие отца, прожив жизнь святого мудреца. После его смерти в 1902 г. многие продолжали верить, что он не ушел из жизни, а стал отшельником.
Политическое руководство Ордена сенуситов было мудрым и осторожным и всячески старалось избегать открытых столкновений. Когда Италия попыталась оккупировать Триполи в 1910 г., сенуситы заключили союз с турками, с которыми им приходилось сражаться в прошлом и, таким образом, поддержали панисламские тенденции в регионе. В годы Первой мировой они вместе со своими новыми союзниками воевали в Египте, доставляя много неприятностей британским войскам. Но, как и все арабы, они проявляли гораздо больше самоотверженности в защите своих земель, чем в наступлении на противника, к тому же имеющего европейское вооружение. Использование авиации в пустыне серьезно изменило обстановку на восточном театре военных действий. Внутренние междоусобицы после смерти эль-Махди ослабили Орден. Его наследник, великий шейх Сиди Ахмад эш-Шериф, был сторонником протурецкой политики. Он покинул Северную Африку и перебрался в Турцию, где в 1920 г. присоединился к партии паши Мустафы Кемаля. Следующий преемник главы Братства, шейх Сиди Мохаммед эль-Идрис, заключил мир с Британской империей, сохранив титул правителя Восточной Сахары.
Ваххабиты могли только позавидовать воинственному духу и энергичности своих учеников, превзошедших во многих отношениях своих учителей. Сенуситы достигли успеха в управлении оседлым населением, культивации и колонизации пустынных оазисов. Возрождение ваххабитского движения в ХХ в. имело сходные черты. Аравийские ваххабисткие братства служили, прежде всего, инструментом управления и организации расселения бедуинских племен в оазисах. Оба эти сектантских течения объединял возврат к духу первоначального ислама, а также неприятие европейских ценностей. Сенуситы и ваххабиты были нетерпимы к проявлениям равнодушия и религиозного упадка. Они сотрясли Восток до самых его окраин, от Марокко до Суматры, и вывели мусульманские народы из состояния пассивности, явив миру первые сигналы пробудившегося на Востоке религиозно-национального сознания. Вскоре им на смену пришли другие движения, преследующие иные цели. Но сенуситы и ваххабиты были первыми, кто после многих столетий апатии сумел выразить индивидуальность восточных народов и подчеркнуть богатство их духовной жизни.
Средневековая закоснелость ислама преодолевалась и другими способами. Персы были шиитами. Спор между шиитами и суннитами касался халифата, т.е. порядка наследования. Шииты утверждали, что Али, двоюродный брат и зять Мухаммеда, был его единственным наследником, поскольку должность халифа передавалась по наследству. Когда Али, четвертый халиф, умер и члены династии Омейядов наследовали престол, шииты продолжали верить, что все потомки Али были избранными наследниками Пророка. По их мнению, звание халифа имело не только политическое значение, как полагали сунниты, но и религиозное, указывающее на духовного лидера, воплощение Святого Духа, наставника правоверных как в духовных делах, так и в светских. Согласно шиитским представлениям, таких халифов (или имамов) было двенадцать. Еще одно объяснение лояльности персов роду Али, если верить легенде, состоит в том, что второй сын Али, эль-Хусейн, женился на дочери последнего сасанидского правителя, короля Ядигирда III, породнившись с последней персидской династией незадолго до того, как страна была завоевана арабами. Двенадцатый и последний потомок Али, воплощавший Святой Дух, нисходивший на каждое поколение, сменил своего отца в 873 г., уединился и вообще исчез в 941 г. Утверждается, что он не умер, а живет в тайном месте и вернется в один из дней как Мессия, Имам Махди. В течение своего уединения двенадцатый имам общался со своей паствой через посредника, Баба (“врата откровения”), передававшего истину от наставника его ученикам и последователям. После исчезновения двенадцатого имама общение прекратилось. Шииты остались без руководителя, но продолжали надеяться на появление видимой инкарнации Святого Духа.
Общественная жизнь в шиитском государстве регламентировалась религиозными предписаниями, а государство как таковое рассматривалось как временное средство, отсрочивающее развитие полной теократии под руководством имама. Полнота власти находилась в руках духовенства и моджахедов, студентов, изучающих исламское право. В начале XIX в. господство религиозной касты стало тормозом на пути свободного интеллектуального и политического развития. Шииты не смогли остановить религиозное разложение и упадок. С этой задачей попытались справиться бабиды в середине XIX в. Им удалось пробудить современную Персию и создать предпосылки для расширения интеллектуальной свободы. Таким образом, бабизм и ваххабизм имели сходную миссию, несмотря на различие в истоках и траекториях развития.
Первоначально бабизм был догматичным консервативным течением с примесью мистической богословской мысли, взращенной на почве шиитской Персии. Однако даже на начальных этапах истории движения бабиды допускали возможность богословско-религиозного развития, отрицая предопределенность и окончательность откровения. При внутренних расколах эта тенденция всегда брала верх, приближая учение к либеральным и гуманистическим идеалам. На первых порах бабизм всецело ассоциировался с исламом, однако вскоре порвал связи с ним, стремясь перевоплотиться в мировую религию, не связанную с какой-либо определенной национальной или языковой общностью. Он продемонстрировал гибкость исламского интеллекта в борьбе за религиозное возрождение, в котором проявилось закулисное влияние европейской либеральной теологии и философии XIX в. Податливость европейским влияниям отличала бабидов от ваххабитов, отрицавших постулаты западных либерально-религиозных доктрин.
Последний раз двенадцатый имам появился публично в 260 г. по мусульманскому календарю, на похоронах своего отца. По преданию, он должен вновь появиться в мире спустя тысячу лет. В 1260 г. по мусульманскому летоисчислению (1844 г.) двадцатичетырехлетний Мирза Али Мухаммед провозгласил себя Бабом – знамением новой мессианской эпохи, предвещавшим появление имама и нисхождение сокрытого чистого Святого Духа на землю. Он приобретал сторонников с завидной быстротой. Власти и духовенство были обеспокоены его растущей популярностью. Последовали кровавые расправы, Али Мухаммед был схвачен и провел много лет в заключении, а в 1850 г., незадолго до его тридцатилетия, казнен. Находясь в заключении, он составил множество теологических памфлетов. В них он называл себя не провозвестником, Бабом, а настоящим Имамом Махди, воплощением Святого Духа.
В последующие годы общественная жизнь в Персии, где политика и религия тесно переплетались, протекала под знаком потрясений. Правящая династия была жестока и коррумпирована, как, впрочем, и духовенство. Для них бабизм представлял серьезную угрозу.
Незадолго до смерти Баб избрал себе преемника из числа последователей; им стал девятнадцатилетний юноша Мирза Яхъйя, получивший имя Субх-и-Езеля, что в переводе означало “заря вечности”. Он стал во главе секты вместе со своим старшим братом Мирзой Хусейном Али, известным также как Баха-улла. Последний провозгласил себя в Андрианополе Имамом, Мессией, чьим провозвестником якобы был Баб. После продолжительной внутренней усобицы, Баха-улла отправился со значительным количеством сторонников в г. Акко в Палестине, а Субх-и-Езель нашел пристанище на Кипре вместе с небольшой когортой приверженцев.
Езелиты так и остались шиитской сектой: для них Баб являлся Имамом, окончательным и полным откровением. Баха-улла, наоборот, продолжил откровение. Исламские обычаи по-прежнему соблюдались, однако верующие шли молиться не в Мекку, традиционное место паломничества, а в Акко. Это был, конечно, прямой разрыв с традицией.
Бахаизм^[2] все более и более приобретал черты либеральной гуманистической религии, открытой для контактов с западной цивилизацией в Андрианополе и Сирии. “Дозволено все, что не противоречит здравому смыслу гуманности”, – учил Баха-улла. Первоначально бабиды были экстатической сектой, очень похожей на те, что появились после Реформации в Европе и проповедовали скорое наступление Царства Божьего. Однако бахаизм словно бы перескочил через несколько столетий, поскольку его догматика вполне гармонировала с европейской либеральной традицией и гуманизмом Возрождения. Он, конечно, был пропитан шиитскими идеями и не обладал той степенью религиозной широты и толерантностью, которые были свойственны наиболее выдающимся суфиям. И все же, несмотря на эти недостатки, бахаистам удалось преодолеть сковывающие ислам барьеры и выйти за пределы Востока. Это был призыв, обращенный ко всему человечеству.
В их учении подчеркивалось значение универсальных этических и гуманистических принципов, отстаивался мир, осуждалась концепция джихада (священной войны против неверных), запрещалось рабство, накладывался запрет на употребление вина и опия. Его сторонники поддерживали идею всеобщего образования для мужчин и женщин и, более того, не только не препятствовали, но даже поощряли межконфессиональные религиозные контакты, пытались воплотить в реальность идеал единого международного языка. Изучение иностранных языков приветствовалось. “Чтобы тот, кто наделен даром разговаривать на языках, мог нести Божье слово с востока на запад, проповедовать его в государствах среди разных народов, для того, чтобы человеческие души могли припасть к нему, и жизнь смогла вселиться в самые современные основания”, – объяснялось в Священной Книге бахаизма. Баха-улла учил: “Лучше, чтобы вас убивали, а не вы сами”, “Нет благодетели в том, чтобы любить свое отечество, благодетельна любовь к миру”. Его многочисленные и высокообразованные последователи в Персии безропотно становились мучениками. Они противились существовавшему в Персии политическому режиму, правящей династии и духовенству и сочувственно относились к реформационному исламскому движению. У бахаистов не было института священничества и ученого сословия; каждый член общины успешно занимался торговлей, а те, у кого имелись возможности и талант, могли пробовать себя на поприще учительства и миссионерской деятельности.
В целом, несмотря на то, что бабизм в некоторых случаях проявлял реакционный и антиреспубликанский характер, он был тесно связан с националистическим движением в Персии, подобно тому, как ваххабиты были связаны с национальным арабским возрождением.
В 1892 г. Баха-улла скончался, и секту вновь стали раздирать междоусобицы. Его младший сын Мирза Мохаммед Али настаивал на том, что откровение, данное Баха-уллой, было окончательным. Однако, следуя отмеченной нами выше тенденции, эта консервативная группировка уступила популярность и власть группе, возглавляемой старшим сыном, Аббасом Эфенди, (он же – Абдул Баха), утверждавшим, что откровение еще незавершено. Ему предстояло сказать свое собственное слово постольку, поскольку окончательного откровения вообще не существует: любое откровение – Иисуса, Моисея, Мухаммеда или же Баха-уллы – адресовано только своей эпохе и времени. Несмотря на то, что доктринальная часть бахаистского учения претерпевает постоянные трансформации, бахаисты все же не перестают быть догматиками. Согласно их представлениям, настоящая сила сокрыта не во внутреннем озарении человека, а в слове воплощения Святого Духа в каждой из эпох.
Под руководством Абдул Бахи секта развернула большую пропагандистскую и миссионерскую работу в Америке и Европе. Было основано миссионерское общество “Единство Востока и Запада”; его деятельность была довольно успешной в США, Великобритании, Франции и Германии. Правда, миссионерская работа на Западе повлекла изменения в бахаистской догматике. Первоначальные шиитские доктрины были дезавуированы. В особенности это относится к теории божественной инкарнации лидера секты. Все больше и больше делается акцент на соответствии бахаистской доктрины Новому и Старому Завету. Бахаизм стал синонимичен универсалистскому эклектизму, подчеркивающему приверженность его адептов идеям пацифизма, религиозного либерализма и феминизма.
Миссионерскую деятельность на Западе ведут не только бахаисты. Еще одно реформационное движение, ахмадийя, зародилось в среде индийских суннитов. Произошло это не так давно, поэтому оно еще мало известно, хотя уже успело привлечь внимание своей миссионерской деятельностью в Великобритании и изданием литературы на английском языке. Ахмадийя – гуманистическое и либеральное по духу течение, но в отличие от бахаизма оно остается исламским и осознает свою роль в процессе исламского возрождения, выражающего сущность и тенденции всех мировых религий. Это придает ему универсалистский характер. Основателем секты ахмадийя считается Мирза Гулам Ахмад Кади-ани, родившийся в 1838 г. в Пенджабе. Свою славу проповедника нового “евангелия” он приобрел в 1889 г. В Индии он впитал многочисленные влияния западной философии и рационалистического либерализма мусульманских лидеров. Кади-ани был хорошо знаком с доктринами современных индуистских религиозно-теологических сект. Позднее он объявил себя Махди, появления которого ждали мусульмане, а также Мессией евреев и христиан и желанным для индусов воплощением Кришны.
Ахмад Кади-ани верил в то, что смог открыть подлинный ислам, который, в его представлении, вмещает в себе традиционные религии – христианство, буддизм, иудаизм, – поскольку все они проповедуют одни и те же истины, только на разных языках. Ахмад учил, что Христос избежал смерти на кресте, отправился в Афганистан, где проповедовал свое учение десяти пропавшим племенам Израиля, якобы поселившимся там, и после окончания земной жизни был погребен в индийском Кашмире. Либеральные тенденции ахмадийя в данном случае более важны, чем универсалистские: Ахмад Кади-ани отвергал джихад, проповедовал пацифизм и братство народов. С самого начала приверженцы секты придавали большое значение проблемам образования и влияния западной культуры. В двух сектантских центрах, в Кадиане и Лахоре, ими были основаны средние школы и колледжи, открыты издательства, печатающие англоязычную литературу. Члены секты издают в Индии на английском языке журнал The Review of Religions (“Религиозное обозрение”), позволяющий мусульманам следить за развитием христианской теологии и западной науки (хотя подходы к этим проблемам в глазах европейского читателя выглядят далекими от принятых на Западе стандартов). Опубликован англоязычный перевод Корана с подробными комментариями и интерпретацией учения ахмадийя, увидело свет и издание Корана на латинице, транскрибирующей арабский текст, для того, чтобы облегчить новообращенным запоминание тех строк из Священной Книги, которые используются в молитвах.
Бахаизм и ахмадийя засвидетельствовали прорыв сквозь препятствия, воздвигнутые на пути прогресса схоластицизмом средневекового ислама, и ознаменовали начало новой эры на Востоке. Эти секты имеют много общего, поскольку обе основаны на мистическом откровении и не чужды догматизма. Их генезис понятен только в азиатском историческом контексте. Обе эволюционировали в сторону либерального религиозного мировоззрения; обе смешивали философские традиции Запада и Востока, не отрываясь от родной почвы, наконец, обе развернули активную миссионерскую деятельность на Западе.
Они отличаются от других сектантов – ваххабитов и сенуситов. Тем не менее, все вместе они являются продуктом исторического процесса, полностью изменившего интеллектуальную и социальную жизнь на Востоке. Все они стремятся выглядеть настоящими представителями Востока в глазах Запада. Ахмадийя, в частности, претендует на роль непредубежденного толкователя ислама в Европе. Все они несут в себе свидетельство обновления, возрождения и углубления процессов духовной и религиозной жизни, сходных с теми, что переживала Европа в XVI и XVII вв., незадолго до того, как религиозный принцип перестал быть главенствующим в жизни европейских государств и западного общества в целом.