Во второй половине 1980-х гг. история использовалась центробежными политическими силами в советских республиках преимущественно как стимулятор дезинтеграционных процессов (при довольно слабых попытках союзного центра и его сторонников сохранять ее объединяющую функцию). После распада СССР “разделительная” функция истории направлялась на обоснование необходимости и неизбежности появления (“восстановления”) новых государственных образований и, соответственно, на узаконение “новой” власти. Однако в результате этих процессов на передний план вышла интеграционная функция истории: сегодня на всем постсоветском пространстве история является ядром “гражданского образования”, направленного на формирование лояльных граждан новых государств и на идеологическую консолидацию общества. В большинстве постсоветских государств‚ реализующих национальный проект‚ история играла роль катализатора процессов этнического ренессанса для титульной этнической группы. Условно этот процесс можно назвать национализацией истории и памяти.
Настоящая статья посвящена проблеме формирования коллективной исторической памяти в Украине во второй половине 1980-х – 1990-е гг. В центре нашего внимания – инструментальная функция исторического знания как фактора, мобилизующего самосознании нации; роль истории (понимаемой как упорядоченный набор знаний и сведений о прошлом) в конструировании массовых представлений о событиях и явлениях, которые до недавнего времени отсутствовали в коллективной памяти или присутствовали в ней в иных трактовках, потерявших мобилизационный потенциал в новых политических условиях.
Одной из центральных проблем конструирования нового варианта коллективной памяти в Украине в рамках парадигмы национализируемой истории стало переосмысление советского периода. Для властей‚ как и для большинства нынешних профессиональных историков и для значительной части населения Украины, это “прошлое” является настоящим по крайней мере в двух смыслах. С одной стороны, жива персональная память и отраженный в ней коллективный опыт последних десяти-тридцати, а часто – и более, лет советской власти. С другой – культура общества,^[1] структуры власти, государственные институциональные иерархии, пережив некоторые формальные трансформации, остались в значительной степени неизменными, что предопределяет физическое присутствие “прошлого” в “настоящем” и, конечно же, влияет на характер изменений исторической памяти.
Оценивая роль сохранившихся институтов и представителей “прошлого” в формировании образа истории и исторической памяти, некоторые исследователи предлагают объяснения в духе конспирологии. Так, профессор Гарвардского университета Григорий Грабович утверждает: “…сегодня украинский истеблишмент настойчиво пытается реализовать то, что я назвал бы проектом амнезии – более или менее осознанную, но осуществляемую последовательно и успешно программу действий и мероприятий, направленных на то, чтобы навеки забыть, чтобы не исследовать, не пересматривать, не переосмысливать недавнее советское прошлое. Это делается по совершенно очевидным причинам: поскольку нынешняя советская номенклатура и далее занимает руководящее положение фактически во всех секторах общественной, институциональной, а тем паче государственной жизни, эти люди вряд ли согласятся поддержать любую программу припоминания, переосмысления и переоценки прошлого наследия, с которыми они теснейшим образом связаны.”^[2]
Несколько менее прямолинейно трактует эту проблему публицист и эссеист Мыкола Рябчук. Анализируя участие власти в отмечании знаковых дат украинской советской истории (85-летний юбилей В. Щербицкого, годовщина голода 1932-1933 гг., контекстуально упоминаемый “юбилей” комсомола), Рябчук указывает, что ее поведение, так или иначе, является частью “определенной дискурсивной стратегии”. Если юбилеи коммунистических символов монтируются в рамки общей линейной схемы “украинской государственности” и таким образом непосредственно легитимируют нынешнюю власть, взращенную советским строем, то знаковые даты с антикоммунистическим содержанием (голод 1932-1933 гг.) используются властью для “придания определенной респектабельности посткоммунистическому режиму, который якобы представляет интересы всей нации и как бы отмежевывается от сомнительных практик своих предшественников”.^[3]
Историк Станислав Кульчицкий обращает внимание на “приглушенное игнорирование голодомора нашей правящей элитой”^[4] и поясняет его психологическим фактором‚ т.е. неспособностью воспринять весь поток негативной информации с вытекающим отсюда нежеланием вспоминать “черные страницы” прошлого.
Эти достаточно близкие подходы справедливо объясняют позицию властей относительно “прошлого в настоящем” вполне естественным желанием узаконить новые режимы с помощью исторических аргументов. Однако для приведенных трактовок характерно явное преувеличение преднамеренности действий власти, которые, на мой взгляд, в достаточной степени спонтанны, ситуативны и вряд ли являются следствием продуманной стратегии. Тезис о “забывании” (или амнезии) противоречит очевидному желанию власти участвовать в “припоминании” и более того – активно влиять на характер этого припоминания (хотя и здесь направленность “припоминания” определяется ситуативно, а его форма предельно стандартна). Наконец, процитированные выше комментаторы явно преувеличивают степень осознания нынешней властью своего коммунистического прошлого и якобы связанный с этим страх делегитимации в общественном сознании. Прошло уже достаточно много времени для того, чтобы представления о нынешней власти и ее коммунистических предшественниках разделились и утратили тождественность. За пятнадцать лет независимости, при одновременном существовании мимикрировавших старых и постсоветских новых структур власти, успели оформиться новые представления о них, возник целый комплекс устойчивых понятий, своеобразная идеологическая “буферная зона”, которая надежно защищает власть имущих от “наскоков” тех, кто требует “суда над коммунизмом” или “второго Нюрнберга”.^[5] Эта буферная зона тем более надежна, что в Украине, как и в большинстве бывших советских республик (за исключением, наверное, лишь Прибалтики и Армении), не произошло того, что в послевоенной Германии назвали “денацификацией”, а в посткоммунистических странах Центрально-Восточной Европы – “декоммунизацией”, “люстрациями” и т.п.
Наконец‚ не стоит забывать и о том‚ что упомянутую буферную зону дружно строили как оставшиеся у власти бывшие представители коммунистической номенклатуры‚ так и их оппоненты из национал-демократического лагеря. В начале 1990-х годов между этими двумя силами был достигнут негласный компромисс‚ основанный на формальной общности интересов – построении украинской государственности. Бывшие коммунисты превратились в националистов и с не меньшим запалом‚ чем их недавние оппоненты, бросились публично осуждать “преступления тоталитарного режима”,^[6] таким образом нейтрализовав возможные обвинения в свой адрес. Ну, а те‚ кто восстановил Коммунистическую партию Украины в 1993 году‚ обратили на себя антикоммунистическую критику и создали в своем лице дополнительный буфер для власть предержащих.
Какова была роль профессионального сообщества историков в этих процессах? С одной стороны, их усилия провоцировались потребностями идеологического рынка (национализация истории)‚ с другой – они сами формировали эти потребности‚ создавая своего рода исследовательскую конъюнктуру. Если во второй половине 1980-х гг. историки были прямыми исполнителями идеологического заказа, то на рубеже 1990-х гг. они в значительной степени сами стали его определять. Сочетание этих двух функций остается одной из наиболее заметных черт современного состояния украинской официальной историографии.
Это, в свою очередь, сказывается на формировании памяти о советском прошлом. На уровне общественного мнения и обыденного сознания преобладают представления‚ являющиеся сплавом собственного персонального опыта и пропаганды различных политических сил и фрагментарных сведений о прошлом‚ транслированных через средства массовой информации. Разумеется‚ значительную роль играет школа с ее систематизированным нормативным курсом истории Украины. Отследить характер изменений массового сознания без отдельного систематического исследования весьма сложно‚ однако доступная информация в виде писем в газеты‚ телевизионных “исторических” шоу и т.п. свидетельствует о том‚ что многие новые идеологемы‚ связанные с переоценкой советского прошлого‚ уже достаточно успешно утвердились в качестве устойчивых стереотипов.^[7]
Все это наглядно иллюстрирует история “вписывания” в “национальную” историческую память представлений о голоде 1932-1933 гг.

КОНТЕКСТ

Спокойный и “беспристрастный” научный анализ проблематики, связанной с голодом 1932-1933 гг., в самой Украине весьма затруднён рядом социокультурных и политических факторов. Прежде всего, такая масштабная травма, как потеря нескольких миллионов населения на собственной территории в мирное время, с до конца еще не уясненными биологическими, социальными и социально-психологическими последствиями, вряд ли может быть предметом чисто академических дискуссий. Поскольку тема как таковая десятилетиями пребывала под запретом, вполне понятен социально-психологический механизм компенсации этого запрета. Стоит помнить и о том, что для части этнических украинцев голод 1932-1933 гг. является частью живой памяти – многие ныне живущие, в том числе некоторые исследователи, знают о нем не только из научных трудов, публицистики или архивных источников,^[8] но и из рассказов своих родственников и знакомых (есть и такие, кто пережил голод в раннем детстве‚ хотя‚ разумеется‚ количество непосредственных свидетелей чрезвычайно мало). Да и сам по себе факт гибели миллионов людей, умерших страшной, мучительной смертью, став достоянием массового сознания, начинает влиять на суждения и оценки даже тех профессионалов, кто наиболее склонен к непредвзятым суждениям. На профессиональных историков давит и позиция общественности (особенно когда приходится выступать с публичными заявлениями), и декларации различных политических сил. Популярные публикации, литературные произведения, теле- и киноверсии событий 1932-1933 гг., разнообразные общественные акции создают определенный культурный фон, в котором профессиональному историку, намеревающемуся дать сугубо научную оценку историческому явлению, весьма сложно сохранить беспристрастность. Мощный эмоциональный заряд проблемы создает даже некоторую общественную истерию, в условиях которой призывы к трезвому, рациональному рассмотрению вопроса могут быть восприняты (и нередко воспринимаются частью публики) как вызов общественному мнению или неуважение к памяти погибших.
Голод 1932-1933 гг. является неотъемлемой частью внутриполитических дискуссий и даже внешнеполитических акций. В одних случаях он может использоваться для дискредитации части нынешней политической элиты, взращенной режимом, организовавшим голод (этим же можно объяснить и достаточно “сдержанное” отношение власти к данной проблеме, и обвинения в ее адрес по поводу такой сдержанности). В других случаях тема голода провоцирует эмоциональные параллели с нынешним состоянием украинской нации, ставшим результатом страданий и потерь в годы тоталитаризма. В третьих, нынешних левых открыто называют наследниками партии, ответственной за голод 1932-1933 гг., явно стремясь дискредитировать их в борьбе за власть.
Есть еще одно важное обстоятельство, имеющее непосредственное отношение к характеру и направленности интерпретаций событий 1932-1933 гг.: за годы советской власти населению украинских земель пришлось трижды пережить массовый голод – в 1921-1923 гг., в 1932-1933 гг., и в 1946-1947 гг. Однако именно масштабный голод 1932-1933 гг., который по традиции, унаследованной от украинской диаспоры, стали называть “голодомором”, усилиями публицистов, историков и общественных деятелей превратился в один из самых впечатляющих символов национальной исторической памяти, имеющих многоаспектное инструментальное применение в различных сферах – от политики и общественных инициатив до искусства.^[9] Объяснить это можно тем‚ что голод 1921-1923 гг. не скрывался и советской историографией: его объясняли послевоенной разрухой и природными причинами‚ государством была организована продовольственная помощь голодающим‚ в том числе международная. Голод 1947 г. также не игнорировался властью‚ хотя в исторических трудах советского периода он если и упоминался‚ то как “продовольственные затруднения”‚ связанные, опять-таки, с послевоенной разрухой и засухой. Голод 1932-1933 гг. отличался именно тем‚ что его пытались скрыть‚ население не только было брошено на произвол судьбы‚ но и стало объектом террора голодом‚ а международный резонанс этой катастрофы был приглушен усилиями западных политиков, журналистов, широких кругов просоветских западных интеллектуалов‚ ориентировавшихся на сотрудничество с СССР.
Понятно, что историки, занимающиеся этой проблематикой, постоянно дрейфуют между двумя взаимосвязанными дискурсами – идеологическим и научным, при чем следует заметить, что первый явно доминирует над вторым.

БОРЬБА ЗА ПАМЯТЬ

В Советском Союзе тема голода 1932-1933 гг. отсутствовала в интеллектуальном пространстве даже во времена “оттепели” – при том, что прямых свидетелей катастрофы 1932-1933 гг. было еще достаточно, чтобы она зафиксировалась, по крайней мере, как явление коллективной памяти. Разговоры о голоде даже в кругу семьи были нежелательны, дети могли проговориться в школе‚ с последующими неприятностями для взрослых. Единственная попытка сделать факт голода достоянием гласности относится ко второй половине 1960-х годов. С. В. Кульчицкий – пожалуй, наиболее компетентный современный исследователь проблемы, – вспоминает, что в 1966 г. П. Шелест, первый секретарь ЦК КПУ, под давлением канадских коммунистов (по сути, левой части украинской диаспоры в Канаде) дал устное распоряжение упомянуть о голоде в статье, посвященной экономическому развитию Украинской ССР за годы советской власти, в газете, выполняющей пропагандистские функции на Западе и фактически не читаемой в Украинской ССР – News from Ukraine. Из-за одного абзаца, посвященного голоду, статья задерживалась в различных инстанциях (которые просили письменного указания), долго не публиковалась и в результате появилась без упоминания о событиях 1932-1933 гг.^[10] О трагедии могли писать разве что в “самиздате”^[11] или же (косвенно) – в советских контрпропагандистских работах, имевших целью опровержение “измышлений буржуазных фальсификаторов” (прямо вступать в полемику по этой теме не рекомендовалось^[12]).
Во второй половине 1980-х гг. на волне общей ревизии сталинского периода советской истории тема стала предметом обсуждений и исследований. Сценарий ее “возвращения” был достаточно стандартный: инициатива исходила от публицистов, идеологическим институтам на нее нужно было реагировать, в результате чего тема актуализировалась, становилась видимой, признавалась. Мощным внешним толчком к признанию официальной властью факта голода 1932-1933 гг. стала деятельность украинской диаспоры. В 1983 г. украинцами США была создана организация “Американцы в защиту прав человека в Украине”.^[13] При ее активном участии и при содействии украинских исследовательских институтов в Канаде и США проблема стала достоянием общественности. В 1985 г., после долгих бюрократических перипетий и усиленного лоббирования украинской диаспоры, была создана Комиссия комитета Конгресса США по исследованию голодомора (исполнительным директором был назначен американский историк, специалист по истории Украины 1920 – 1930-х гг. Джеймс Мейс^[14]). В 1987 г. вышел в свет первый том отчета Комиссии.
В 1988 г. по запросу одной из крупнейших украинских диаспорных организаций – Всемирного Конгресса Свободных Украинцев – была создана международная комиссия юристов, которая также вполне определенно зафиксировала факт массового голода на Украине в 1932-1933 гг. и назвала его непосредственной причиной “чрезмерные заготовки зерна в июле 1932 г.”, а предпосылками – принудительную коллективизацию, раскулачивание и стремление центрального правительства дать отпор традиционному украинскому национализму.^[15]
В 1987 г. ЦК КПУ создал специальную комиссию из ученых Института истории Академии наук УССР и Института истории партии при ЦК КПУ, которая получила задание опровергнуть выводы комиссии Конгресса США на основе архивных материалов. Однако именно материалы украинской комиссии, подтвердившие наличие массового голода в 1932-1933 гг., стали решающим аргументом в публичном признании факта этой трагедии властью. По воспоминаниям участников этой истории, для них самих полученные документы явились откровением, ведь архивные материалы по теме не были доступны даже самым “верноподданным” исследователям. В результате В. Щербицкий, в то время возглавлявший КПУ, был вынужден признать факт голода в своей речи, посвященной 70-й годовщине Октябрьской революции (причиной голода называлась засуха). Само собой, это стало возможным только потому, что общий уровень ревизии сталинизма в СССР уже вышел за пределы критики “отдельных недостатков”, “ошибок” и “упущений”.
Поскольку первоначальная идея создания комиссии – контрпропаганда – потеряла актуальность, она фактически прекратила свою работу “на заказ”, однако некоторые ученые, входившие в нее, продолжали работать в архивах. Частично эти исследования публиковались в прессе, и что примечательно – в журналах, являвшихся официальными партийными печатными органами (например, в журнале ЦК КПУ “Под знаменем ленинизма”). Обобщающим результатом стала публикация книги документов “Голод 1932-1933 годов на Украине: взгляд историков, речь документов”.^[16] Ее материалы стали предметом специального обсуждения на Политбюро ЦК КПУ в январе 1990 г.: по свидетельству очевидцев, решающую роль в том, что книгу допустили к публикации, сыграла позиция тогдашнего первого секретаря ЦК КПУ В. Ивашко.^[17] Вновь на уровне Политбюро ЦК КПУ было принято решение о включении в “Республиканскую программу развития исторических исследований, улучшения изучения и пропаганды истории Украинской ССР” (июль 1990 г.) темы “Сплошная коллективизация и голод сельского населения 1932-1933 гг.”
Можно с уверенностью сказать, что именно эти решения и упомянутая публикация положили начало открытому и всестороннему обсуждению проблемы голода 1932-1933 гг. Запрет был снят официально и на самом высоком уровне. В процесс включились общественные организации. В частности, при активном содействии “Мемориала” в начале 1990-х гг. был организован ряд публичных конференций, в том числе в регионах Украины, по “восстановлению правды” о 1932-1933 гг. У темы появились свои адепты – писатели В. Маняк и его супруга Л. Коваленко-Маняк, которые осуществили масштабный проект по сбору казавшихся утерянными живых и документальных свидетельств о голоде 1932-1933 гг. В 1991 г. под их редакцией была опубликована книга свидетельств “33-й: Голод. Народная книга-мемориал”.^[18]
Эта книга стала первым опытом обращения к национальному обыденному сознанию как к альтернативе официальной истории. Метод ее создания был достаточно прост: С. Кульчицкий составил вопросы‚ которые были опубликованы в одной из самых массовых газет – “Сiльськi вiстi” – в декабре 1988 г. Обращаясь к читателям‚ С. Кульчицкий указал на то‚ что документов у историков слишком мало‚ поэтому особое значение приобретают свидетельства очевидцев. Читателей просили “вспомнить”: известные им случаи сопротивления реквизициям продовольствия со стороны местных партийных и советских работников; репрессии против руководящих работников и колхозников за долги по хлебозаготовкам; формы нецентрализованной помощи голодающим (на местном уровне) со стороны власти; судьбу сел‚ занесенных на “черную доску” за невыполнение хлебозаготовок‚ количество погибших от голода односельчан; помощь города в весенней посевной кампании 1933 г.; просто личные наблюдения.^[19] Было получено около 6 тысяч писем,^[20] из них одна тысяча вошла в книгу.
Заметим‚ что вопросы‚ направленные на “компенсацию” негативной версии голодомора‚ рекомендующие “вспомнить” как‚ по крайней мере, местные коммунисты пытались противодействовать его организации “центром”, преобладали в анкете (конечно же‚ следует помнить о том‚ что опубликовавшая анкету газета являлась партийным изданием‚ а цензура в 1988 г. все еще существовала). Как ни парадоксально‚ именно эти вопросы и инициированные ими воспоминания‚ независимо от мотивов их появления‚ в перспективе могли стать одним из важных элементов более адекватной реконструкции картины событий 1932-1933 гг. Однако‚ окончательный продукт‚ т. е. созданная на основе собранного материала книга‚ свидетельствовала, что на рубеже 1990-х гг. концепция основательно поменялась: для печати отобрали лишь сведения очевидцев‚ описывающие жуткие картины вымирания людей в собственных домах и связанные с этим эксцессы.
Усилия местных энтузиастов по восстановлению национальной памяти были активно поддержаны украинской диаспорой как институционально, так и финансово.^[21] В организацию публичных акций, посвященных голоду 1932-1933 гг., включились такие общественные организации, как Рух, Мемориал, Всеукраинское общество “Просвита”, Союз писателей Украины, общество “Украина”, академические институты, пресса. Оказалось, что сотни и тысячи людей десятилетиями хранили собственные воспоминания или же воспоминания своих близких, соседей, знакомых, и только жесткое табуирование темы позволяло поддерживать ее “невидимой”. Организованный энтузиастами сбор воспоминаний в регионах Украины, многочисленные общественные акции в селах и городах, пострадавших от голода (панихиды, крестные ходы, установка памятных знаков и памятников, крестов, возведение курганов, выставки документов) – все это спровоцировало массовое припоминание событий 1932-1933 гг. Но возвращение памяти происходило в новом контексте, когда она вливалась в формирующийся украинский национальный исторический нарратив.
Поскольку в конце 1980-х годов история активно использовалась для легитимации права Украины на суверенитет, тема с таким колоссальным эмоциональным и политическим потенциалом не могла остаться в стороне от практической политики. Упоминание о “голодоморе” на рубеже 1980-1990-х гг. стало одним из обязательных компонентов чуть ли не любого выступления (устного или письменного), посвященного критике советской системы, в особенности, “внешних воздействий” на Украину, прежде всего со стороны коммунистической идеологии и питаемой ею большевистской власти, якобы “изначально чуждой” украинской традиции и ментальности. При этом‚ как заметил М. Рябчук‚ в риторике политиков‚ представляющих власть‚ со временем произошла довольно характерная терминологическая замена: в официальных документах‚ обращениях‚ выступлениях употребляются определения “сталинский режим”‚ “тоталитарный режим”‚ “тоталитарная система” и т.п., однако при этом слово коммунистический, как правило, отсутствует.^[22] М. Рябчук считает это частью уже упоминавшейся стратегии, однако вполне возможно предположить, что люди, отвечающие за составление текстов для публичных выступлений политиков‚ пользуются научной и популярной литературой‚ где доминирует именно эта терминология. Кроме того‚ есть примеры упоминаний высшими государственными деятелями именно “коммунистического режима” как организатора голода 1932-1933 гг.^[23] – для нынешнего руководства в силу описанных выше причин данные нюансы не имеют того символического значения‚ какое они имеют для М. Рябчука или других интеллектуалов.
За годы независимости выработался и определенный алгоритм публичного обращения к теме: как правило, всплеск интереса к ней совпадал с годовщинами – 1993, 1998, 2002-2003 гг. Каждый раз тема голодомора использовалась различными политическими силами в интересах текущей политической борьбы (заметим, что во всех случаях “всплески” интереса к теме хронологически совпадали с предвыборными или выборными кампаниями – парламентскими и президентскими). Часть национально-демократических сил и более радикальные правые использовали эту тему в борьбе с левыми, которые стабильно удерживали симпатии значительной части населения, особенно на востоке и юге Украины. Левые‚ в свою очередь‚ периодически использовали упоминания о голоде в своей пропаганде‚ направленной против нынешней власти.^[24]
Сама власть, обращаясь к теме в связи с памятными датами‚ издавала распоряжения с перечислением списка мероприятий и ответственных лиц‚ однако весьма скупо поддерживала эти мероприятия финансово. Местные власти‚ в зависимости от регионального расклада политических сил‚ исполняли или игнорировали эти распоряжения.^[25] Первый Президент Украины Леонид Кравчук‚ в свое время удачно поставивший на эксплуатацию лозунгов национально-демократической оппозиции периода перестройки (речь идет о Рухе)‚ оказал самое активное содействие в организации акций‚ посвященных 60-й годовщине голода 1932-1933 гг. В немалой степени этому способствовали бывшие оппозиционеры‚ превратившиеся в государственных чиновников высокого ранга,^[26] и диаспора‚ которая через них получила голос и моральный вес во внутренней политике Украины.^[27] В сентябре 1993 г. Л. Кравчук принял участие в международной конференции “Голодомор 1932-1933 гг. в Украине: причины и следствия” – присутствие первого лица на конференции воспринималось как веское свидетельство заинтересованности власти в “восстановлении исторической правды”.
Впрочем‚ энтузиазм высшей власти и гражданская смелость инициаторов из кругов той же власти имели свои пределы: если в мае 1993 г. в программе официальных мероприятий‚ предложенной Организационным комитетом‚ содержался пункт о проведении Народного суда (Трибунала) над виновными в голодоморе,^[28] а Дни скорби и памяти жертв голодомора планировались как масштабная сценарная постановка (осуществить которую призывались лучшие режиссерские силы – Ю. Ильенко‚ Н. Мащенко‚ Л. Осыка), то в июле того же года как идея трибунала‚ так и сценарно-постановочный компонент из программы исчезли.^[29]
С приходом к власти Л. Кучмы идеологическая сфера в государственной политике стала менее весомой (именно при Л. Кучме должность вице-премьера по гуманитарным вопросам маргинализировалась и, в отличие от предыдущего периода, стала более технической). Соответственно‚ знаковые даты и события получили узко прагматическое толкование: без них было сложно обходиться, но особого внимания им не уделяли. В октябре 1998 г. было принято специальное постановление правительства о 65-й годовщине голода 1932-1933 гг., в ноябре того же года Президент Украины Л. Кучма подписал специальный указ, устанавливающий День памяти жертв голодомора.
В течение последующих пяти лет ситуация несколько изменилась: обострение внутриполитической борьбы заставило президентское окружение уделять больше внимания идеологической легитимации власти за счет эксплуатации конструкта‚ называемого “национальной идеей”. Голод 1932-1933 гг. к началу 2000-х годов уже был одним из важных исторических элементов этой идеи. В феврале 2002 г. (год парламентских выборов‚ рассматривавшихся как проба сил перед президентскими выборами 2004 года) Л. Кучма подписал указ “О мероприятиях в связи с 70-летней годовщиной голодомора в Украине”. Этот документ чрезвычайно любопытен, прежде всего, тем‚ что, с одной стороны, он детально воспроизводит все ритуальные коммеморативные практики, введенные по инициативе общественности в предыдущие годы‚ а с другой – содержит стандартную бюрократическую риторику,^[30] направленную на “перекодирование” символического действа и перехват инициативы у оппозиции.^[31] 6 декабря 2002 г. Л. Кучма дал указание соорудить в Киеве Мемориал памяти жертв голодомора и политических репрессий.^[32] Реализация этого указания вылилась в бесконечную борьбу киевских ведомств.
Законодательная власть пережила еще более радикальную эволюцию. В июне 1993 г. Ассоциация исследователей голода-геноцида 1932-1933 гг. в Украине выступила с инициативой создания временной комиссии Верховного Совета Украины‚ которая на основании документов‚ имеющихся в научном обороте, могла бы квалифицировать голодомор как преступление против украинского народа‚ акт непосредственного геноцида‚ подорвавшего его генофонд и духовно-культурный потенциал. Дело далее следовало передать в Международный суд в Гааге.^[33] Институт истории Украины Национальной Академии наук Украины “во исполнение указа Президента Украины” предложил Верховному Совету Украины “рассмотреть вопрос о голоде 1932-1933 гг. в Украине и дать такую оценку этой акции‚ которая не противоречила бы истине… создалась ситуация, когда необходима официальная оценка голодомора как целенаправленной акции тоталитарного государства”.^[34]
Как на прецедент авторы предложения ссылались на выводы комиссий Конгресса США и международной комиссии юристов и ученых 1988 г.‚ и указывали на то обстоятельство‚ что официальная оценка‚ содержащаяся в постановлении ЦК КПУ от 26 января 1990 г., “не полностью соответствует действительности”. В июле 1993 г. Оргкомитет по проведению мероприятий‚ связанных с 60-летием голода 1932-1933 гг. (возглавляемый вице-премьер министром М. Жулынським), обратился к руководству Верховной Рады с предложением организовать обсуждение проблемы на сессии парламента. Был получен формальный ответ с просьбой подготовить историческую справку‚ проект постановления парламента и назвать кандидатуру возможного докладчика. Впоследствии‚ в ходе консультаций с ключевыми фигурами в руководстве Верховной Рады стало понятно‚ что перспектив вынести проблему голода 1932-1933 гг. на сессию нет – близились выборы 1994 г. (парламентские и президентские)‚ депутатов интересовали совсем другие проблемы‚ да и состав парламента‚ сложившийся еще в советское время‚ не располагал к политическим инсценировкам‚ направленным на фундаментальное осуждение преступлений коммунистического режима. К тому же‚ в Украине разворачивался масштабный экономический и социальный кризис,^[35] ситуация в духовной сфере и так уже была достаточно депрессивной‚ проблема голодомора‚ в которой усилиями некоторых активистов и исследователей-любителей муссировались факты‚ трудно воспринимаемые психологически‚ провоцировала неприятие.
В 2003 году ситуация выглядела кардинально иной. К этому времени политическое и идеологическое звучание темы достигло наивысшей точки. Исполнительная власть, как и прежде, сдержанно отнеслась к годовщине,^[36] впрочем‚ достаточно полно использовав ее ресурс для демонстрации “единства с народом”. В то же время парламент проявил чрезвычайную активность в этом вопросе. Как это ни парадоксально‚ но именно вопрос о голоде 1932-1933 гг. стал одним из поводов для раздора в рядах разношерстной оппозиции‚ объединяющей левых и правых: фракция коммунистов‚ формально находящаяся в числе оппозиционных‚ стала наиболее активным противником рассмотрения проблемы в парламенте. Недавние союзники коммунистов – объединение правоцентристских сил “Наша Украина” – выступили как главные промоутеры специальных слушаний. Их поддержала часть пропрезидентских фракций (разумеется‚ с “разрешения” Л. Кучмы)‚ которые содействовали таким образом идейному расколу оппозиции. К ним присоединились социалисты. Добавим‚ что значительную активность проявил спикер парламента‚ историк по образованию Владимир Литвин‚ для которого организация таких слушаний стала прекрасным средством укрепления собственного образа политика-ученого‚ национального интеллектуала‚ способного переживать трагедии прошлого вместе со своим народом.
В феврале 2003 г. в стенах Верховной Рады Украины были проведены специальные слушания‚ посвященные голоду 1932-1933 гг. 14 мая 2003 г. прошло специальное заседание парламента. Основной доклад делал вице-премьер Д. Табачник, историк по образованию. Сделанные им от имени исполнительной власти заявления были чрезвычайно радикальны: голод 1933 г. был назван “украинским холокостом”.^[37] Парламент принял обращение к украинскому народу‚ в котором голод 1932-1933 гг. был назван геноцидом против украинского народа.^[38]
Тогда же, совместными усилиями Министерства иностранных дел Украины и украинской диаспоры, в 2003 г. был предпринят ряд акций, направленных на международное признание голода 1932-1933 гг. актом геноцида украинского народа (во исполнение президентского указа). В сентябре 2003 г.‚ выступая на 58-й сессии Генеральной Ассамблеи ООН, Л. Кучма призвал делегатов отдать дань уважения памяти жертв голодомора 1932-1933 гг. Министерство иностранных дел Украины и представительство Украины в ООН подготовили проект резолюции 58-й сессии с осуждением голодомора и признанием его актом геноцида‚ однако провести специальную резолюцию не удалось и пришлось ограничиться совместным заявлением 36 государств‚ где слово “геноцид” отсутствовало. Трудно сказать‚ был ли это успех или неудача‚ в любом случае‚ события 1932-1933 гг. стали предметом внимания (впрочем‚ не слишком пристального) международного сообщества‚ однако ожидаемого резонанса не последовало.
Стоит упомянуть и о попытке добиться лишения Пулитцеровской премии корреспондента газеты “Нью-Йорк Таймс” Уолтера Дюранти‚ предпринятой по инициативе украинской диаспоры Америки – разумеется‚ речь шла о чисто символическом акте. Дюранти получил Пулитцеровскую премию в 1932 г. за серию репортажей из СССР (написанных в 1931 г.)‚ воспевавших размах и перспективы “новой жизни”.^[39] В ответ на общественную кампанию‚ начатую летом 2003 г.‚ Пулитцеровский комитет обратился в “Нью-Йорк Таймс” за разъяснениями по поводу “нового раунда требований” лишить У. Дюранти премии.^[40] В июле 2003 г. профессор Колумбийского университета Марк фон Хаген,^[41] по просьбе редакции газеты, подготовил доклад по этой проблеме. В самом докладе не содержалось никаких рекомендаций по поводу премии‚ однако в комментариях и интервью газетам “Нью-Йорк Сан” и “Нью-Йорк Таймс” М. Фон Хаген высказался за то‚ чтобы “Нью-Йорк Таймс” вернула премию Пулитцеровскому комитету.^[42] Дискуссия между редакцией газеты и Пулитцеровским комитетом закончилась обоюдным согласием не лишать У. Дюранти премии (даже символически).^[43]
Итак, возникнув в интеллектуальном и идеологическом пространстве Украины в середине 1980-х годов в ходе общей критики советского прошлого, тема голода 1932-1933 гг. стала важным функциональным элементом политических противостояний и использовалась для мобилизации национального самосознания украинцев. Она прочно вошла в массовые исторические представления о прошлом Украины и заняла важнейшее место в профессиональном нарративе украинской истории.

ИНТЕРПРЕТАЦИИ

Библиография всех публикаций (не только научных) по голодомору 1932-1933 гг. на 2001 г. составляла более шести тысяч названий.^[44] Первые печатные упоминания относятся к 1930-м годам – это свидетельства очевидцев, репортажи иностранных журналистов или различного рода обобщенные сведения, которые собирала украинская политическая эмиграция, пытаясь сделать их достоянием Лиги Наций и мировой общественности.
В ранний постсоветский период в ходу был нейтральный термин “голод”. Его и сейчас предпочитают профессиональные историки, по крайней мере, когда общаются с аудиторией ученых. В ходе импорта интерпретаций с Запада в употребление вошел термин “голод-геноцид” или просто “геноцид украинского народа”. В начале 1990-х гг. из повседневного языка через публицистику в академический дискурс пришло емкое слово “голодомор”. После 1993 г., когда был опубликован украинский перевод книги Р. Конквеста “Жатва скорби” (Harvest of Sorrow), периодически стал употребляться термин “этноцид” (в 1970-е гг. он имел хождение в “самиздате”). Наконец, в начале 1990-х гг., как уже упоминалось, стали говорить об “украинском холокосте” – этот термин также пришел из диаспоры и был подхвачен преимущественно теми комментаторами, которые прочно связали свою научную карьеру с политикой.^[45]
Следует заметить, что терминология некоторое время не играла самостоятельной роли, многие авторы просто не задумывались над содержанием используемых ими категорий, и в рамках одной и той же статьи можно было встретить все упомянутые термины одновременно. Со временем выделилось две сферы, где споры по поводу терминов обрели самостоятельное значение. В научных дискуссиях, которые продолжаются и сейчас, соперничают два подхода. Часть исследователей и комментаторов считают термин “геноцид” применительно к событиям 1932-1933 гг. адекватным и отвечающим положениям Конвенции ООН 1948 года о геноциде (ссылаются при этом на выводы Комиссии Конгресса США и Международной комиссии по расследованию голода в Украине).^[46] Другие исследователи голода 1932-1933 гг. отвергают термин “геноцид” на основании его содержательной неадекватности, политической ангажированности и юридической неопределенности. В политическом дискурсе терминология стала предметом столкновений и откровенных спекуляций в борьбе правых и левых политических сил.
В международном (английском) языке большой политики термин “геноцид” толкуется весьма широко. Например‚ массовое уничтожение тутси в Руанде в 1994 г. без всяких дискуссий называют геноцидом. В одном из недавних исследований термин “геноцид” характеризует массовые убийства периода революционного террора в Вандее времен Французской революции ХVIII в.^[47] Массовое уничтожение гражданского населения в Кампучии “красными кхмерами” также называют геноцидом. Резню армян турками в период первой мировой войны чаще всего характеризуют как геноцид‚ но иногда именно в этом случае возникают “академические” дискуссии о корректности приложения термина‚ сформулированного в Конвенции ООН в 1948 г., к событиям прошлого (при этом “академические” дискуссии выходят на уровень политических – Турция упорно противостоит попыткам признать ее виновной в этой трагедии). Акты массового насилия и убийств по этническому признаку в Восточном Тиморе осенью 1999 г. тоже иногда называют геноцидом. Холокост называют геноцидом без каких-либо дополнительных разъяснений,^[48] поскольку в 1948 г. формальные признаки геноцида были зафиксированы именно на основе анализа политики уничтожения евреев нацистами в годы второй мировой войны. В общем‚ можно сказать‚ что ясность и определенность тут отсутствуют: в каждом конкретном случае присутствует слишком много политической и идеологической конъюнктуры‚ амбиций конкретных групп влияния и т.п.
Как правило‚ главное внимание уделяется субъективным намерениям одной группы уничтожить другую. Однако в вопросе о голоде 1932-1933 гг. осознанность намерений правящей элиты в Москве (относительно уничтожения украинцев) подвергается сомнению. То обстоятельство‚ что именно украинцы в Украине понесли наибольшие потери в результате искусственно созданного голода‚ почему-то не принимается во внимание. Когда говорят о геноциде в Руанде‚ ссылаются на то‚ что население страны сократилось на 10-11%. Заметим‚ что население Украинской ССР сократилось в результате голода 1932-1933 гг. приблизительно на столько же. Понятно‚ что отождествление голода в Украине с геноцидом имеет огромное политическое значение для современной украинской государственности, поэтому очевидная политическая подоплека заставляет часть интеллектуалов‚ ратующих за рациональность анализа‚ оспаривать применимость термина “геноцид” к этим событиям. В то же время‚ если абстрагироваться от современных идеологических практик и взглянуть на 1932-1933 гг. именно с позиций рационального анализа‚ можно вполне определенно заявить‚ что по всем формальным признакам‚ описанным в Конвенции ООН 1948 г.‚ в Украинской ССР имел место факт геноцида.
Но не только термин “геноцид” вызывает определенные проблемы. Изначально само признание факта массового голода не казалось очевидным – в основном из-за слишком прямой связи темы с политической конъюнктурой. Достаточно вспомнить скепсис австралийского ученого Стивена Уиткрофта, который считал завышенными даже самые сдержанные оценки масштабов голода, а выводы о его причинах и последствиях политизированными.^[49] Возможно, такая позиция определялась и наличием целой группы “ревизионистов” среди западных исследователей, к которой, собственно и принадлежал С. Уиткрофт. С их точки зрения вся “обличительная” историография времен “холодной войны” требовала пересмотра, а обращение к проблеме голода 1932-1933 гг., по крайней мере, в США, довольно четко связывалось с идеологическим противостоянием коммунизму, а значит, выходило за пределы научного знания.^[50] Только многолетние дискуссии и публикации аутентичных документов позволили преодолеть скепсис и неверие в историческую доказуемость трагедии.
Вызывают дискуссии и масштабы людских потерь. Поскольку регулярной официальной статистики смертей в 1932-1933 гг. не велось, точный подсчет количества жертв голода невозможен. Дискуссии по этому вопросу между учеными уже практически прекратились: историки и демографы, на основе достаточно вероятных подсчетов, сходятся на цифре в 3 – 3,5 млн. жертв. Но в начале 1990-х гг. фигурировали гораздо более значительные цифры (в 7 и даже 15 миллионов жертв). Для части публицистов эта тема довольно часто превращалась в предмет манипулирования по принципу horror movies – чем больше крови, тем страшнее. Приведем лишь один пример такой риторики.

“В изданной в 1985 г. книге Рауля Гильберта “Уничтожение европейских евреев” фигурирует цифра – 5 миллионов 100 тысяч расстрелянных, замученных и задушенных в газовых камерах нацистских концлагерей. Во время голодомора 1932-1933 гг. украинцев было уничтожено больше. Из 20-25 миллионов человек сельского населения Украины, считает Роберт Конквест, погибли приблизительно 5 миллионов. Большинство исследователей (выделено мною. – Г.К.) называет цифру от 7 до 10 миллионов.”^[51]

Политики, заинтересованные в борьбе с коммунизмом и его постсоветскими эпигонами и наследниками, также стремятся завышать цифры жертв голода.^[52] Периодические призывы ученых или трезво мыслящих политиков и публицистов прекратить эту “пляску на костях”, как правило, игнорируются.
Наконец, ключевое разногласие касается причин голода. Здесь интерпретации также четко разделяются на научные и политико-идеологические. Для последних наиболее характерной особенностью является подмена причины следствием. Гибель миллионов украинских крестьян объясняется стремлением высшего большевистского руководства уничтожить украинскую нацию в самой ее основе.^[53] В качестве дополнительного аргумента приводятся данные о репрессиях против украинской национальной интеллигенции. Тезис почти двухвековой давности об украинцах как о нации “хлопа и попа”, крестьянина и интеллигента, ретранслируется на ситуацию 1932-1933 гг., когда действительно именно эти две социальные группы в советской Украине стали объектом террора. Тема целенаправленной политики Москвы по ликвидации украинского крестьянства варьируется от идеи некоего иррационального, почти биологического стремления имперского центра подчинять и угнетать Украину, не останавливаясь ни перед какими средствами, до пояснения причин трагедии личным негативным отношением И. Сталина к украинцам (вариант – превентивные меры центра против возможного источника украинского сепаратизма).
Что касается академического дискурса, то своеобразным его обобщением стало послесловие к грандиозному изданию “Голод 1932 – 1933 годов в Украине” (почти 900 страниц), которое на данный момент является наиболее полным собранием трудов современных украинских исследователей по проблеме. Автор послесловия академик В. Смолий от имени научного сообщества утверждает, что архивные материалы и документы не содержат непосредственных доказательств намерений И. Сталина физически уничтожить голодом этнических украинцев. В то же время не вызывает сомнений рукотворность голодомора и факт непосредственной причастности высшего руководства страны к массовому народоубийству в Украине. И далее: “Политический террор и террор голодом, которые осуществлялись тогда в УССР параллельно, были направлены и против украинского крестьянства – социальной основы украинской нации, и против украинской интеллигенции – духовного достижения украинского народа. Физическое уничтожение этих слоев украинского населения обескровливало ‘украинский сепаратизм’, а он, как свидетельствуют документальные источники, беспокоил Сталина еще в 1917”.^[54]
Так же противоречиво используется в книге термин “геноцид”. С одной стороны, мы находим утверждение о том, что “история хода тогдашних событий, публикация засекреченных архивных документов и научное осмысление последних склоняют к признанию голода 1932-1933 гг. в УССР актом геноцида”. На следующей странице читаем: “Для политико-правовой оценки голода как акта геноцида важным в первую очередь является выяснение его объективных, а не субъективных составных – письменных или устных высказываний Сталина про намерения уничтожить большие группы людей…”^[55] “Необходимо установить последствия тогдашней политики власти, методы ее осуществления, масштабы и специфику трагедии народа… Наиболее исчерпывающей и наиболее адекватной, с чисто исторической и политико-правовой точек зрения, является трактовка этого голода как геноцида. Термин ‘искусственный голод’ является более теоретическим и публицистическим, а вот понятие геноцид – более конкретным и практическим, оно призывает к рассмотрению голода 1932-1933 гг. в УССР также с позиций современного международного права”.^[56]
Как ни парадоксально, но эти противоречащие одно другому высказывания являются весьма адекватным отображением обобщенной позиции как власти, так и подавляющей части научного сообщества, постоянно дрейфующего между идеологемами и научными конструкциями.

КОММЕНТАРИЙ

Итак, практически с момента своего возвращения в публичный дискурс тема голодомора стала важным элементом (ре)конструкции коллективной памяти и национального самосознания. Она рассматривалась в общем контексте “восстановления правды”, “заполнения белых пятен” и “возвращения исторической памяти украинского народа”. Для подавляющего большинства участников процесса факт голода 1930-х гг. стал открытием‚ кардинально воздействовавшим на их представления о советском периоде украинской истории, на их отчуждение от советского прошлого и на формирование чувства принадлежности к украинской нации. В то же время, память о голоде 1932-1933 гг. постоянно присутствовала на уровне обыденного сознания среди значительной части населения (особенно сельского). Этим можно объяснить интенсивность‚ с которой тема вошла в публицистику и научные труды на рубеже 1980 – 1990-х годов.
К началу 2000-х гг. акценты несколько изменились. С одной стороны, “голодомор 1932-1933 гг.”, по крайней мере, формально, превратился в важную составляющую национальной мифологии, символ, олицетворяющий особый статус украинцев как народа, наиболее пострадавшего от коммунистического режима. Представления о “голодоморе” стали частью национальной истории, вошли в нормативные курсы истории Украины,^[57] превратились в устойчивый элемент общественного сознания.^[58] Знание о нем периодически освежается в периоды обращения к годовщинам.
Соответственно‚ менялись акценты и в прочтении темы профессиональными историками. Сегодня речь заходит уже о потерях других национальных групп в результате голода. В то же время, по прежнему не ставится вопрос о местных исполнителях “террора голодом”: не о высшем партийно-государственном руководстве‚ а о тех сотнях и тысячах местных активистах‚ которые принимали участие в конфискациях продовольствия‚ обрекавших их односельчан на гибель. Отсутствие таких сюжетов хотя бы на уровне научных исследований является весьма показательным примером избирательности в процессе формирования/конструирования исторической памяти.^[59]
Вместе с тем, постоянное и навязчивое присутствие когда-то запрещенной‚ а ныне разрешенной темы на всех уровнях общественного сознания – от обыденного до теоретического – постепенно понижает общественный интерес к ней. Периодические попытки энтузиастов и общественных деятелей вызвать общественный резонанс (как это было в 2003 году) и превратить голод 1932-1933 гг. в мощный общенациональный моральный символ сегодня наталкиваются на пассивность общества‚ интерес которого к “острым” историческим темам постепенно снижается. В изменившихся условиях тема голода 1932-1933 гг. утратила флер сенсационности и потенциал мощного фактора мобилизации нации (как на психологическом уровне, так и на рациональном – как напоминание о необходимости вынесения морально-политического вердикта коммунизму). Говоря о возможных последствиях внедрения в коллективную память некоего обобщенного стереотипа‚ связанного с голодом 1932-1933 гг., нельзя не заметить‚ что он несет в себе очевидные признаки ксенофобии (осуществление террора голодом приписывается преимущественно внешним силам^[60]) и комплекса жертвы (украинцы как нация представлены постоянной жертвой упомянутых внешних сил). Если учесть‚ что в неструктурированном историческом сознании основной массы людей фиксируются не научные интерпретации и рассуждения‚ а наиболее сильные впечатления или воспоминания о них‚ нетрудно предугадать‚ что с одной стороны, в нем осядут неясные‚ но вполне действенные представления о постоянном присутствии некоей внешней силы‚ стремившейся извести украинцев как нацию; с другой – стабилизируется комплекс жертвы‚ которая постоянно страдала (и продолжает страдать) от этих самых внешних сил.
Научное освоение темы и ее существование в коллективном сознании постепенно расходятся: в первом все более преобладают элементы рационального анализа‚ второе законсервировалось на уровне “лакримогенезиса”^[61] и памяти о масштабной народной трагедии. Конечно же‚ для многих украинцев‚ независимо от их этнического происхождения‚ обращение к теме имеет и глубокое морально-этическое значение‚ основанное на стремлении воздать должное памяти жертв террора голодом. При этом как раз на уровне обыденного сознания не наблюдается явных требований наказать, пусть даже символически, тех‚ кто несет ответственность за организацию голода.
На уровне практической политики тема голода остается предметом политических спекуляций и прагматического использования – ее моральное значение теряется в политических перепалках или дискредитируется теми‚ кто не отождествляется в общественном сознании с высокими морально-этическими нормами. Для политиков обращение к “национальным травмам”, как правило, служит достижению краткосрочных политических целей и краткосрочной же мобилизации населения‚ и в этом смысле украинские политики не представляют исключения.
Если же говорить о долгосрочных перспективах‚ то проанализированная нами эволюция национальной памяти вокруг “возвращенного” сюжета о голоде 1932-1933 гг. свидетельствует об отсутствии каких-либо стратегий, как на уровне общественных организаций‚ так и на уровне государственной политики памяти. Речь не идет о чем-то, подобном масштабной “индустрии холокоста” – для этого в Украине нет ни финансовых возможностей‚ ни культурной традиции. Здесь сложно говорить даже и о чем-либо‚ напоминающем Институт национальной памяти‚ созданный ближайшими соседями украинцев – поляками. Попытки создания похожих структур в Украине выглядят печальной пародией.^[62] Новые властные и интеллектуальные украинские элиты не готовы продуманно и последовательно использовать имеющийся у них потенциал символической политики для мобилизации общества (у которой в Украине есть свои объективные и субъективные ограничения), в одних случаях ошибочно приписывая им второстепенное значение‚ в других – ограничивая общественную значимость некоторых символов чисто этническими или узко идеологическими интересами.