“Предки воскресают в живом человеке и опираются на его действительное и действенное – одним словом на то, что есть, а не то, что было.”

Х. Ортега-и-Гассет “Восстание масс”

“…и собрали они все общество в первый день второго месяца. И объявили они родословия свои, по родам их, по семействам их, по числу имен, от двадцати лет и выше, поголовно…”

Числа 1:18

ПРОВЕДИТЕ ГЕНЕАЛОГИЧЕСКОЕ ИССЛЕДОВАНИЕ ВАШЕГО РОДА!
Опыт нашей работы показывает, что даже для крестьянских родов можно найти информацию о предках вплоть до XVII-XVIII веков. Генеалогическая информация, которую мы находим, сохраняется в специальной компьютерной программе и может быть распечатана в форме Генеалогического древа (Фамильного Древа), Диаграммы прямых родов, Картотеки фамилий и т. д. Отдельно можно выполнить исследование происхождения фамилии (ономастическое исследование), которое может быть хорошим подарком ко дню рождения человека (оно оформляется в виде Фамильного Диплома – формат А4, на бланке ценной бумаги, в рамке под стеклом).

Из интернет-объявления

Рост интереса к семейной истории, наблюдаемый во всем мире, дошел и до России. Здесь он имеет свои особенности, связанные с процессом постсоветской трансформации и обретения “нового” прошлого. Настоящая статья посвящена анализу места и роли современных генеалогических изысканий в российском обществе.

В ПОИСКАХ РОДОСЛОВНОЙ: СЛУЧАИ И ВЕРСИИ

Для чего люди выясняют подробности многопоколенной семейной истории? Отвечая на этот вопрос, одна из наших информанток (1926 г.р.) заметила:

“Я не знаю, зачем это нужно. Раньше было не принято об этом говорить, и мало, кто знал своих предков дальше второго-третьего колена… У нас была крестьянская страна – мы все с земли… Вот этой аристократии, дворянства было мало, небольшая группа… Их убивали, репрессировали, уничтожали…. А сегодня все оказались дворянами; создают какие-то дворянские собрания… Не знаю, зачем это нужно? Чем гордиться-то? Прошлым? Сегодня другое время – надо жить своей головой…”

Помедлив, она рассказала историю своего двоюродного брата, с ее точки зрения – неудачника. Руководствуясь чувством справедливости (“ему было обидно за отца”), он в начале 1990-х гг. потратил уйму сил на получение документов, подтверждавших, что отец был раскулачен в начале 1930-х гг. Брат нашей рассказчицы добился соответствующей компенсации, вложил полученные деньги в акции печально известной кампании “МММ”, желая в дальнейшем “жить на проценты”, разорился и вскоре умер. Конечно, эту историю можно интерпретировать по-разному. Но в целом мораль, к которой подводила нас собеседница, заключалась в следующем: стремление извлечь выгоду из своей родословной вполне понятно. Но символично, что оно приводит к печальному концу.
Наша респондентка по ряду обстоятельств не получила высшего образования. Фамилия ее “ничем не примечательна” в национальном масштабе. Историю своего рода она знает до третьего колена по собственным воспоминаниям и по рассказам родни (т.е. из устных источников). В отличие от брата, рассказчица никогда не занималась документальным восстановлением жизненного пути своих предков. У нее вызывает недоумение и умеренное осуждение публичная демонстрация своего происхождения и социальные инструментальные стратегии, выстроенные на основании символического капитала родства.
Данные нашего исследования подтверждают, что реконструкция своей родословной может иметь вполне прагматический смысл. В российском обществе существует так называемая “практическая необходимость генеалогии”. Рассказывает генеалог с пятнадцатилетним стажем:

“Ко мне обратился человек с армянским именем, фамилией и отчеством, стопроцентный армянин с виду. У него бабушка была немкой петербургской, из очень хорошей семьи купеческой. Некоторые представители семьи по гражданским чинам получили дворянство. И ему, собственно говоря, нужно было уехать в Германию. Ему нужны были подтверждения. Ну, пришлось долго объяснять, что не было таких документов до революции, где было написано бы “немец”. ...Я говорю, что такого документа, ну, в принципе, не может быть. Но вот справку, что бабушка была крещена в немецкой реформаторской церкви – это сто процентов можно найти. Но он не хотел: “нет, это не тот документ, который мне нужен”.”

Поиски “правильных” предков могут обеспечить легитимное право на эмиграцию на основании этнической принадлежности, включение в этнические и сословные “диаспоры”, локальные и международные социальные сети и т.п. Исследования этничности, проводимые нашими коллегами, убедительно показывают, что поиск корней востребован, когда “этничность становится полезным ресурсом улучшения жизненных шансов, альтернативой утраченным идентичностям, ушедшим вместе с Советским Союзом”, и тогда “люди вспоминают о том, что кто-то из их предков был немцем”.^[1]
Рассмотрим другой вариант генеалогических изысканий, которые мотивированы не прагматическим интересом, а поиском оснований собственной идентичности. Наш информант (1962 г.р.) – потомок шведского дворянского рода, один из представителей которого стал известнейшим российским путешественником. В настоящее время это – бизнесмен, активно занимающийся своей родословной. Он привлек к этим занятиям 22-х летнего сына и поддерживает отношения со всеми представителями своего рода в Европе. Свой неугасающий интерес к фамильной истории он объясняет следующим образом:

“Естественно, на фамилию многие обращали внимание, потому что, ну, мало того, что она звучная, она еще совершенно уникальная. В России сегодня, кроме моего отца, моего сына и меня, есть еще один человек, носящий эту фамилию… Вообще в мире сегодня 25 мужчин носят эту фамилию, и все. И все они потомки одного человека. И все они похожи внешне. …Понимаете, я знаю всех мужчин на 500 лет назад в своей семье. Я знаю, чем они занимались, я знаю, как они себя вели в критических ситуациях, и что из этого выходило. Это, конечно, большой такой якорь, большой такой киль в лодке, который помогает двигаться к цели, которая никому не понятна.”

Осознание своей индивидуальности, “понимание себя” информант напрямую связывает со знанием истории собственного уникального рода, правда, исключительно по мужской линии. Он считает, что именно это знание личного культурно-генетического кода позволяет ему принимать “правильные” решения в жизни:

“Это совершенно не имеет никакого, там, я не знаю, утилитарного экономического, коммерческого смысла, совершенно. Но это доставляет огромное удовольствие, и понимаешь: можно планировать как-то, т.е. можно предполагать, как будет развиваться история… Понимаете… здание стоит, когда у него есть фундамент, а на нем можно что-то выстраивать. Что выстраивать? Ну, как получится, больше ничего пока не знаю… Мотивация сугубо внутренняя – разобраться самому с собой, и создать себе некоторый фундамент для дальнейшей жизни.”

В данном случае интерес к истории рода стимулирован уникальностью фамилии, значимостью ее родоначальника для отечественной истории. Но главная мотивация генеалогического поиска – особая теория социального и психологического воспроизводства, которой придерживается наш рассказчик. Генеалогию он, в сущности, отождествляет с генетикой. Несмотря на то, что социальные обстоятельства могут препятствовать осуществлению потенциала, генетически заложенного всей совокупностью поколений, в целом биография потомков изоморфна структуре жизненного опыта предков. Позитивный культурно-генеалогический потенциал легче реализовать, если наследники осознают его, т.е. когда они осведомлены об истории своего рода. Таким образом, рефлексия личности, обращенная в историческое прошлое семьи, становится ресурсом самовоспитания.
По мнению профессиональных генеалогов, понимание истории рода как культурно-генетического потенциала личности характерно для многих клиентов. Один из экспертов описывает именно такой случай:

“В общем, очень много поколений этой семьи... были известными офицерами российской армии, похороненными в Александро-Невской лавре... Их портреты в Галерее героев 1812-го года. Старая петербурженка, преподает в университете. Она говорит: “Боже мой, у меня выросло два сына. Если бы я знала раньше! Ведь они же оба не при деле, т.е. каждый из них занимается не своим делом. Один вот то-то (делает) без души, другой – вот это. Вот если бы я знала сразу…”. Вот это к вопросу о том, для чего вообще это. Ведь на традициях воспитываются. Ведь если ты знаешь, что твой отец, дед, прадед, пра-пра-пра-прадед служили отечеству, это была их работа, никаких вопросов нет, правда же? Вот если в семье так воспитаны, и он знает, как это, вот и все.”

Не случайно в этом фрагменте интервью возникает слово “традиция”. Идея предначертанности жизненного пути (судьбы), культурно-генетической предопределенности, связана со стремлением унаследовать и воспроизвести символический и культурный капитал, сохраненный в рассказах о предках. Соотнесение индивидуального жизненного сценария с биографиями предыдущих поколений позволяет, с одной стороны, оправдать и укрепить успешные стратегии, и, с другой – попытаться выровнять “ломаный” жизненный путь.
Практически все наши информанты, независимо от именитости родов и прагматичности задач генеалогического поиска, отмечают необходимость знания истории рода для укрепления семьи и воспитания детей. Рассуждая о мотивах, побуждающих ее к кропотливому исследованию своей родословной, одна из наших рассказчиц приходит к следующему выводу:

“Главное для меня – семья. И я все время стараюсь сохранить семейные традиции. Чтобы все (дети) поняли, что семья – это главная опора в жизни. Пусть все меняется вокруг… Главное, для чего нужно знать родословную – это осознание ценности семьи, которой у предшествующих поколений не было.”

Не случайно отцы привлекают к поиску родословных своих сыновей, а бабушки – внучек. Старшие родственники надеются обеспечить высокую моральную самооценку своих потомков, приобщая их к славному, как им кажется, прошлому рода. Они полагают, что знание о достойных предках поможет молодым людям на их жизненном пути.
В ходе генеалогического поиска люди персонифицируют национальное прошлое, и зачастую невольно подвергают ревизии официальные версии истории страны. При этом многие самодеятельные генеалоги работают не менее профессионально, чем дипломированные историки, превращая “просто” архивные документы в личностно значимые. Рассказывая о работе с документами Морского архива, одна из наших информанток (1922 г.р.) отмечает:

“...Много очень материалов еще нашлось – кронштадтские газеты: “Котлин” и “Кронштадтский вестник”, в которых описывался буквально каждый шаг Морского кадетского корпуса: куда какие корабли плавали, какие они испытания проходили, эти ребята, – и все это, в общем, обрастало и обрастало информацией. А главное, было еще интересно разобраться с тем временем, о котором мы, в общем, практически ничего не знали. И оно совершенно стало высвечиваться по-другому.”

Многие люди осмысляют поиски родословных в категориях морального долга, выполнение которого позволяет соотнести историю отдельной семьи с историей страны, “воздать должное” биографическому опыту предков и помочь вписать его в “активную память” потомков. При этом “большая история” обретает смысл, только будучи вписана в “малую” историю рода. Таким образом, мы наблюдаем интуитивный отказ от столь характерной для современной России “гегельянской” парадигмы реконструкции личного опыта, валидировавшегося лишь через соотнесение с неумолимым ходом “колеса” “большой истории”.^[2]
Приведем лишь один пример. Наша информантка родилась в 1968 г. в Душанбе, а выросла на Украине. Ее родословная включает людей, и по сию пору живущих в различных “национальных” регионах бывшего СССР. Для нее расследование их происхождения, закрытие “белых пятен” в семейном нарративе памяти – двойной моральный долг. С одной стороны, она хочет осмыслить историю русских поселенцев в Средней Азии, считая ее недостаточно освещенной “большой историей”, и наиболее релевантной с точки зрения биографического опыта её семьи:

“Все равно, вот эта тема русских в Средней Азии, она не получает отклика у наших современников, она не звучит... Вот эти вот вещи для меня важны. Эта та земля, которая тоже моя родина, где похоронены мои бабушки и дедушки. Это те родные земли, Душанбе… Я ощущаю себя причастной к этим землям, этой истории.”

С другой стороны, она стремится оживить эту память для своей семилетней дочери, превратить ушедших незнакомых предков в важных и значимых членов семьи:

“Я... абсолютно уверена: если я ей привью этот вкус, интерес этот обернется в ее собственный интерес, потому что те фигуры умолчания, которые существуют, они и вызывают наибольший интерес и заставят ее узнавать новые подробности.”

Приведенные нами разнообразные примеры частных родословных изысканий иллюстрируют характерный для нынешней России социокультурный феномен – рост интереса к семейной генеалогии. Каковы же глобальный и национальный контексты “корнемании”? Как можно определить инфраструктуру и мотивацию генеалогических поисков в России? Наконец, каковы могут быть возможные последствия этой широкой культурной инициативы?

БИОГРАФИЧЕСКАЯ РАБОТА И ПРИВАТИЗАЦИЯ ИСТОРИИ

Общественная жизнь пронизана дискурсами самоинтерпретации, в рамках которых происходит приписывание себе принадлежности к социальной категории, самоатрибуция некоторых свойств и характеристик и закрепление их в символической форме. Биографическая работа, производимая сообществами и отдельными индивидами,^[3] являет собой один из вариантов самоинтерпретации. В ее ходе рефлектирующий субъект создает образ своего “Я” на основании пережитого опыта и вписывает его в рамки сложного и изменчивого социального бытия.
В ходе генеалогических изысканий индивиды создают сценарии собственной жизни, переосмысливая свой личный опыт. Один из аспектов такой работы – сочинение рассказов о себе, и, далее, – изобретение той социальной реальности, в рамках которой возможно действие в согласии с самоопределением личности. Таким образом, биографическая работа представляет собой конструирование жизни в условиях изменяющихся структур, определение и интерпретацию символических кодов, обозначающих осмысленный и пережитой человеческий опыт.
Характер биографической работы в широком социальном контексте модерного и постмодерного общества изучает целый ряд современных исследователей (Э. Гидденс, У. Бек, З. Бауман и др.). Энтони Гидденс утверждает, что модернизация может быть описана как процесс индивидуализации, а, значит, и биографизации общества. При этом индивиды становятся рефлектирующими действующими лицами истории, конструирующими самопонимание и собственную жизнь в рамках заданных, но поддающихся изменению социальных структур. Этот общий тезис об изменении биографических возможностей в макросоциальной перспективе может быть развит применительно к разным обществам и разным периодам.^[4]
Жизнь, биография, идентичность современного человека лишены сословной или псевдосословной устойчивости. По словам Зигмунда Баумана, личность новейшего времени освобождается от “предписанной, унаследованной и врожденной предопределенности его социальной роли”, а идентичность преображается из “данности” в “задачу”.^[5] Ульрих Бек также отмечает, что одним из социальных измерений индивидуализации общества в эпоху постмодерна является переход от официальных стандартных биографий к самостоятельно выстроенным историям жизни. “Биография высвобождается из заданных привязок и становится поведенческой стратегией отдельного индивида, превращается в задачу, решение которой зависит от него самого”.^[6] Согласно концепции Бека, в постмодернистском обществе временные горизонты жизневосприятия сужаются “до (вечного) Сегодня, когда всё вращается вокруг собственного Я, собственной жизни”, когда “дети уже не знают жизненных обстоятельств родителей, а там паче дедов и бабок”.^[7] Более того, индивидуальная биография оторвана не только от истории рода, но и от “непосредственного жизненного цикла и открывается поверх границ стран и опыта для некоей дистанционной морали, которая потенциально заставляет индивида постоянно формировать собственное мнение”.^[8]
Итак, в концепциях постмодерной биографии подчеркивается ее сконструированность, зависимость от стратегий ее “творцов”. Однако подобное представление о жизни исключает какую бы то ни было стабильность и определенность. Трактовка биографии как конструкта в обществе непредсказуемых глобальных рисков порождает у индивидуума неуверенность в том, что он в состоянии контролировать собственную судьбу.^[9] Активность и творческое отношение к жизни оборачиваются растерянностью, и, как следствие, “поиском крючков, на которые можно повесить беспокойство”.^[10] В попытке “удержать настоящее”, по мнению Баумана, человек предпринимает “экспедиции в иной мир (по типу походов в торговые центры), разительно отличающийся от обычной жизни, в то самое ‘куда-то’, где можно на короткое время испытать ту уверенность в себе и ту аутентичность, которых человек тщетно ищет в рутине повседневного бытия”.^[11]
Изучение истории рода – это всегда открытие, виртуальное путешествие в пространстве и во времени, меняющие человека и его социальное место. Не случайно профессиональные генеалоги и исследователи-дилетанты зачастую описывают свои эмоции при родословных изысканиях словами: “исследовательский азарт”, “детективное расследование”.^[12] Одна из наших информантов восторженно рассказывала:

“И после того, как я попала в Военно-морской архив, я поняла, что я уже, в общем, из архива, наверное, никогда не уйду. Это настолько…, это почти детектив, который еще приносит колоссальную пользу для души, для ума и… для себя.”

На памяти профессиональных генеалогов – не один случай такого “обретения себя” и создания традиции, когда

“…он (заказчик) раскопал то, что... его дед действительно прямо относится к тем Гвернерам…, а самое интересное, насколько у этого пенсионера жизнь украсилась. Вот он сам говорит о том, что украсилась у него жизнь, но он и сам тоже хлебнул довольно много всего, как сын врага народа и все такое прочее… Это… людей делает совершенно другими.”

Нам, вслед за современными западными социальными исследователями, представляется, что погружение в воспоминания – это попытка осмысления себя на фоне перемен в жизни, примирения с ними, один из механизмов поддержания идентичности в процессе исторических трансформаций, переопределение своего места в “большой истории”, или даже радикальный отказ от “большого” исторического нарратива.
Генеалогию следует рассматривать не просто как элемент “биографического конструктора”, сборка которого становится задачей человека индивидуализированного общества. В логике бытового “культурного примордиализма” массовый поиск родословных призван обеспечить легитимность избранного биографического сценария, оправдывая его особым культурным наследием, семейными традициями и даже генетической предрасположенностью. Недостающие звенья в цепи биографии поколений восполняются с помощью коллективной и индивидуальной памяти.
Характерная для генеалогического бума активизация семейной памяти, альтернативной официальной “общенациональной”, представляет собой приватизацию прошлого. При этом “история” в общепринятом смысле осознается как неполная и проблематичная реконструкция былого, которая “спускается… сверху, очищенная в соответствии со шкалой национальных и патриотических ценностей”.^[13] В биографических исследованиях субъектами интерпретации становятся организации гражданского общества, семьи и отдельные индивиды.^[14] О сходной ситуации писал Пьер Нора. Если раньше, в классическую эпоху национального государства, архивы пополнялись из трех источников – знатный род, церковь и государство, сегодня память атомизируется, выходит за пределы отведенного ей традицией пространства и рассеивается в обществе. “Жажда помнить превращает каждого в историка самого себя”.^[15] Она приводит к появлению многочисленных домашних и корпоративных архивов, личных воспоминаний и мемуаров. Генеалогия, таким образом, по выражению П. Томпсона, становится тем прошлым, которое исполнено легитимного смыла и принадлежит непосредственно его обладателю.^[16]

БИОГРАФИЧЕСКАЯ РАБОТА В СОВЕТСКИЙ ПЕРИОД

В Российском обществе проявляются те же тенденции работы с культурной памятью, которые характерны для всех современных обществ. Вместе с тем, в современной России биографическая работа и связанная с ней приватизация памяти отличаются некоторыми особенностями. Они определяются, с одной стороны, социально-культурным наследием советского периода и его рефлексивными возможностями, и, с другой, ситуацией слома прежних социальных структур и соответствующих им символических кодов. Отечественную специфику определяет, прежде всего, глобальная дискредитация нарратива “большой” российской истории и отдельных ее периодов.
Кроме того, для понимания генеалогического поиска как культурного движения в российском постсоветском контексте необходимо проанализировать особенности советской биографической работы, поскольку ее наследие во многом определяет сегодняшние попытки переосмысления семейного прошлого. Биографическая работа в советский период форматировалась рамками определенного символического ряда. С одной стороны, система блокировала семейную память. С другой стороны, она предлагала бюрократические формулы политически корректной биографии и генеалогии.^[17] Значительный пласт разнообразного жизненного опыта был стерт из индивидуальной и коллективной памяти. Истории семей “корректировались”, исходя из задач личной и семейной безопасности. Умалчивание родословных и “опасных” фрагментов семейной истории было массовым явлением. Наши информанты описывают этот феномен, используя такие словосочетания, как “семейные табу”, “секреты”, “провалы семейной памяти”, “страх перед прошлым” и пр.
Семейный опыт стирался из памяти не только как позорящий, постыдный и болезненный, но и как угрожающий гражданскому благополучию. О дворянском, казачьем, “кулацком” прошлом, о подозрительных этнических корнях или о родственниках за границей, т.е. обо всем том, что могло послужить поводом для официальной стигматизации, предпочитали “забывать”. Сопротивляясь социальной стигматизации, которую осуществляла власть, люди блокировали семейную память, практиковали своеобразную самоманкуртизацию (в этой связи стоит вспомнить роман Ч. Айтматова “Буранный полустанок”).
Почти все наши информанты, вне зависимости от происхождения, рассказывали о том, насколько эмоционально насыщенной и психологически сложной была и остается для их старших родственников тема “социального происхождения”. Советская фобия воспоминаний, нередко нарочитая боязнь семейного прошлого, в постсоветском контексте для многих стала сильным мотивирующим фактором поиска своих корней:

“...Дедушка был страшно против, вообще всегда все скрывал ото всех нас, потому что вот у него в роду был какой-то священник, то ли дядя, то ли кто-то. Для него всегда это было страшно болезненно, поэтому он все это скрывал, и бабушке всегда не давал слова сказать. Когда мы приходили в гости, об этом поговорить было совершенно невозможно.” (К., 1974 г.р.).

“Вот недавно скончался мой дед Михаил, который, как я сегодня понимаю, очень многое знал про семью, но молчал об этом. На все мои вопросы “Что ты знаешь про Петра Ивановича?” (один из предков) он отвечал: “Вот меня знаешь, отца своего знаешь, а дальше не влезай”. И я понимал, потому что был безумный страх. Страх, который нам, сегодняшним, даже не понять, совершенно искренне не понять. А у него этот страх был животный.” (С., 1962 г.р.).

“…Я еще с детских лет вообще-то интересовалась историей, но той – нашей, которая официальная история, больше практически ничего не знала… Мама была очень одиноким человеком. Всегда молчала, как партизан. Всего боялась…” (М., 1922 г.р.).

Эта завеса молчания в отношении семейного прошлого разделила дореволюционное, советское, позднесоветское и постсоветское поколения. Последние очутились в историческом вакууме: “большой” нарратив истории страны лишился своей легитимности, а собственные исторические корни оказались неизвестными. По словам практикующих генеалогов, чаще всего к ним обращаются молодые люди, “у некоторых родители еще живы. Даже скорее они инициаторы (генеалогического поиска – З.&Т.), человек начинает что-то у отца спрашивать, а он того не знает, сего не знает”.
Представитель Дворянского Собрания в Петербурге вспоминает о том, как один из его друзей, дворянин по происхождению, в 1960-1970-е гг. спрашивал своих знакомых, знают ли они отчество деда. “Как правило, очень многие не знали, а уж про прадеда и вовсе никто”. Семейные тайны и биографические провалы были типичны для многих советских семей, что во многом было связано с “генеалогическими чистками”, организованными властью. В первые десятилетия существования СССР генеалогия оказалась универсальным инструментом стигматизации людей как “классовых врагов”,^[18] или как лояльных к режиму граждан и групп.^[19] В ряде исследований, посвящённых изучению советского общества, генеалогия рассматривается как официально признанный классовый “фильтр”, с помощью которого формировалась социальная структура общества (лишенцы и полноправные граждане, враги народа и потомственные пролетарии).
Для этого советская бюрократия создала официальные биографические форматы, которые стратифицировали общество и прописывали статусные характеристики индивидов и групп. Эти форматы фиксировали сценарии как частной, так и общественной жизни, и актуализировались практически во всех формальных ситуациях: при заполнении личного дела в отделе кадров, при получении паспорта, при получении визы и выезде за границу и пр. Бюрократический формуляр включал в себя данные о числе браков и детей, сведения о родителях, социальной и этнической принадлежности, месте работы и прописки, о поездках за границу или проживающих там родственниках, членстве в политических организациях и т.п. Сообразно месту в такой статусной классификации, люди могли рассчитывать на привилегии, на успешную социальную интеграцию, или, напротив, превращаться в изгоев.
Соответствуя официальным требованиям, советские граждане конструировали политически корректные биографии, которые далеко не всегда были аутентичными. Данный биографический формат служил основой для навязывания стандартных представлений о жизни, которые советские граждане актуализировали в тех или иных ситуациях.^[20] В тоже время, люди активно творили свои биографии, находя компромиссы со стандартными образцами. Таким путем они создавали институты неформальной публичности. В советское время наблюдался эффект двойной биографии и двойной публичности. Так, фиктивные браки помогали получать прописку в городах, выбранных для проживания. Перемена фамилий (а ранее – и имен), хотя и нарушала традиции патрилинейности, была рациональной стратегией социальной интеграции. Таким образом, советская биографическая работа представляла собой часть механизма социального контроля и системы внутреннего и внешнего цензурирования.^[21]
Каково влияние такого наследия на сегодняшнюю ситуацию? Нам представляется, что многие темы по-прежнему остаются табуированными, а семейная память часто уже и не может быть восстановлена и тем более документирована. Однако потребность в ревизии навязанного “сверху” прошлого и в создании аутентичной семейной истории побуждает обращаться к генеалогическим поискам. Мы полагаем, что постсоветский всплеск интереса к генеалогиям имеет в некоторой степени реактивный характер, выполняя функцию культурного реванша.

ВОЗРОЖДЕНИЕ ГЕНЕАЛОГИЧЕСКОГО ПОИСКА

Российская трансформация сопровождается глобальным кризисом идентичности.^[22] Многие советские идентификационные критерии были поставлены под сомнение. Изменились структурообразующие границы общества. У людей возникла потребность в установлении нового морально-символического, а, значит, и социального порядка, выразившаяся в “биографическом буме”.^[23] На книжном рынке растет число мемуаров и автобиографий. Проводятся организуемые социологами конкурсы биографий бездомных, безработных, представителей того или иного поколения или профессиональной группы, конкурсы сексуальных биографий и т.д. Появляются исследования, посвящённые семейной памяти.^[24] Постепенно, в процессе биографической работы, изменяется матрица значений, с помощью которых маркируется социальное пространство.^[25] Пик этих процессов пришелся на начало 1990-х гг. На него указывают не только повсеместные переименования улиц российских городов, не только не вполне удачные и явно половинчатые попытки пересмотра официальной версии российской истории, но и предпочтение массами семейной генеалогии любой версии “большой” истории вообще. Все эти тенденции остаются актуальными и сегодня, спустя 20 лет после начала реформ. Вопрос о том, как повлияет на соотношение семейной и “большой” истории путинский режим, остается пока открытым.
Выясняя подробности родового прошлого, раскрывая “семейное неизвестное”, генеалоги, как профессионалы, так и любители, неизбежно сталкиваются с сюжетами, которые трудно использовать для создания “позитивной” идентичности и повышения символического ресурса семьи. Что происходит в подобных случаях? Как поступают с информацией, которая может нанести моральный ущерб субъекту, конструирующему свою генеалогию? Здесь приходит на помощь механизм селективной памяти. Одни табу сменяются другими, появляются новые фигуры умолчания. Однако у наших информантов встречаются и более взвешенные и рациональные подходы к интерпретации “негативной” семейной истории. Так, они считают, что знание о нелицеприятных эпизодах семейного прошлого (например, о предательстве, коллаборационизме и т.д.) является ценным само по себе. Подобные эпизоды не должны исключаться из биографий, несмотря на моральный “позор”, который новая версия “большой” истории ассоциирует с тем или иным поступком представителя рода. Знающий прошлое своей семьи современник может рассматривать “плохой” поступок как моральный урок, который поможет ему решить его собственные нравственные проблемы. Кроме того, консолидация семьи на основе памяти о предках кажется этой группе респондентов гораздо более значительной ценностью, чем идеологизированные оценки прошлого.
Одна из информанток (1974 г. р.) рассказывает:

“Наверное, серьезным негативным примером является, конечно, поведение моих предков по отцовской линии, которые не могли как-то договориться между собой… Для меня это – пример того, что если уж ты выбрал себе какого-то близкого человека или уж если тебе достался этот близкий человек, то можно критиковать его как-то и т.д., но никогда не нужно делать это очень агрессивно или обвинять человека в том, в чем он не виноват… Этот негативный опыт, он меня саму учит, я так не буду делать, потому что, ну, я считаю, что консолидация в каких-то обстоятельствах близких людей, она приносит больше плодов, как мне кажется (глядя на... другую линию моей семьи)… Т.е. я могу одному научиться у одной линии, другому – у другой линии.”

Итак, в современном российском обществе генеалогический поиск является культурным движением, направленным на приватизацию исторической памяти и формирование на ее основе новых идентичностей. Массовая инициативная биографическая работа влияет на политическую культуру общества, способствует становлению нового типа личности, актуализации механизмов социализации через принадлежность к воображаемому сообществу предков.

ИНФРАСТРУКТУРА ГЕНЕАЛОГИЧЕСКОГО ПОИСКА

Всякое общественное движение существует благодаря вовлеченным в него людям и той организационной инфраструктуре, которая обеспечивает достижение цели. По словам П. Нора, в современном обществе память “повинуется логике частных интересов, региональных, корпоративных или институционных, которые превратили ремесло коммемораций в индустрию”.^[26] “Индустрия” [вос]за-поминания создает организационные условия для успешного генеалогического поиска. Прикладная генеалогия выполняет просветительскую и коммерческую функции. Ее инфраструктуру образуют частные лица (профессионалы), оказывающие услуги по поиску семейных корней. Эти люди часто объединены в т.н. генеалогические организации, и активно используют интернет-ресурсы.

ПРОФЕССИОНАЛЬНЫЕ ГЕНЕАЛОГИ

Как правило, профессиональными генеалогами становятся бывшие архивисты, библиотекари, экскурсоводы и пр. Зачастую их профессиональная деятельность начинается с интереса к собственным родословным.^[27] В последние годы в некоторых школах и вузах организуется преподавание основ генеалогии. В архивах, библиотеках, общественных организациях есть должности генеалогов, специализирующихся по регионам и по сословиям. Действующие библиотекари и архивисты, по нашим сведениями, нередко выполняют заказы на поиски и построение родословных частных лиц.
Деятельность генеалога заключается, в основном, в работе с архивными данными, что влечет необходимость командировок в регионы, где могли сохраниться данные о предках заказчика. О специфике своей работы с заказчиками профессионалы рассказывают так:

“Значит, если ко мне обращается человек, живущий в городе Петербурге, я сразу ему говорю: “Не платите, давайте я Вам расскажу, куда пойти и что посмотреть”. Если человек говорит: “Нет, мне некогда, я не хочу, я не буду”, я говорю: “Тогда платите”. Он говорит: “Хорошо”, например. Если человек говорит: “Ну, ладно, а куда мне идти?”. Я говорю: “Вот сейчас Вы идете туда, берете вот такой справочник, смотрите там то-то, а потом звоните мне и говорите, что Вы нашли, я Вам говорю, куда идти дальше”. И таким образом мы корреспондируем.”

Эта иллюстрация демонстрирует, во-первых, две роли профессионального генеалога, и соответствующие им две категории заказчиков. Для людей, заинтересованных в самостоятельном поиске родословных, будь то по причинам материального или нравственного характера, генеалог становится “научным руководителем”, обучающим неофита, дающим советы, рекомендации, направляющим работу. Полученные данные можно считать результатом совместного труда профессионала и любителя. Во втором случае генеалог выполняет коммерческий заказ. Соответственно, вторую категорию заказчиков, как правило, составляют обеспеченные люди, которых интересуют документальные свидетельства их семейной истории. Такие заказчики нередко ориентированы не на поиск аутентичной родословной, а на формальное подтверждение собственных представлений о своем происхождении. Контакты таких заказчиков с генеалогами кратковременны и носят коммерческий характер. Профессиональные генеалоги рассказывают о таких случаях:

“…Ужасно обидно, когда… это единицы таких случаев были, когда человек, который считал, что он из благородного сословия и вдруг выясняется, что мы находили его родного, и он говорил, что ему не надо, и перестает интересоваться, это ужасно.
(Заказчица) говорит: “А нам вот наш родственник дальний говорил, что мы дворяне, а Вы нам документы дали, что они купцы петербургские. Нам купцы не нужны, нам нужны дворяне!””

Однако и для тех, и для других категорий заказчиков генеалог в определенной степени является доверенным лицом. В общении с генеалогом, по словам специалистов, возникает доверительность, не всегда достигаемая при работе, например, с психологами или социальными работниками: генеалогу нельзя врать, как своему лечащему врачу или адвокату. От открытости заказчика зависит успешность и результативность поиска профессионального генеалога. Кроме того, генеалог знакомит любителя с персонажами его семейной истории, конкретными событиями прошлого. Он объясняет смысл полученных данных, расшифровывает малопонятные обывателю исторические документы. Коммерческое родословие делает генеалогический продукт более понятным для потребителя, материализуя его в произведения искусства – генеалогические деревья, карты, гербы, стилизованные парадные портреты, родословные ларцы и пр. Обслуживание генеалогического бума обеспечивается художниками, резчиками по дереву и камню, скульпторами. Профессиональные генеалоги, зачастую, работают не в одиночку, а образуют фирмы, в том числе междугородные и международные.

ГЕНЕАЛОГИЧЕСКИЕ ОРГАНИЗАЦИИ

С начала 1990-х гг. генеалоги – любители и профессионалы – начинают объединяться в ассоциации. Генеалогический поиск становится обязательным аспектом деятельности многих гражданских инициатив. Некоторые из них заняты исключительно поиском родословных. Так, в Москве воссоздается добровольная научно-общественная организация “Историко-родословное общество”, в Санкт-Петербурге возрождается существовавшее до 1917 г. Русское генеалогическое общество (РГО). Генеалогические общества возникают во многих крупных городах России (Мурманске, Новгороде, Иркутске, Томске, Твери, Самаре).
В Петербурге в настоящее время насчитывается шесть генеалогических организаций, а также ряд независимых генеалогических бюро. Наиболее известным и авторитетным является Институт генеалогических исследований (ИГИ) при Российской Национальной библиотеке, созданный в 1992 г. Тогда же в Санкт-Петербурге была проведена международная генеалогическая конференция, собравшая более 300 участников из 12 стран Европы, Америки и Азии. С 1993 г. выходит журнал “Известия Русского генеалогического общества”.^[28] ИГИ специализируется на научных генеалогических исследованиях, создании баз данных по отдельным фамилиям, содействии в поиске родословных, выполняет просветительскую функцию, популяризируя генеалогические знания. В 2000 г. при ИГИ была открыта “Школа начинающего генеалога”, включающая курс лекций и практических занятий по поиску собственных корней.
Однако, помимо организаций типа ИГИ в генеалогический поиск включились и правозащитные организации, к которым обращаются люди, пострадавшие в годы советской власти. Такие структуры ориентированы на восстановление исторической справедливости и реабилитацию семейной памяти. От их имени организация “Мемориал” инициирует ревизию официальной версии советского прошлого на основании семейных микроисторий, что трактуется как преодоление тоталитарного прошлого. Один из руководителей “Мемориала” отмечает:

“Отношение к истории большинства взрослых людей в России, по-видимому, определилось в те десятилетия, когда обществу взамен насильственно ампутированного непосредственного чувства истории навязывалась подробнейшим образом разработанная мифология…, [которая] не имела почти ничего общего с личным историческим опытом людей.”^[29]
В поисках аутентичной истории “Мемориал” в сотрудничестве с другими организациями с 1999 г. ежегодно проводит конкурс школьных сочинений: “Человек в истории. Россия – ХХ век”.^[30] Присылаемые на него сочинения демонстрируют возросшую значимость личностного восприятия истории для постсоветского поколения детей:

“Когда я читала всё это [воспоминания бабушки], я поняла, что вызубрить историю по учебнику невозможно, не пережив мысленно всего, что пережили мои предки. Может быть, в учебнике лишь вскользь упомянута дата, которая перевернула всю их жизнь.”^[31]

Именно такая биографическая парадигма, такой вариант приватизации истории поддерживается правозащитными институтами.
Другая распространенная цель генеалогического поиска связана с подтверждением своего “знатного” происхождения. Общественные организации, созданные по “сословному” признаку, – это одно из социальных последствий широко распространённого поиска предков, принадлежавших к привилегированным сословиям российской империи (дворянству, духовенству, купечеству). Российское Дворянское Собрание было воссоздано в 1990 г. в Москве и на сегодняшний день объединяет до 10 тыс. человек (вместе с членами семей).^[32] Основные принципы деятельности, провозглашаемые Собранием: приоритет концепции чести, духовности и нравственности, верность вере предков, идее монархии, государственному единству, свободе и правовому строю. Исторический традиционализм, признание важности семейных отношений и эстафеты поколений сочетаются с отрицанием советского прошлого и дистанцированием от него как от наследия “безбожно-интернационального режима”, проповедовавшего “человеконенавистническую марксистко-ленинскую идеологию”.
Помимо описанного выше понимания задач реконструкции истории рода, в постсоветском контексте появляются ее альтернативные трактовки, а также новые ниши на рынке генеалогических услуг. Например, в мае 2004 г. в Петербурге на базе Санкт-Петербургской общественной организации по распространению знаний о составлении родословных “Родословная книга Отечества” возник центр “Семейная родословная”. Под лозунгом “Начни родословную с себя”, он ставит своей целью помощь в написании современной родословной, где основателем рода провозглашается тот, кто документировал свои биографические данные:

“В результате открылась захватывающая дух перспектива: с одной стороны, исключается кропотливая, нудная работа, почти ничего не надо писать, а с другой – родословная благодаря новому алгоритму появляется у каждого россиянина, причем красивая, подробная и основательная, – а это как раз то, что нам надо.”^[33]
Массовое производство генеалогий, начинающихся “с себя”, претендует на создание новой традиции написания семейной биографии. Кроме того, такой подход позволяет творчески подходить к созданию семейной истории: самим изобретать фамильные документы и реликвии (“родословную книгу”, “родословный ларец”, “герб, гимн и знамя рода” и т.д.). Перед нами откровенный “конструктивистский” подход, когда в биографию человека и рода попадает то, что “нужно”. Напротив, традиционная генеалогия предполагает принцип согласия с тем, к чему мы “принадлежим”. Таким образом, анализ генеалогического поиска в постсоветской России позволяет выделить две тенденции: с одной стороны, восстанавливается семейная история, которая представляется как аутентичная традиция, разрушенная в советский период. С другой стороны, родовая история конструируется с ориентацией на настоящее и будущее.
При этом разные версии генеалогии по-разному соотносят себя с “большой” или национальной историей. Сама по себе идея “укрепления нации” за счет интеграции и консолидации семьи далеко не чужда доминирующему генеалогическому дискурсу. Так, рекламируя деятельность нового Центра генеалогии, его основатель утверждает:

“[Если] каждый новорожденный при регистрации будет получать от своих родственников свою, уже пухлую Родословную книгу, то Россия станет другой – чистой и умытой, и еще больше станет в ней добрых, умных, счастливых и богатых людей!”^[34]

ИНТЕРНЕТ-ГЕНЕАЛОГИЯ

Интернет-ресурсы способствуют наиболее современному и демократичному варианту генеалогического поиска. Современный Рунет, за исключением родовых и фамильных страниц, предлагает несколько десятков генеалогических сайтов, на которых собраны архивы по фамилиям и родам.^[35] Генеалогические сайты можно представить в виде информационных справочников, которые выполняют две основные функции: практическую (коммерческую) и просветительскую. Этим направлениям деятельности сайтов соответствуют две группы посетителей: “очень состоятельные люди, способные оплатить работу генеалогов” и “те, у кого есть свободное время и интерес к самостоятельному архивному поиску”.^[36]
Сайты обычно организуются профессиональными генеалогами для облегчения связи с потенциальными заказчиками. На страницах сайтов представлен перечень работ, которые выполняют генеалоги, а также формы заявок на исследование. Например, московский сайт “Всероссийское генеалогическое древо”^[37] под девизом “Сайт для тех, у кого есть предки” предлагает любителям генеалогии обширный перечень бесплатных и платных услуг.^[38]
Самостоятельный поиск родословной облегчается благодаря опубликованной на сайтах информации. В “Советах начинающим генеалогам” подробно описывается пошаговый процесс генеалогического исследования с указанием необходимых для него учреждений и организаций (генеалогических институтов, архивов, ЗАГСов, библиотек, национально-культурных сообществ). Здесь же предлагаются формы составления заявок, объясняются генеалогические и сословные термины, а также термины родства. Сайты пропагандируют “корнеманию” как престижное, интересное и увлекательное хобби, элемент нового “культурного” образа жизни, противопоставленного советским практикам замалчивания семейной истории. Кроме того, и в этом состоит специфика данного элемента генеалогической инфраструктуры, сайты помогают создавать семейные и фамильные сети. Например, в рубрике “Создай свой клан” описываются расширенные возможности интерактивного генеалогического исследования, образования клубов однофамильцев и круга родственников, “виртуальных семей”, в том числе и международных. Родословная, таким образом, оживляется, персонифицируется, выстраивается иерархия фамильных статусов:

“…человек, исследовавший родовое древо и, тем самым, воссоздавший клан, становится для всех последующих его поколений вторым историческим авторитетом после родоначальника.”^[39]

ВМЕСТО ЗАКЛЮЧЕНИЯ: СОЦИАЛЬНЫЕ ПОСЛЕДСТВИЯ ГЕНЕАЛОГИЧЕСКОГО БУМА

Конечно, генеалогия – удел не только профессионалов. Большинство тех, кто заинтересован в восстановлении семейной истории, занимается самостоятельными изысканиями. Они лишь изредка пользуются консультациями профессионалов, сами обращаются к общественным и личным архивам, к устным семейным преданиям.
Знание своего социального происхождения, истории жизни предков актуализируют внерыночные критерии статусной дифференциации. Человек, освоивший семейную историю, мыслит себя как часть культуры. Можно предположить, что активное освоение прошлого влечет за собой активное отношение к настоящему и будущему (своему и своих потомков), включая выработку семейного кодекса чести, семейных правил достойного поведения и соответствующих жизненных стратегий. В иных случаях конструируемая “виртуальная сословность”, например, дворянская или купеческая, может представлять угрозу либеральным ценностям равенства, толерантности и меритократии, построенной на приоритете индивидуальных достижений. Однако приватизация истории способствует и формированию чувства собственного достоинства, столь необходимого для демократического типа личности.
Один из результатов генеалогического поиска – сакрализация и нравственная консолидация семьи, независимо от степени благородства происхождения. Представители среднего и старшего поколений видят именно в этом смысл и значение родословного поиска. Генеалогия позволяет гордиться принадлежностью к семье, а не к профессии, корпорации или государству. В этом состоит моральный результат генеалогических исследований.
Представители старшего поколения (хотя и не только они) обращаются к семейной истории, желая подвести итоги жизни, навести порядок в “кладовых памяти”. Для многих наших информантов увлечение собственной родословной сродни страстному хобби, коллекционированию. Оно разрастается до изучения семейных историй родственников и знакомых, которые становятся “заказчиками” генеалогов-любителей.
На наш взгляд, поиски родословной неразрывно связаны со стремлением людей гарантировать свой социальный статус, сконструировать свою идентичность. Несомненно, что приватизация прошлого носит селективный характер. Ее аутентичность фрагментарна. Генеалогический поиск способствует созданию положительного имиджа, росту символического капитала семьи, и потому мы называем это культурное движение неотрадиционалистским.
Массовое увлечение генеалогией как тенденция неотрадиционалистского культурного движения имеет серьезные культурные последствия. Стремление к биографизации общества – не только российское явление. Но в России оно усиливается в контексте социально-культурной трансформации. С одной стороны, создание семейных микроисторий бросает вызов официальному историческому дискурсу, и может быть рассмотрено как моральное преодоление тоталитарной версии прошлого. С другой стороны, генеалогический поиск способствует созданию “виртуальной сословности” и своей версии примирения с прошлым. Несмотря на противоречивость “генеалогического бума”, он, очевидно, формирует представления о чувстве собственного достоинства, создаёт укоренённую идентичность, предполагающую ответственность человека за свои действия.
Остаётся высказать предположение о будущем массовой приватизации памяти. На наш взгляд, массовый генеалогический поиск как культурное движение миновало пик своего развития в период слома общественного устройства. Однако отдельные общественные организации и частные инициативы продолжают существовать и, по-прежнему бросают вызов официальным конструктам прошлого. Как бы не развивалась сегодня политическая ситуация в России, нам кажется, что уже невозможно подогнать биографию под некие “обязательные” стандарты, утверждавшие приоритет общественного и государственного над личным. Эти стандарты были навсегда сломаны в ходе постсоветского генеалогического бума.