Восприятие исламской проблемы в современной политологии, политической аналитике и публицистике характеризуется наличием двух доминантных дискурсов. С одной стороны, общественное мнение западных стран, находясь в логике международной операции против мирового терроризма, совершает подмену феномена терроризма феноменом исламского терроризма, полуосознанно воспроизводя драматическое видение цивилизационного противостояния С. Хантингтона. С другой стороны, стратегические интересы и культура “политической корректности” стимулирует поиск неких “альтернативных” вариантов ислама и исламского общественного устройства, которые оказались бы сопоставимы с западным демократическим политическим режимом и гражданским обществом. Такого рода поиск неизбежно приводит к ревизии истории исламских обществ. Сходные процессы происходят и в России, где стоит задача одновременно риторически встроиться в международную контртеррористическую операцию и найти modus operandi для многонационального общества в продолжающейся чеченской войне. Поиск “лояльного” и совместимого с современным федеративным устройством российского ислама также неминуемо приводит к ревизии истории исламских сообществ в составе Российской империи, а позже в СССР, к переоценке степени их интегрированности в состав многонационального российского, а позже советского обществ, к пересмотру характера связи с исламскими культурным группами и обществами за пределами Российской империи и СССР. В этом отношении особенный интерес представляет то, как работает ревизия прошлого, как транслируется политический заказ в селективный отбор эмпирического материала, как интеллектуальные элиты исламских обществ реагируют (положительно / отрицательно) на подобное реформатирование памяти об исламе.
Дискуссия о путях “вспоминания” национального в контексте конфессионального прошлого помогает также лучше понять динамику памяти вне рамок, как правило диктуемых исключительно нарративами национального государства. Обращение к прошлому, его конструирование в исламских обществах не позволяют свести эту динамику к одому измерению – будь то “этнонациональная идентичность” или “исламский фундаментализм” – и потому проблематизируют аналитический аппарат, при помощи которого мы описываем постимперское состояние в бывших советских республиках, в рамках продолжающегося в журнале Ab Imperio проекта “Искусство написания истории империи и нации”.
В советскую эпоху изучение прошлого и настоящего мусульман на бывшем российском и советском Востоке находилось под негласным запретом. Об отечественном исламе писали, главным образом, в тесной связи с задачами атеистической пропаганды и “борьбы с пережитками прошлого”. Научное же обсуждение этих проблем надежно блокировалось “зарубежной ориентацией” отечественного востоковедения. На Западе изучение проблем ислама в России развивалось, прежде всего, в русле советологии, трансформировавшейся после распада СССР в более широкую область “евразийских исследований” (Eurasian Studies). В силу недоступности для западных исследователей российских архивных материалов и других оригинальных источников, характерной особенностью их работ до 1990-х гг. была серьезная зависимость исследователей от фактического материала и выводов, содержащихся в советской историографии и во многом обусловленных идеологической заданностью и пропагандистскими потребностями. Когда в девяностые выяснилось, что в стране есть “свой ислам”, и что это не просто “пережиток прошлого”, оказалось весьма соблазнительным попытаться автоматически экстраполировать схемы, разработанные для “зарубежного Востока”, на “Восток российский” (параллельно с поисками мифической границы между “Востоком” и “Западом” на отечественной – имперской и постимперской – почве). Именно здесь нашло свое применение характерное для позднесоветского исламоведения дробление ислама на “официальный”, “народный”, “традиционный”, “фундаменталистский”, “политический” и т. п. Столкнувшись с подобным разнообразием сконструированных ими “исламов”, ученые и политики стали задаваться вопросом, какой же из них более выгоден России с точки зрения политической прагматики. В ходе изучения так называемого “исламского фактора” в “идеологической борьбе” и социальных процессах сначала на зарубежном Востоке, а потом и на постсоветском пространстве из поля зрения исследователей выпали реальные люди, исповедующие ислам и являющиеся собственно, носителями этого пресловутого “фактора”.
Эти пробелы фундаментального кабинетного исламоведения, казалось бы, могли бы восполнить историки, этнологи, политологи и социологи, привыкшие работать на российском материале. Однако существенным препятствием в этом отношении стало крайне слабое знание этими специалистами ислама как такового, практически полное отсутсвие базовой исламоведческой подтоговки.
Следует отметить, что организованный нами форум под условным названием “В поисках ‘хорошего’ ислама” выходит в свет в определенный момент развития исламоведения в пределах бывшей Российской империи/CCCР. В связи с институциональными и идеологическими ограничениями советского периода, в отечественной науке сформировалось два совершенно самостоятельных дискурса, одного из которых придерживаются исламоведы-зарубежники, а другого – исследователи “внутреннего” ислама (историки, этнографы, политологи). При этом язык, понятийный аппарат, а главное логика рассуждений и методология в этих двух группах оказываются совершенно различными, и понимают они друг друга плохо. Зачастую можно очень легко отличить, кто написал тот или иной текст: исламовед “зарубежной ориентации”, выученный на факультете востоковедения, или специалист по России и постсоветскому пространству. Надеемся, что дискуссия будет способствовать поиску общего языка.
“Местный” ислам, сколь специфичным он бы ни казался, не может рассматриваться в отрыве от остального исламского мира и происходящих в нем процессов. Специфичность российского и постсоветского ислама зачастую сильно преувеличивается. Главная специфика российского ислама состоит, грубо говоря, в степени его отсутствия, т. е. в крайне низкой степени религиозности постсоветских (т.е. пост-атеистических) мусульман и соответственном уровне знаний об исламе. Традиционно наибольшее внимание при изучении ислама на территории “евразийского пространства” уделялось именно особенностям локальных практик, зачастую сознательно противопоставлявшихся “классическому”, “арабскому” исламу. В советском “национальном” исламоведении – узбекском, таджикском, азербайджанском и т. д. – это вылилось в дискуссию о правомерности определения средневековой исламской цивилизации как “арабо-мусульманской” и о “национальной” принадлежности таких ее представителей, как ал-Фараби, Ибн Сина, Низами и других. В отечественной этнографии отражением этого был усиленный интерес к выявлению доисламских пластов в религиозных верованиях мусульманских народов СССР, которые характеризовались как пережитки шаманизма, язычества и пр., но были вместе с тем и показателем самобытности народной культуры в данном регионе, не выхолощенной “арабо-мусульманскими завоевателями”. Эта самобытность и составила впоследствии базу для конструирования “своего”, “традиционного”, ислама, разумеется, – “миролюбивого” и “толерантного” в противовес исламу “импортному” – “аравийскому”, политизированному и воинственному. Этот дискурс из научных кругов проник и в сочинения некоторых российских мусульманских религиозных деятелей.
Открывая дискуссию об исламе, редакция менее всего претендует на решение всех проблем российского и мирового ислама. Мы просто решили собрать авторов, которые занимаются не “хорошим” или “плохим”, а реальным исламом, прежде всего различными аспектами исламской проблематики в той или иной связи с российским (имперским и постимперским, советским и постоветским) пространством. Кроме того, всех или почти всех авторов форума объединяет то, что представленные ими тексты являются в той или иной степени результатом работы с реальными людьми, что, в свою очередь, придает обсуждению заявленной проблематики вполне определенное антропологическое измерение.