Продолжающаяся полемика вокруг различных сюжетов, связанных с проведением первой постсоветской переписи в России, настолько обширна (сегодня библиография по этим сюжетам включает уже десятки тысяч публикаций, и это число продолжает стремительно расти), что охватить даже наиболее острые и методологически интересные из них в рамках одной статьи не представляется возможным. Существует, однако, ряд тем, в которых, как в зеркале, отразился практически весь набор методологических проблем, вставших перед разработчиками переписного инструментария. В этот ряд, безусловно, входит и так называемая “татарская проблема”, которая и является предметом предлагаемых читателям наблюдений и размышлений. Число публикаций, так или иначе касающихся этой проблемы, уже сегодня составляет несколько сотен. Их обзор – задача сложная, но разрешимая, поскольку значительная часть этих публикаций сосредоточена на обсуждении ограниченного набора узловых вопросов.
Целью моего обзора является, тем не менее, не еще одно обсуждение тем, так или иначе затронутых в этой журналистской кампании, сколь бы серьезными они ни были, но их рассмотрение именно в связи с методологией переписи. Такой угол зрения на проблему заставляет обратиться к более широкому кругу источников, нежели сообщения в средствах массовой информации. В моем распоряжении, как члена комиссии, готовившей инструментарий переписи в части перечней национальностей и языков, оказалось множество документов из текущего архива Института этнологии и антропологии РАН (ИЭА РАН), стенограммы обсуждений этой проблемы в российском правительстве и Госдуме, протоколы ученых советов Института, в повестку которых входило обсуждение этой проблемы, научные отчеты о командировках в Татарстан, аналитические записки, другие материалы, вошедшие в базу данных ИЭА РАН по переписи 2002 г.^[1] Многие из этих материалов, с соответствующими ссылками, используются в приводимых ниже рассуждениях, поскольку, несомненно, проливают свет на взаимоотношения знания и власти, политики и науки, методологии и технологии – сюжеты, как известно, тесно связанные с главной темой журнала – воспроизводством, с одной стороны, и деконструкцией, с другой, Империи и поддерживающих ее технологий.
Поскольку публичное обсуждение “татарской проблемы” из-за полярности представленных точек зрения и ошибочности некоторых утверждений оказалось довольно запутанным и сложным, уместно начать ее анализ с изложения хронологии событий, так или иначе с ней связанных. По ходу изложения этих событий я попытаюсь комментировать некоторые методологически значимые сюжеты (хронология в собственном смысле слова представлена в материалах, публикуемых в рубрике “Архив” в этом номере AI).
Известно, что любой переписи населения предшествует этап разработки ее инструментария, в который, если иметь в виду прежде всего предшествующие переписи в нашей стране, входят, помимо прочего, “Перечень национальностей для разработки материалов переписи населения” (иногда именуемый “Словарем национальностей”), “Алфавитный словарь национальностей” (в новой переписи – “Алфавитный словарь национальностей и этнических наименований”), “Алфавитный словарь языков” и “Систематический словарь национальностей и языков”. Как правило, разработкой этих словарей занимаются специалисты – ученые из академических институтов. Однако перепись – это не столько научное, сколько государственное и политическое мероприятие, и к числу наиболее интересных сюжетов относится мало исследованная, но методологически важная проблема, как здесь соотносятся различные “логики” – научная, административная, политическая и технологическая. Результат взаимоотношения этих логик и различных политических и научных решений нередко бывает противоречивым, что и отражают материалы всех советских переписей. Чтобы лучше это понять, обратимся сначала к истории российских переписей.
Рассмотрение современных этнических категоризаций, используемых в государственной практике сегодня, практически неизбежно влечет за собой обращение к документам ранних советских переписей, поскольку принципы, используемые доныне, были, в основном, разработаны еще в 1920-е гг. и непосредственно предшествовавший им период, связанный с деятельностью Императорского Российского Географического Общества (ИРГО) и затем Комиссии Российской Академии наук по изучению племенного состава населения России (КИПС).

Историческая справка

Известно, что по данным переписи 1926 г. на территории страны (без Западной Украины и Прибалтики) проживало 190 народов (разработка материалов была осуществлена для 178; сведения о 12 народах по причине их малочисленности в общей разработке материалов переписи не приводились).^[2] Историки помнят, что именно перепись 1926 г. была наиболее свободна от идеологического диктата и, хотя не была вовсе лишена компромиссов, все же сохраняла определенную научную логику и ясность аргументации в выборе и обосновании решений. В материалах переписи 1939 г. упоминались уже только лишь 62 народа (а всего учтено было – 99),^[3] и даже если учесть, что первая послесталинская перепись 1959 г. должна была бы показать более объективную и свободную от идеологического диктата картину, то все равно число категорий учета в ней едва превышало сотню (109 народов). Исчезновение 69 народов за 33 года – с 1926 по 1959 гг. объяснялось процессами внутри- и межэтнической консолидации, естественной ассимиляции, а также исправлением ошибок учета, вследствие которых “субэтнические группы” учитывались как “самостоятельные этносы”. Манипуляции списками народов, используемыми для этнической категоризации населения в ходе переписей, неоднократно выдавались за успехи социалистического строительства. “При социализме процессы межэтнической интеграции усиливаются благодаря углублению экономических и культурных связей, отсутствия национальных и классовых антагонизмов.”^[4] Ю. В. Бромлей, один из авторов известной и получившей официальное признание теории этноса, сравнивая число народов, зафиксированное в переписях 1926, 1959 и 1979 гг., приходит к выводу, что если для периода 1926-59 гг. была характерна тенденция к уменьшению мозаичности населения страны, то в настоящее время (конец 1970-х гг.) “пора наибольшей активности межнациональных и внутринациональных консолидационных процессов уже миновала”.^[5] Очевидно, что выделение в переписи 2002 г. 194 основных наименований национальностей (в первых вариантах Перечня национальностей их было около 200) должно по такой логике привести к констатации нового всплеска этнической дифференциации в стране. Речь, однако, здесь должна идти не столько об этнических процессах слияния и разделения, сколько об изменении принципов классификации и степени либеральности политического режима, обеспечивающего право на свободную идентификацию граждан по этническому принципу или препятствующего его осуществлению.
Здесь уместно напомнить, что пересмотр принципов учета населения, принятых в переписном инструментарии дореволюционной России, главным образом, в переписи 1897 г., был вызван желанием нового правительства полнее учесть “национальный фактор”, с одной стороны, и критикой сложившихся к тому времени подходов этнографами – с другой. В отечественной историографии есть немало работ, посвященных истории переписей, однако до сих пор нет монографических исследований, которые были бы сфокусированы на истории этнических классификаций и категоризации населения по этническому принципу. Такая работа, однако, в значительной степени проделана нашими зарубежными коллегами,^[6] которые обращают наше внимание на первые десятилетия XX века как на особый период, сыгравший решающую роль в складывании особенностей современных этнических категоризаций в нашей стране.
Наиболее важную роль в формировании двухступенчатой процедуры учета этнической принадлежности (фиксация ответов в ходе переписи и последующая их перекодировка и сведение к заранее заданному перечню) сыграла возникшая еще при Временном правительстве Комиссия по изучению племенного состава населения России (КИПС),^[7]в которую вошли многие члены Постоянной комиссии по составлению этнографических карт России ИРГО.^[8] Между 1909 и 1915 гг. в Постоянной Комиссии ИРГО была собрана информация о языках, одежде, жилище и быте народов империи и подготовлены проекты этнографических карт.^[9] В феврале 1917 г., за несколько недель до февральской революции, петербургские этнографы, озабоченные тем, что немцы организовали изучение этнографического состава ряда западных территорий (Литвы, Галиции, Буковины, Бессарабии и др.), обратились в правительство с предложением изучить племенной состав приграничных территорий европейской и азиатской России. Аналогичное обращение во Временное правительство в марте 1917 г., в котором подчеркивалась стратегическая и экономическая ценность этнографической информации, привело к тому, что к середине 1917 г. правительство одобрило бюджет для создания КИПС при Российской Академии Наук. Однако этнокартографическая работа членов КИПС была осложнена разногласиями относительно объективных критериев племенной и национальной идентичности. С. Ф. Ольденбург, председатель Комиссии, рекомендовал придерживаться языка и религии как основных показателей национальной принадлежности, информация о которых была доступна благодаря переписи 1897 г.^[10] Другие этнографы считали, что язык является ненадежным показателем этнографического типа и предлагали взять в качестве определяющих другие, например, характеристики культуры и антропологического типа. Необходимо отметить, что представления об этнической идентичности в то время были довольно расплывчатыми, и в традициях большинства ученых, составлявших комиссию ИРГО, было принято ставить знак равенства между национальной принадлежностью, с одной стороны, и языковой и религиозной принадлежностью – с другой. Различия в специализациях (в комиссию, помимо этнографов, входили лингвисты, географы, антропологи) не позволили выработать общего подхода к определению национальности вплоть до переписи 1926 г.
В 1919 г. на основе языковых данных (“национальности, определяемой по языку”) была произведена делимитация границ между Украиной, Белоруссией и РСФСР. Однако, как оказалось, на востоке и юге страны язык переставал выглядеть как надежный показатель национальной принадлежности, и известный этнограф В. В. Богданов, член правительственной комиссии по делимитации границ 1919 г., даже сомневался в том, что язык в качестве показателя национальности может использоваться за пределами европейской России.
Принцип национального самоопределения, принятый на вооружение новой властью, требовал выработки более строгих и стандартизованных критериев определения национальной принадлежности. В том же 1919 г. КИПС информировала Наркомнац о своей картографической работе. Чиновники Наркомнаца, работавшие совместно с ВЦИК над определением этнических границ в европейской России, запросили карты Украины и России и материалы по этническому составу Урала.^[11] В своей работе с этими организациями и Госпланом этнографы столкнулись с необходимостью проведения новых полевых исследований, поскольку данные переписи 1897 г. были признаны неполными и отчасти неверными. Уже к 1920 г. родной язык перестал рассматриваться членами КИПС как основной показатель народности, и этот подход был заменен довольно сложной методикой определения национальной принадлежности населения, включавшей вопросы об официальных и неофициальных наименованиях групп населения, родовых и территориальных подразделениях в рамках отдельных народностей и т.п. Столь же детальные сведения собирались о языке и вероисповедании, причем выяснялись отношения и связи между “национальным самоопределением” и вероисповеданием. Все эти исследования и дискуссии о принципах национального районирования и регионализации позволили выработать новый подход, положенный в основу переписи 1926 г. и использованный затем во всех советских переписях. Главной чертой этого подхода, как уже упоминалось, стала двухступенчатая процедура определения национальной принадлежности.
В 1923 г. правительство объявило о намерении провести в 1925 г. первую Всесоюзную перепись населения. В марте 1923 г. несколько этнографов – членов петроградского отделения КИПС – встретились с чиновниками Наркомнаца и предложили более тесное взаимодействие. С. И. Руденко в своем докладе обратил особое внимание на то обстоятельство, что многие неточности и ошибки переписи 1897 г. были сделаны вследствие того, что перепись не содержала вопроса о национальности. КИПС было поручено провести опрос населения различных республик и областей с целью выяснения того, как население понимает “национальность” и выработки ее определения.
Формулирование вопросов и инструкций для будущей переписи заняло несколько лет и сопровождалось острой дискуссией между представителями различных подходов к пониманию национальности. В период 1924-26 гг. в КИПС были разработаны инструкции по регистрации национальности и составлен Список Национальностей СССР. В. П. Семенов-Тян-Шанский, руководитель подкомиссии по переписи, подготовил список из пяти вопросов, который должен был помочь переписчикам определить национальность опрашиваемых. Согласно его предложению, переписчики должны были узнать национальную принадлежность родителей опрашиваемого, вероисповедание, в “котором он родился”, принадлежность его к тому или иному вероисповеданию на время опроса, его разговорный язык в детстве, а также язык, которым он пользуется сегодня дома, наконец, его владение русским языком. Петроградский статистик А. А. Достоевский ратовал за более прямой вопрос: “К какой национальности вы себя относите?”^[12] Однако многие этнографы сомневались, что вопрос в такой формулировке будет понят населением.
Предыдущая работа КИПС и, в особенности, полевые материалы исследований по вопросу национальности выявили, что далеко не во всех регионах население понимает термины “национальность” и “народность”; у некоторых групп населения эти термины вообще не имели соответствий на родных языках. С другой стороны, имеющиеся в наличии разнообразные списки “объективных критериев” национальной принадлежности сами являлись предметом дискуссий. Помимо этого, полевой опыт некоторых этнографов позволял им заявлять, что не все ответы на вопрос о национальной принадлежности могут считаться “правильными”. Так, известный исследователь Средней Азии И. И. Зарубин рекомендовал, например, при ответе “сарт” у носителей узбекского языка записывать “узбек”. Такие и им подобные сомнения и привели к компромиссной идее двухступенчатой регистрации национальной принадлежности. Более того, признавая разнообразие реальных ситуаций в разных регионах страны, руководство ЦСУ посчитало целесообразным сопровождение анкеты разными пакетами вспомогательных материалов для различных территорий. Сомнения в том, что население, в силу его неграмотности и отсталости, окажется способным дать “правильные” и “приемлемые” ответы, привело к дифференциации самого вопроса о национальной принадлежности (на Украине его задавали в форме “национальность/народность”; в Закавказье вопрос о народности сопровождался устным комментарием переписчика с вопросами о национальности, племени, роде и т.п.) и узаконило тот подход, который преобладает сегодня, когда вопрос о национальной принадлежности дополняется процедурой группировки полученных ответов по заранее разработанным категориям учета на следующем этапе обработки переписи и в ходе подсчета ее результатов.
Серьезные сомнения в демократичности этой процедуры и научной и практической ценности данных, получаемых в результате ее применения, возникли не сегодня.^[13]Двухступенчатая процедура регистрации национальной принадлежности (несмотря на усилия экспертов найти в ходе подготовки списков национальностей и языков оптимальные решения ряда проблем научного, правового и политического характера) не может не нарушать право человека на выбор и определение собственной национальной принадлежности. Альтернативой этому подходу, как уже упоминалось выше, выступает принцип открытого списка, который отвергается Госкомстатом по причине технических сложностей обработки ожидаемого разнообразия ответов на вопросы о языковой и национальной принадлежности. С моей точки зрения, эти трудности не носят непреодолимого характера, в то время как старая процедура создает весьма серьезные политические, правовые и научные проблемы, однозначных решений которых вообще не предвидится.
В качестве отдельного примера можно взять одну из самых спорных категорий переписи – “татары”. Хорошо известно, что в России татарами именовали весьма различные и часто не связанные по своему происхождению группы населения в самых разных регионах страны. Семантическое ядро этой мозаичной категории состояло из двух компонентов – тюркоязычности (преимущественно кыпчакские диалекты) и исламского вероисповедания (по преимуществу, принадлежности к суннитам). Однако исключений было довольно много. Часть таких “татарских” групп в Сибири, как, например, кузнецкие (абинские, кондомские и мрасские), черневые, мелецкие (мелесские) или чулымские татары, хотя и были тюркоязычными, но никогда не были мусульманами, в то время как, например, агрыжанские татары (известные также как одна из групп “татар трех дворов”), слившиеся позднее с юртовскими татарами, были по вероисповеданию индуистами, выходцами из Пакистана,^[14] а гилянские татары, также слившиеся позднее с юртовцами, были по происхождению татарами-христианами. Часть народов, именовавшихся в прошлом татарами (т.н. закавказские, или азербайджанские татары, горские, или пятигорские татары, “татарские” группы Южной Сибири), обрели в советских переписях самостоятельный статус и стали фигурировать под другими наименованиями (азербайджанцы, балкарцы и карачаевцы, шорцы, алтайцы, хакасы и чулымцы). Судьба других менялась от переписи к переписи. По современным представлениям, каких бы теоретических предпочтений ни придерживался этнолог, эта историческая композитная категория никак не может именоваться “народом”, поскольку состояла и продолжает состоять из нескольких, не связанных общим происхождением и самосознанием сообществ. Лишь неразличающий взгляд извне, ассоциирующий тюркоязычность, магометанство и “восточный облик” с принадлежностью к “татарам” лежал в основе этого конгломерата. Взгляд изнутри разрушал это классификационное единство, обнаруживая существенные вероисповедные, языковые и культурные различия.
Тем не менее, на рубеже XIX – XX веков, и особенно в 1920-е гг., наименование “татары” стало активно использоваться некоторыми представителями национальной элиты Урало-Поволжья в качестве инструмента консолидации населения этого обширного региона, не имевшего общего национального самосознания. В зависимости от политических симпатий и от того, какой из проектов консолидации казался предпочтительным для тех или иных представителей национальной буржуазии, духовенства и т.д., в качестве родового термина предлагались “мусульмане” (именно он в форме “мселман” был наиболее распространенным самоназванием у тюркоязычного населения региона), “тюрки”, “тюрко-татары” и “татары”. Как известно, победил термин “татары”. Его выбор обусловливался особенностями мобилизации определенной версии национальной истории, необходимой для строительства татарской политической нации, в частности, ранними эпизодами борьбы за булгарское наследие, развернувшейся в полную силу лишь к концу XX века, а первоначально связанной с желанием сохранить позиции ислама в Поволжье. Термин “татары”, как это продемонстрировал в своих публикациях Роберт Джераси,^[15] позволял идеологу объединения татарской нации Ш. Марджани успешно включить булгарский период в историю татар в то же самое время, когда христианские миссионеры в Казани во главе с Н. Ильминским разрабатывали булгарскую версию этногенеза чувашей с целью обоснования их исключения из круга исламизированных народов. Протягивая историческую связь преемственности от современного ему периода через Золотую Орду к волжским булгарам, Марджани успешно защищал и позиции ислама в регионе, и часть культурного наследия тюркоязычных мусульман.
Утверждение этнонима “татары” в качестве официального сыграло важную роль в консолидации волго-уральских татар. В середине 1920-х гг. многие группы числились как самостоятельные “народности”. Перепись 1926 г. фиксировала мишарей, тептярей, нагайбаков и некоторые другие тюркоязычные общности в качестве самостоятельных категорий учета. Впоследствии мишари, нагайбаки, тептяри, а также барабинцы, бухарцы и другие группы сибирских татар были включены в единую переписную категорию “татары” (См. Таблицу 1). Однако есть сомнения, что усилия идеологов консолидации и “укрупнителей” классификационной сетки этнических категорий из центральных органов статистики и академических институтов завершились окончательным успехом. Объединение этих общностей, как оказалось, не свидетельствовало о реальных процессах консолидации, поскольку сегодня представители многих из них сохраняют сознание самостоятельности и отдельности, отчетливого своеобразия, выражающегося в осознании своих отличий от прочих тюркоязычных сообществ, официально именуемых “татарами”.
Возвращаясь к ситуации 1920-х гг., следует отметить, что, с другой стороны, многие группы, именовавшиеся татарами прежде, впоследствии обрели самостоятельный статус либо были включены в число других групп. Среди них – черневые татары (кумандинцы, тубалары, челканцы) и все группы так называемых минусинских татар, отнесенные впоследствии к хакасам (кизильцы, камасинцы, качинцы, сагаи, койбалы и бельтиры), которые в переписи 1926 г. были перечислены как самостоятельные категории учета. Кроме того, в переписи 1926 г. в качестве “других наименований” татар были названы “абинцы, агржанцы, ахатлели, борчалоели, крымцы, чулымцы”. Стоит отметить, что сегодня ни одна из этих групп не включается в переписную категорию “татары”. Крымские татары (указанные выше как “крымцы”) в переписи 1989 г. стали самостоятельной категорией учета. Абинцы еще раньше были учтены в составе шорцев. Ахатлели и борчалоели (почти не употребляемые сегодня наименования грузинских азербайджанцев) исчезли из списков после переписи 1937 г. Часть чулымцев по переписи 1989 г. вошла в состав татар, а другая – хакасов; по всей вероятности, в будущей переписи 2002 г.^[16] они будут учтены как самостоятельная категория, поскольку они были включены в перечень так называемых “малочисленных коренных народов”, получивших особый правовой статус по федеральному закону, вступившему в силу в апреле 1999 г.

Таблица 1. Категория ‘татары’ в переписях населения, 1926-2002

<img src=http://abimperio.net/pics/sokolovski1.jpg>

В переписи 1937 г. большинство групп сибирских татар уже утратили самостоятельный статус и были сгруппированы с другими в общей категории “татары”. Так, в нее вошли фигурировавшие в переписи 1926 г. в качестве самостоятельных народов барабинцы и бухарцы. Этому объединению сибирских татар с волго-уральскими способствовало массовое переселение последних за Урал и отсутствие единого самосознания у различных групп сибирских татар. Близость тюркских языков,^[17] на которых говорили казанские татары, кряшены, мишари и различные группы сибирских татар, также сыграла свою роль в классификационном объединении этих сообществ в единую категорию учета. Известный специалист по истории и этнографии сибирских татар, действительный член российской Академии естественных наук Н. А. Томилов в одной из своих работ отмечает, что из 500 тысяч татар, проживающих сегодня в Сибири, около 180 тысяч относятся к общности сибирских татар, а остальные являются выходцами из районов Поволжья и Приуралья и их потомками.^[18] По данным переписи 1926 г., сибирских татар было около 90 тыс. чел.
В период с 1939 по 1979 гг. классификационная категория “татары” оставалась неизменной, но в переписи 1989 г. из нее были исключены крымские татары, учитывавшиеся отдельно. В проекте систематического словаря национальностей первой Всероссийской переписи 2002 г. в качестве самостоятельных единиц учета фигурируют нагайбаки, кряшены, сибирские татары и чулымцы,^[19] прежде входившие в общую категорию “татары”. Таким образом, состав переписной этностатистической категории “татары” менялся от переписи к переписи благодаря влиянию целого ряда факторов, главным из которых все же следует признать уровень обеспечения права на самостоятельное наименование (индивидуальное самоопределение по этническому принципу). Понятно, что характер реализации этого права в свою очередь зависел от меры либеральности политического режима в период проведения переписи, степени мобилизации конкретного сообщества, отстаивающего право на самостоятельный статус, а также и от соответствия “внешним” критериям, по которым официальные инстанции (в том числе и научные) определяли самостоятельность тех или иных “национальностей” – наличие представлений об “отдельности” и обособленности от других сообществ (самосознание), степень своеобразия используемой языковой нормы, наличие отличительных признаков в различных сферах культуры, особое вероисповедание и др.

“Татарская проблема” в переписи 2002 г.

Разработанный учеными ИЭА РАН новый и расширенный, по сравнению с переписью 1989 г., список национальностей был построен на основе принципа либерализации переписного инструментария и методик учета населения, а также на методологических принципах, учитывающих особенности современных этнических процессов, потребностей управления в сфере национальной политики и образования. Помимо этого, существовала необходимость устранения ряда недостатков прежних переписей населения и преодоление устаревших подходов, на которых они основывались. Первостепенной целью вводимых изменений было обеспечение права граждан на самостоятельный выбор этнической и языковой идентификации и минимизация помех идеологического, политического и бюрократического характера в реализации этого права. В результате был получен список из 170 основных категорий (и 24 подразделений),^[20] что, с моей точки зрения, одновременно является шагом вперед в обеспечении права граждан на этническую идентификацию и определенным компромиссом между сложившимися в стране традициями учета населения и полным обеспечением этого права.
В каком же отношении список стал компромиссом и не вполне воплотил принятые для его разработки принципы? Рассмотрение истории советских переписей позволяет понять, как возникла практика учета, в которой ответы населения на прямой вопрос о национальной принадлежности затем особым образом упорядочиваются и все их многообразие сводится к заранее заданному перечню. Части причин, которые служили оправданием двухступенчатой процедуры фиксации национальной принадлежности (запись ответа в ходе переписи, а затем присвоение особого кода в соответствии с заранее разработанным списком и итоговый подсчет численности групп не по реальному разнообразию ответов, а по кодировкам систематичеcкого словаря национальностей), сегодня более не существует. Мы не можем, например, ссылаться на неграмотность и неподготовленность населения к этому вопросу (хотя некоторые пожилые люди могут действительно не понимать вопрос о национальной принадлежности). В значительной степени здесь действует инерция системы, институализированный в научных и государственных категоризациях классификационый режим, подразделяющий “подданных государства” на удобные с точки зрения того же государства подразделения.
Государству легче решать разнообразные управленческие задачи в условиях стабильного классификационного режима, когда население расписано по якобы внутренне однородным “клеточкам” языков и национальностей. Существует “татарский язык”, и перепись предоставляет данные о численности его носителей, возрастной структуре “татароязычных” и их расселении по территории страны. Такие данные дают возможность планировать систему образования на “родном языке” и решать множество других задач, презумпцией которых является представление об однородности потребностей (языковых, религиозных, культурных) у совокупностей людей, давших одинаково звучащие (или получившие одинаковый код!) ответы на вопросы переписи о языковой и национальной принадлежности. То обстоятельство, что в реальности эти люди могут являться носителями значительно различающихся языковых норм, существенно затрудняющих или блокирующих обучение на якобы “родном языке”, обычно игнорируется, поскольку у чиновников нет данных о существующем разнообразии. Поэтому, невзирая на результаты полевых исследований лингвистов, барабинские татары в национальных школах получают учебники татарского, разработанные в Казани, а, например, южные селькупы, совсем не понимающие диалекта своих северных соплеменников, до недавнего времени получали учебники именно на этом диалекте, что и привело у них к сужению функций и постепенной утрате родного языка. Это – лишь один пример столкновения двух типов рациональности: бюрократической (или, назовем мягче – технологической) и научной. Носители этих типов не обязательно разделены профессиональными перегородками: как управленцы пользуются научным дискурсом или его плодами, так и ученые нередко разрабатывают заранее приспособленные для решений управленческих задач (и, следовательно, высокотехнологичные) классификации, пользуясь именно бюрократической логикой.
Вернемся, однако, к рассмотрению переписного инструментария. Что в ходе его разработки было от технологии, что – от политики, а что – от логики научного вывода? Провести различение этих приемов в прикладном научном проекте всегда непросто и, к тому же, такое различение в свою очередь зависит от типа дискурса, на который в данный момент ориентируется пишущий. Попытаюсь разобраться в этом опять на примере татар. Хочу с самого начала отвергнуть одну из политических интерпретаций “татарской проблемы” в переписи (вполне уместных в политическом дискурсе), неоднократно звучавшую в СМИ, – версию об “антитатарском заговоре”.^[21] Если и можно было уловить элементы политического давления на членов комиссии в пользу конкретного варианта перечня, то это давление было определенно “протатарским”, то есть в пользу объединения различных групп, в официальных наименованиях которых фигурировал термин “татары”, в одну.
Политический принцип либерализации переписного инструментария (обеспечение конституционного права на самоидентификацию) заставлял членов комиссии по составлению словарей языков и национальностей внимательнее относиться к тем сообществам, которые через своих законных представителей обращались в правительство, к президенту и в другие официальные инстанции с просьбой об их признании в качестве отдельных и самостоятельных переписных категорий (конкретными терминами в таких ходатайствах выступали “народ”, “народность”, “национальность”, “этнос”, однако в рамках переписи все они трактовались как переписные категории, без различения статуса). С другой стороны, технология переписного учета заставляла предусмотреть и включить в перечень все возможные самоидентификации, во всех их вариантах. В противном случае кодировщики могли не опознать “отклоняющиеся от нормы” наименования (местные самоназвания, по-разному произносимые варианты одного этнонима и т.п.) именно в качестве вариантов одного и того же самоназвания. В таких случаях “неопознанный” попадает в категорию “прочие”, которая должна классифицироваться уже после подведения основных итогов переписи вручную, так как все ее члены получают одинаковый компьютерный код. Именно в силу того обстоятельства, что фонетических вариантов и местных наименований всегда больше, чем “основных” (официальных, закрепленных в законодательстве, документах статистики народонаселения или в научных классификациях), алфавитный перечень этнических наименований всегда в несколько раз превосходит “короткий” систематический словарь, где все варианты самоназваний и наименований подгрупп оказываются перечисленными вслед за соответствующими “основными” категориями.
Вопреки распространенному мнению, перепись не выделяет “народы”, “нации”, “народности” или “этносы” и “субэтносы” и уж тем более не наделяет статистические категории, выделенные по принципу самоназвания, этими титулами. Все эти “превращения” заведомо статистических конструктов в некие “социальные тела” политического дискурса происходят уже в рамках последнего. Обычно неспециалисты в такие тонкости не вникают и заведомо наделяют переписные категории статусом народов или наций (”татарскую нацию раздробили”; “при подготовке переписи учеными выделено из татар восемь новых наций” и т.п.).^[22] Никакого злонамеренного умысла или желания “раздробить нацию” у членов комиссии ИЭА РАН, разумеется, не было, но было желание максимально учесть все имеющиеся сведения (не только опубликованные, но и отраженные в материалах полевых этнографических исследований) об этническом составе регионов страны и, по возможности, согласовать эти сведения с известными изменениями последнего десятилетия, когда политическая мобилизация по этническому принципу не только возродила в некоторых случаях почти угасшие аспекты идентичности, но и породила этнократические режимы, стремящиеся подавить “соперников”. В случае переписной категории татары Систематический словарь национальностей и языков переписи 1989 г. фиксировал следующие подразделения:^[23]

Татары

Татар
барабинцы, бараба, параба
карагасы томские
каринские (нукратские) татары
касимовские татары
кряшены
астраханские татары, карагаши (кундровские татары)
мещеряки, мишари, мишер, мижер
нагайбаки
тарлик
тептяри, тептяри-татары
тоболик
тураминцы
чулымские татары, чулымские тюрки, чаты, чулымцы (с родным языком татарским)
эуштинцы, яушта

Оставить эту категорию в неизменном виде, как об этом ходатайствовали депутаты от Татарстана в Госдуме и М. Шаймиев (см. переписку по данному вопросу в рубрике “Архив”), было невозможно по целому ряду обстоятельств. Во-первых, карагасы томские, они же чулымские татары, чулымские тюрки, чулымцы, вошли в список коренных малочисленных народов Севера, закрепленный законом о защите прав этих народов, и комиссия была обязана придерживаться норм этого закона. В список малочисленных народов вошли и нагайбаки, проживающие сегодня, главным образом, в Челябинской обл. Различные группы сибирских татар (просьба не путать с поволжскими татарами, переселившимися в Сибирь), а именно: барабинцы, (они же бараба, параба), тарлик (они же – тарские татары), тоболик (тобольские татары), тураминцы, чаты, эуштинцы (или яушта) – на своих представительных съездах и обращениях в правительство отстаивали право числиться самостоятельно. Никаких научных противопоказаний для того, чтобы рассматривать их в качестве самостоятельной переписной категории нет: они всегда сохраняли локальное самосознание и не осознавали себя частью живущих за Уралом татар; их разговорные нормы значительно отличались от казанской (язык барабинцев лингвисты вообще выделяют в качестве самостоятельного языка в семье тюркских языков), их традиционная культура специфична, наконец, их магометанство носит черты своеобразия за счет того, что на него повлияли местные культы, скорее объединяющие это население с обскими уграми и самодийцами, с одной стороны, и, через так называемых бухарцев, с Казахстаном и Средней Азией – с другой, нежели с татарами Поволжья. Все это, но главное, повторю, желание самих сибирских татар (подкрепленное конституционной гарантией свободы определения собственной национальной принадлежности) заставило комиссию выделить сибирских татар в качестве отдельной переписной категории.

Таблица 2. Тюркоязычные сообщества, относимые переписью 1989 г. к категории “татары” (извлечение из Систематического словаря переписи 2002 г.)

<img src=http://abimperio.net/pics/sokolovski2.jpg>

Наиболее острым в политическом отношении и вызвавшим протест властей Татарстана было выделение кряшен. Специалистам известно, что в переписях 1920 и 1926 гг. кряшены (как, впрочем, и мишари, и тептяри) фиксировались в качестве самостоятельных единиц учета и их не включали в число татар. Их численность по данным переписи 1926 г. (вместе с нагайбаками) превышала 120 тыс. чел. Представители кряшенских общин обращались в правительство и Госкомстат с просьбами о выделении их в самостоятельную категорию учета еще накануне переписи 1989 г. Однако тогда эта просьба не была удовлетворена, не в последнюю очередь из-за позиции властей ТАССР, а также и потому, что действовавшая тогда конституция не содержала нормы, определяющей право на этническую идентификацию (Статья 26.1. Каждый вправе определять и указывать свою национальную принадлежность…). В начале 1990-х гг. кряшены создали ряд национально-культурных сообществ и центров, стали издавать свою газету, попытались восстановить существовавшие в 1920-30-е годы приходы, но скоро столкнулись с противодействием татарских националистических организаций и полным отсутствием поддержки своих инициатив со стороны руководства Татарстана. В республиканской печати все чаще стали появляться публикации антикряшенской направленности. Вопреки протестам депутатов от Татарстана в Госдуме Ф. Сафиуллина и Ф. Зиятдиновой, отрицавших наличие дискриминации кряшен в республике,^[24]факты говорят об обратном.^[25]
Обсуждение “кряшенского вопроса” в связи с переписью уже породило столько небылиц, что стало безусловным лидером среди многочисленных переписных коллизий по поводу списка национальностей. Оспорить законность претензий кряшен на самостоятельность попытались многие политики и ученые Татарстана. Так, в одном из телеинтервью директор Института истории АН РТ и советник М. Шаймиева Р. Хакимов заявил: “Претендовать кряшенам на самостоятельный народ нет оснований, поскольку религия не является этнообразущим признаком”. Между тем, известно множество так называемых этноконфессиональных сообществ, чья этничность сформировалась исключительно благодаря конфессиональным отличиям. Самый свежий здесь пример – боснийцы; кроме них – амиши, гуттериты, парсы, сикхи, марониты, копты, как и десятки других групп по всему миру, а у нас – меннониты, бесермяне, сету и езиды. В. Путин на своей встрече с делегатами III Всемирного конгресса татар явно ошибся, заявив, что “если русский считает себя мусульманином, он не перестает от этого быть русским”. Все зависит от того, сколько поколений существуют такие русские и как им удается сохранять себя как сообщество. Почему для сербов и хорватов, принявших два-три века назад ислам, религия является этнообразующим признаком (национальную идентичность боснийцев никто не отрицает), а для кряшен, принявших православие приблизительно тогда же или еще раньше религия таким признаком быть не может?
На этом же съезде М. Шаймиев, сообщая В. Путину о “татарской проблеме” в переписи, сказал: “Дело в том, что вне татарского народа оказались крещеные татары, сибирские татары и ногайцы. А мы ведь единый народ. В прошлой переписи этого не было, я уже говорил об этом Касьянову.”^[26] Утверждение относительно прошлой переписи верно в случаях сибирских татар и кряшен, но ногайцы во всех советских переписях, в том числе и в переписи 1989 г., числились отдельно и никогда не причислялись к татарам, за исключением, впрочем, одной небольшой группы в 5-7 тыс. чел., осколка Малой Ногайской орды, оторвавшейся от основной массы ногайцев еще в XVIII веке и называющей себя ногайцами-карагашами.^[27] Очевидно, что речь в действительности шла о нагайбаках.^[28]
Остроту политической полемике по поводу “кряшенского вопроса” в переписи придает то обстоятельство, что этнократический режим может утратить свою легитимность, потеряв большинство. М. Шаймиев еще в августе 1997 г., выступая на II Всемирном конгрессе татар, сообщил: “Рост численности населения республики происходит в основном за счет миграции. В связи с этим должен особо отметить, что в республику с 1992 года по январь 1997 года прибыло более 100 тысяч человек, из которых татары составили 73 процента. Сейчас в республике 52 процента населения составляют татары.” Кряшены могут, отняв от этого количества 5-7 процентов, если и не превратить татар в республике в меньшинство (их будет все равно больше, чем каждой из остальных групп), то сделать еще более очевидным тот дисбаланс во властных структурах в пользу татар, который давно привлекает внимание аналитиков,^[29] и заставляет видеть в радетелях федерализма защитников этнократии.
На конфликт федералистских лозунгов с имперским поведением по отношению к собственным внутриреспубликанским меньшинствам обратили внимание и ученые и журналисты. На состоявшемся в марте 2002 г. Ученом Совете ИЭА С. Арутюнов, в свое время поддержавший Татарстан в реформе алфавита и переходе на латиницу^[30] и обвинявший центр в имперских амбициях, выступил с резкой критикой антикряшенской позиции своих коллег из Татарстана: “Я против всякого рода национализма на макро-, микроуровнях. Вы помните, что я поддерживал казанских коллег в их борьбе с московским шовинизмом, но я не одобряю сегодняшний татарский империализм в отношении кряшен. Если кряшены хотят быть кряшенами, нельзя этому препятствовать. Будем привержены демократическим нормам”.^[31] По существу то же самое высказывает и В. Постнова, корреспондент “Независимой газеты”, комментируя статью Р. Хакимова “Кто ты, татарин? Горькие размышления на сломе эпох”: “Казанские идеологи национальной независимости, без устали обличая Россию и ее имперские замашки, не заметили, как усвоили имперский тон старшего брата и заговорили высокомерно и пренебрежительно с булгарами, кряшенами, мишарами, сибирскими татарами, нагайбаками, башкирами и прочими родства не помнящими с тюркским гением манкуртами”. Диалектика имперской идеологии и мини-имперскими устремлениями этнократий слишком сложна, чтобы ее можно было сколько-нибудь полно охарактеризовать, воспользовавшись этим частным примером, однако устойчивость, с которой логика имперского отношения воспроизводится у пришедших к власти элит тех народов, которые сами пострадали на этой почве, заслуживает внимания.
На упомянутом выше ученом совете в ИЭА РАН произошла весьма серьезная подвижка в позиции Госкомстата, во всяком случае, его представитель впервые публично заявил, что кодировка национальностей будет осуществляться по алфавитному перечню этнических наименований, а не по систематическому словарю. На практике это означает, что вместо приблизительно 200 “основных” категорий переписного учета, коды получали более 900 использованных в переписи при ответе на вопрос о национальной принадлежности этнонимов. Весь предпереписной период в Госкомстат и правительство шли бесконечные письма от сходов граждан и лидеров национальных организаций с просьбами отразить в переписи численность того или иного народа. Поскольку в большинстве такого рода случаев речь шла о выделении групп, не зарегистрированных переписью 1989 г. в качестве самостоятельных, эти просьбы оспаривались властными структурами соответствующих территорий. Помимо Татарстана, целый клубок проблем возник в связи с очередной попыткой учесть численность андо-цезских народов Дагестана, которых правительство республики упорно числит аварцами. Однако мне представляется, что именно полемика вокруг “татарской проблемы” с участием мощного татарстанского лобби заставила комитет по статистике сделать шаг по направлению к открытому списку. Шаг этот, впрочем, весьма скромен. Он позволяет уйти Госкомстату с “линии огня”, переадресовав всю ответственность по “признанию народов” будущей правительственной комиссии, которая должна определить план публикации результатов переписи. Для непризнанных групп это будет означать очередной тур борьбы за конституционное право на национальную идентичность.
Будут ли участвовать в этой борьбе кряшены? Этого может не произойти по нескольким причинам. Первая из них та, что, благодаря публичной дискуссии по кряшенскому вопросу, лидерам кряшен уже удалось достичь по крайней мере части тех требований, которые они первоначально выдвигали.^[32] Им удалось добиться приема у руководства республики: 11 апреля 2002 г. М. Шаймиев принял их лидеров. Для разрешения проблемы нехватки средств он обещал, что будет разговор с главами администрации по первоочередным задачам жизнеустройства кряшен. Присутствующие согласились также, что решение проблемы отсутствия храмов и молельных домов должно осуществляться совместно с Казанской епархией. Вопрос о школе для детей крещеных татар, которая в настоящее время принадлежит одному из частных предприятий Казани, было решено “изучить и, если можно, здание вернуть ученикам, а хозяевам предоставить аналогичное”. Заместитель премьер-министра РТ З. Валеева пообещала поддержать создание кряшенского фольклорного ансамбля. В ходе встречи обсуждался и вопрос о переписи населения. От имени кряшенских делегатов Т. Дунаева заявила, что кряшены хотят сохранить свое самоназвание и религию. М. Шаймиев назначил ответственных для дополнительного изучения Положения о переписи населения и предложил вернуться к этому вопросу в ближайшее время. Главный итог встречи подвел советник при президенте РТ Р. Хакимов: “Все сошлись во мнении: необходимо сохранять единство нации”.^[33] Если все эти обещания не подействуют – у руководства РТ остается возможность лоббирования протатарского решения при утверждении плана публикации результатов переписи, когда уже посчитанных отдельно кряшен можно будет объединить с татарами.
“Татарская проблема” в рамках “списков национальностей”, при всей ее значимости, остается лишь частным сюжетом переписных технологий. За ее рамками находятся проблемы методологии переписей и их взаимосвязь с идеологией и политикой этих масштабных государственных мероприятий. И здесь, возвращаясь к заявленной в начале статьи теме соотношения различных “логик” – научной, административной, политической – не премину заметить, что рассмотрение конкретного случая их взаимодействия позволяет предположить, что научная логика перестает “работать”, как только она оказывается за рамками собственно научного дискурса. Научные выводы используются как ресурс в отстаивании политических позиций (или воспринимаются как препятствие, если входят в конфликт с устоявшимися бюрократическими процедурами и технологиями); когда же “наука” становится неудобной, политики объявляют “дефолт”. Пример из рассмотренного здесь случая: премьер-министр РТ Р. Минниханов направил председателю правительства РФ М. Касьянову письмо о том, что федеральный перечень, предполагающий “дробление татарской нации, не имеет достаточного научного обоснования и вызывает непонимание народов Татарстана” (курсив мой – С.С.).