Этот номер Ab Imperio открывает новую годовую тему и подводит итоги первого пятилетия издания журнала. Собственно, главным результатом нашей пятилетней работы и является выход на проблему, которой будут посвящены четыре тематических номера 2005 года: “Языки самоописания империи и многонационального государства”. Эта тема, как и сам принцип тематического формирования журнальных номеров, не могла просто “возникнуть”, без предварительного периода систематического и разностороннего анализа “имперской” проблематики, когда за пять лет в нашем журнале были опубликованы статьи полутысячи исследователей из более чем трех десятков стран.
Ab Imperio возник как проект трансляции западной дисциплины nationalism studies в постсоветскую академическую традицию. Однако первые же попытки проецирования методологических подходов и историографических моделей nationalism studies на материал российской (имперской/советской) истории показали ограниченность применения наработок теории национализма в российском контексте. Российская империя и даже СССР не являлись всего лишь политическим объединением наций или “прото-наций”; у постсоветских национальных государств нет четкой генеалогии в имперском и доимперском периоде; категория этничности и даже конфессии была одним из источников комплексной социальной идентичности в Российской империи (и отчасти в СССР), наряду с чином, сословием, занятостью, профессией, классом, имущественным положением, статусом, политической ориентацией, гендером и т.п., и невозможно привести эти элементы в единую и универсальную иерархию. Становилось понятно, что “империя” – не просто политическая форма, а открытая система социальных, политических и культурных отношений. Именно поэтому спор об определении “сущности империи” имеет второстепенное значение, так как империя предстает системой отношений, а не структурой, исследовательской ситуацией, а не феноменом. Направление исследований, которое редакторы журнала собирались популяризировать в России, неожиданно для всех оказалось проблемной зоной, практически не изученной и не осмысленной.
Начиная с первых номеров, Ab Imperio развивался как коллективный исследовательский проект, одновременно задавая параметры дисциплины, которую условно можно назвать “новой имперской историей России и постсоветского пространства”. Сочетание четкой структуры рубрик и тематического принципа организации номеров было первым шагом на пути формирования исследовательского процесса: ключевые сюжеты историографии российской империи/СССР (“национализм и религия”, “национализм и либерализм”, “империя и война” и др.) подвергались обсуждению международным составом авторов журнала в неизменном формате (методологический аспект, исторические исследования, социологическое/политологическое измерение, характерные архивные свидетельства и т.д.). Возникшая ad hoc традиция специальных форумов и сам принцип тематического подбора статей в рамках даже отдельной рубрики привели к тому, что каждый номер AI функционировал как виртуальная конференция, с четкой тематической направленностью и модерированием “секций”. Проведение примерно раз в год реальных международных конференций и семинаров, организованных журналом, являлось продолжением журнальной исследовательской программы в другом формате.^[1]
Начиная с 2002 г. логика исследовательского проекта AI привела к введению принципа годовых тем, которые раскрывались в четырех тематических квартальных номерах в соответствии с годовой программой журнала. Это нововведение было связано с исчерпанием дальнейших возможностей “доисследования” традиционных исторических сюжетов под специфическим “имперским углом зрения”. Еще более важным фактором было стремление противостоять растущей самоизоляции “национальных штудий”, которые все более замыкались на фиксированных сюжетах и автореферентных методологических схемах.^[2]
Для дальнейшего изучения истории постсоветского пространства как имперской истории требовалось перейти от конкретных исторических ситуаций к общим исследовательским парадигмам, осмысленным именно в имперском контексте. Годовые темы формулировались на основе таких метаисторических тропов, как “модернизация” (“Российская империя/СССР и парадоксы модернизации”, 2002 г.), “граница” (“Грани и границы империи”, 2003 г.), “память” (“Археология памяти империи и нации”, 2004 г.). Таким образом, в рамках исследовательского проекта Ab Imperio складывалось представление об основных элементах программы формирующейся новой имперской истории и ее месте среди основных исследовательских парадигм. Специально собранный сборник статей авторов из шести стран “Новая имперская история постсоветского пространства” (Казань, 2004), снабженный библиографическими обзорами “имперских штудий” на четырех языках, был призван зафиксировать момент формулирования границ и задач нового исследовательского направления.^[3]
Такова краткая предыстория “лингвистического поворота”, который Ab Imperio делает в четырех номерах 2005 г. (см. развернутую программу года в конце номера). Наше обращение к проблеме языка и модуса описания империи стало результатом последовательного применения основных исторических гранд-нарративов к имперской ситуации. Даже с учетом того, что “империя” оказалась вполне легитимным объектом приложения тропов “модернизации” или “памяти”, и на выходе мы получили реальное приращение исторического знания и понимания прошлого, мы натолкнулись на принципиальное ограничение применимости современных аналитических категорий (“нации”, “национализма”, “элиты”, “политики” и пр.) к домодерному феномену империи, оказавшемуся в условиях Нового времени. С другой стороны, историческая империя не оставила в наследие последующим поколениям “империологии” или хотя бы развернутого самоописания, подчеркивающего специфику этой формы политии и предлагающего собственный язык анализа. За исключением наивно-циничных афоризмов вроде divide et impera, не сохранилось рекомендаций по созданию или сохранению именно империи – а не династической или личной власти вообще. Не случайно, что попытки осмыслить империю как некий единый феномен строились в последние десятилетия по общему сценарию, индуктивно выстраивая универсальную модель на основе анализа особенностей отдельных империй прошедших эпох.^[4] При этом игнорируется основа самовосприятия любой империи как уникального политического образования, упорядочивающего социальное пространство и ландшафт по образу космического порядка, во исполнение воли богов или рекомендаций новейшей социальной теории. Заимствуя у соседей хозяйственную или военную организацию, придворный этикет и даже элементы символики, каждая империя рассматривает себя как улучшенную и единственную модель абсолютного порядка.^[5] Вот почему сам по себе “имперский компаратив” не может рассматриваться как универсальный метод создания аналитической модели империи: прямому сравнению поддается лишь то, что было присуще вообще всем социально-политическим организациям эпохи, а уникальный внутренний мир империи остается вещью в себе, ибо не был сформулирован рационально и поэтому не встраивается в современную систему универсального научного знания.
Альтернативой выявлению “имперскости” при помощи дистилляции “типически имперского” из сравнения различных исторических империй может быть более доверчивое и серьезное отношение к попыткам саморепрезентации и самоописания каждой конкретной империи. Как уже говорилось, наиболее артикулированные “дискурсы империи” не содержат никакой специфической имперской идеологии в современном понимании, в лучшем случае комбинируя династический миф и религиозный мессианизм. Однако это не означает, что империя вовсе не оставила аутентичных свидетельств своего существования и потому может рассматриваться как пассивный объект проекций современных концептов и моделей: “империя – тюрьма народов”, “империя – многонациональное государство”, и т.п. Проблема в том, что оставленные свидетельства нельзя непосредственно соотнести с современной социально-политической реальностью и опытом анализа. В этом смысле изучение империи не является “генеалогией”, поскольку отсутствует непрерывная цепочка наследования, конец империи всегда катастрофичен и даже если на месте старой империи возникает новое имперское образование (ср. Российская империя – СССР), о прямом translatio imperii говорить не приходится (как стало ясно после классического исследования Р. Пайпса). Но и “археологией” – в смысле, сообщенном этому термину М. Фуко – имперские штудии в полной мере не являются: империя не присутствует в современном социальном опыте непосредственно ни в скрытом, ни в “снятом” виде. Скорее, приходится говорить о палеонтологии империи, изучении общественных организмов, которые совершенно непохожи на знакомые нам формы и которые существовали в совершенно иных условиях. Мы предлагаем взглянуть на “имперский текст” как на мертвый язык, грамматика и семантика которого навсегда остались укорененными в прошлом. Безусловно, проблема адекватного “перевода” расшифрованного текста на язык современного обществоведения остается актуальной. Однако эпистемологически эта задача имеет исследовательский вектор, обратный археологии знания: нас интересуют не истоки современного бытования понятия “империя” в прошлых формах и не семантические инварианты употребления этого понятия в прошлом – выявленные при помощи нашего сегодняшнего понятийного аппарата и теоретических моделей, т.е. не “опрокидывание” современной ситуации в историю. Скорее, нас волнует вопрос о том, как прочитать “мертвый язык” империи, абстрагировавшись от наслоений позднейших языковых норм и практик. Это не значит, что тем самым мы приблизимся к постижению прошлого “как оно было на самом деле”, однако у нас появится шанс лучше понять, какая картина мира и рациональность социального поведения конструировалась в империи. Таким образом, реконструкция “мертвых языков” и утраченных значений империи – первый аспект проблемы “языков самоописания империи и нации”, которой будут посвящены тематические номера журнала Ab Imperio в 2005 г. Очевидно, что это направление исследований должно основываться на максимально расширенной трактовке феномена языков самоописания империи, включая туда, наряду с законотворческой деятельностью, политическим и художественным дискурсом, практики социальной самоорганизации и взаимодействия: в условиях гетерогенного общества с низким уровнем грамотности, социальный поступок и даже жест обретают дополнительную семиотическую нагрузку.^[6]
Вторым аспектом проблемы, который мы предлагаем обсудить нашим авторам и читателям, является вопрос о языковом трансфере и “переводе”: каким образом имперский опыт транслировался – или непоправимо искажался – в исторической науке и социологии Новейшего времени. Прежде всего, нас интересует ситуация разрыва языковой преемственности. Современное обществоведение возникло в середине-конце XIX века в рамках национальных государств Западной Европы и было ориентировано на интерпретацию социальной реальности через призму нации-государства как нормативного и “естественного” состояния социально-политической организации. Соответственно, континентальные многонациональные империи воспринимались как архаические и реакционные формы государственности еще до того, как империи реально оказались в кризисной ситуации. Возникает вопрос – каков был механизм разрыва преемственности в восприятии империи, был ли партикуляристский “имперский язык” забыт, вытеснен или перекодирован в процессе утверждения универсального “национального” языка?
Связанный с этим вопрос – почему вполне модернизированные интеллектуалы европейских империй конца XIX в. не смогли (или не захотели) противопоставить некую альтернативу национализирующей парадигме? Даже такие крупные и влиятельные научные центры континентальных империй как Вена или Санкт-Петербург оказались в плену национального дискурса. Возможно, это можно объяснить тем, что формирующаяся позитивистская предструктуралистская парадигма в общественных науках ориентировала исследователей на поиск неких объективных первоэлементов, из которых складывается сложное общество подобно периодической системе химических элементов. “Народ” и “нация” оказывались основными кандидатами на роль таких социальных строительных блоков. Таким образом, имперское обществоведение XIX – начала ХХ вв., несмотря на существование политического заказа на легитимизацию многонациональных политий, было неспособно предложить альтернативную синтетическую модель, которая исходила бы из самодостаточности “целого” и вычленяла бы его “элементы” аналитически и в рамках одновременно нескольких альтернативных систем классификации (e.g. народы/конфессии/социальные группы/экономические классы и пр.). Вместо этого, синтез осуществлялся “снизу-вверх”, “от частного к целому”, и в рамках только одной концептуальной парадигмы (этнос-народ-нация). Таким образом, имперский синтез являлся механическим и изначально содержал в себе возможность деконструкции без нарушения принципов исходной целостности. Провозглашение принципа права наций на самоопределение на завершающем этапе Первой мировой войны оказалось, по сути, лишь политически эксплицитной формулировкой аналитически очевидного вывода, вытекавшего из предшествующего периода развития западного обществоведения. В результате, несмотря на то, что имперское обществоведение располагало некоторыми уникальными “возможностями представления” для концептуализации феномена империи, оно не смогло предложить полноценную альтернативу национализирующей парадигме, прежде всего, из-за отсутствия собственного научного языка (а значит, и способов фиксации и интерпретации своего видения проблемы). Однако значит ли это, что “национализирующее” обществоведение Нового времени в старых континентальных империях ни чем не отличалось от модерного обществоведения в новых национальных государствах Европы? Можно ли считать отсутствие альтернативного языка описания империи изнутри свидетельством того, что местные интеллектуалы и не видели никакой специфики имперских обществ? Парадоксальным образом, современным исследователям приходится реконструировать возможные “языки самоописания империи” точно так же, как в рамках конвенционных исторических исследований конструируются метанарративы, описывающие объект исследования ретроспективно. Если обычно историки пытаются дистанцироваться от языков самоописания, “прошитых” в источниках, в нашем случае задачей должно быть воссоздание внутриимперского контекста, тех тропов и способов представлений (пусть уже и на этапе доминирования модерного языка “национального”), которые определяли имперские практики.
Наконец, третий аспект проблемы имперских языков самоописания (как и “имперских штудий” в целом) можно определить как импликации теории в прикладной плоскости: будь то практические политические рецепты или воздействие на массовое сознание в результате интериоризации научной концепции авторами школьных учебников или создателями медиа-продукции (телесериалов, кинофильмов, популярного чтива). В то время как историки не могут контролировать использование результатов их исследований за пределами академического сообщества, это не освобождает их от ответственности за последствия. Наблюдающийся бум имперских исследований может иметь непредсказуемое влияние на общественные настроения. Империя, которая интересует нас в рамках годовой программы журнала, – феномен другой эпохи, который связывает с днем сегодняшним только название. Но и это обстоятельство чревато осложнениями, поскольку “империя” – с определенным набором коннотаций – является также частью современной политической риторики и концептуальной динамики Нового времени в целом. В то время, как нас интересует иной уровень функционирования языка – “империя” как аналитическая категория гуманитарных наук, описывающая безвозвратно ушедшую категорию практики, – эта эпистемологическая ситуация в принципе обратима и может послужить основанием для формирования неких новых имперских практик на основе проведенного исследователями анализа. Такая возможность заложена в самом интересе современных историков и обществоведов к империи (а значит – к актуализации имперского наследия).
Научный интерес не поддается эффективной цензуре, но предугадывая возможные негативные последствия “имперских штудий” для современной политической ситуации важно подчеркнуть те практические импликации теории, которые мы считаем позитивными. Прежде всего, речь идет о критическом компоненте теории, ориентированной на изучение “империи” как ситуации, а не структуры. Тем самым появляется возможность сохранения дистанции от объекта исследования, обращения к прошлому без идеализации “своего” исторического материала. Анализ имперских практик позволяет увидеть иллюзорность внешней монолитности и кажущегося всемогущества имперского аппарата, гипнотизирующих многих наших современников, и оценить роль диверсификации реальной власти между локальными элитами. Не менее важна роль самоорганизующихся социальных групп в поддержании стабильности гетерогенных политий. Изучая империю через призму “имперских практик” или “имперских языков самоописания”, мы получаем возможность преодолеть внешний контур институциональной истории и разглядеть стоящие за этими практиками и языками субъекты – социальные группы или акторы. Из этого следует принципиальная установка новой имперской истории на выявление множественных “субъектов”, действующих зачастую несогласованно и даже вопреки интересам друг друга, в результате чего те или иные общеимперские тропы или стратегии поведения рождаются в ходе взаимодействия представлений и устремлений отдельных субъектов. Таким образом, можно утверждать, что политические импликации новой имперской истории скорее противоречат авторитарно-холистским идеологическим построениям.
Прежде чем перейти к детальному рассмотрению феномена политического языка империи и нации в номере 2/2005, модусов социально-экономического и культурного самоописания в номере 3/2005 и проблемы имперского наследия в номере 4/2005, в настоящем номере (1/2005) мы хотим вписать проблематику “лингвистического поворота” в контекст новой имперской истории. Сжимая пятилетний опыт исследовательского проекта Ab Imperio до размеров одного раздела журнала, мы отводим рубрику Методология и теория обсуждению программы новой имперской истории. Этот блок материалов открывается редакторским Введением в сборник “Новая имперская история”, переведенным на английский язык; за ним следуют комментарии историков, занимающихся имперским феноменом в контексте российской, европейской и американской истории (А. Каменский, А. Скид, Р. Чу). Доминик Ливен предлагает альтернативное видение дальнейшего направления “имперских штудий”, во многом основанное на ревизии традиции типологизации и сравнительного изучения империй. Своеобразным синтезом оказывается завершающее рубрику интервью с Энтони Пагденом, который предлагает свое прочтение феномена “языка” империи как развития концепций разделенного суверенитета в интеллектуальной истории раннего Нового времени и обсуждает возможности синтезирования историографических тенденций последних десятилетий (политической истории империй и постколониальной парадигмы) как один из способов изучения языков имперского самоописания.
Традиционно заполненная оригинальными историческими исследованиями, рубрика История в этот раз целиком отдана историографическому форуму, посвященному книге Юрия Слёзкина The Jewish Century (“Эра Меркурия” в русском издании). С нашей точки зрения, книга Юрия Слёзкина является одной из самых значительных за последнее время попыток нащупать способ взаимного перевода домодерных и модерных категорий при помощи неких метаисторических тропов (в данном случае, речь идет об описании феномена Модерности при помощи домодерной фигуры “еврея”). Почти одновременно изданная в США и в России, книга Слёзкина оказалась идеальным “историографическим событием” с точки зрения нашего журнала, принципиально ориентированного на поддержание единого академического пространства, перекрывающего национальные историографические традиции.
В рубрике Архив мы публикуем статью Йоханана Петровского-Штерна и представленные им документы, соответствующие нашему представлению о специфике исследовательского взгляда в парадигме новой имперской истории. Й. Петровский-Штерн не ограничивается анализом “вертикальных” изолированных связей между метрополией и колониями / центром и периферией / субъектом дискурса и подчиненным Другим (“субальтерном”). Едва ли не главное внимание он уделяет “горизонтальным” связям между непривилегированными акторами (и эти связи не обязательно опосредованны метрополией или ее агентами). Так, главный герой публикации Петровского-Штерна, представитель клана еврейских капиталистов из украинского Гуляй-Поля, Григорий Кернер, в конце XIX в. выбирает путь интеграции в формирующийся украинский национальный проект. Вопреки современным теориям национализма, которые исходят из неизбежности интеграции “угнетаемого меньшинства” в доминирующую национальную культуру (в данном случае, в официальную русскую или столь же престижную и более инклюзивную польскую), Кернер принял имя “Грыцько Кернеренко” и начал писать стихи на украинском языке, облекая свою еврейскую идентичность в термины украинского национального возрождения.
Рубрика Политология включает статью Д. Горенбурга о языковой политике в Татарстане и статью Дж. Шевалье о языковой ситуации в Российской Федерации в целом и статусе русского языка. Как всегда в нашем журнале, мы исходим из того, что модели обществоведов релевантны для историков, и наоборот.
В номере также содержится информация о новой международной инициативе Ab Imperio (программа преподавательского партнерства между Казанским государственным университетом и Университетом Ратгерс, США) и указатели к вышедшим номерам журнала за пять лет.
В целом, мы рассматриваем предлагаемый вниманию читателей номер как точку отсчета для нового этапа в развитии коллективного исследовательского проекта AI.

Редакция Ab Imperio:

И. Герасимов
С. Глебов
A. Каплуновский
M. Могильнер
A. Семенов