Книга Ивэра Нойманна представляет для российского читателя интерес по двум причинам. С одной стороны, ее автор предлагает оригинальный взгляд на природу международных отношений, выделяющийся на фоне переводных работ, принадлежащих к т. н. интеллектуальному мэйнстриму “реалистов” и “идеалистов”. С другой стороны, Нойманн приводит удивительно трезвый и, в то же время, критический анализ российской истории и ее места в современном мире, – как замечает Алексей Миллер в своем предисловии, – “слишком трезвый” для российской аудитории и “слишком критический” для многих иностранных специалистов (С. 7).
В основном фокусе исследования – создание европейских идентичностей (именно идентичностей, а не идентичности). Нойманн считает, что identity в системе международных отношений – это не просто ширма Realpolitik, raison d’Etat или rational choice. Это – представления о том, что такое собственное “Я”. Они лежат в основе формирования отношений и принятия решений в области мировой политики. Подвижность, постоянное переопределение собственного “Я” являются ключевым фактором, определяющим их динамику.
Особенно важным элементом понятия идентичности в международных отношениях, как считает Нойманн, является определение “Другого”. Именно поэтому автор включает во введение обзор теорий, позволяющих концептуализировать “Другого” посредством языка, используемого при изучении мировой политики. По мнению Нойманна, в современной социальной науке, или, по крайней мере, в тех ее областях, которые оказываются наиболее связанными с теорией международных отношений, можно выделить несколько трактовок этого понятия. Они условно представляют два типа. Первый включает в себя “этнографический” (Ф. Барт) и “психологический” (Э. Нортон) подходы, а также наработки представителей “континентальной философии” (Г. Зиммель, Ю. Хабермас, Ч. Тэйлор). Второй представлен “восточным экскурсом” и включает в себя идеи Ф. Ницше, М. Бахтина, Э. Левинаса, Ц. Тодорова и Ю. Кристевой. Эти два подхода принципиально отличаются во взглядах на природу и место “Другого” в нашей жизни. В первом случае “Другой” – это “еще один”. Здесь инаковость рассматривается как аномалия одинаковости, как проблема, которую надо преодолеть. “Восточный экскурс”, напротив, понимает другого как “иного”. Инаковость в этом случае является особой ценностью, лежащей в основе всей нашей жизни, а сосуществование в режиме инаковости – своеобразным моральным императивом бахтинского диалога, к которому мы все должны стремиться или, по крайней мере, уметь с ним жить. Именно эта инаковость, “Другого” делает возможным существование нашего “Я”, каким бы оно нам не представлялось.
В рецензируемой книге приводятся эмпирические доказательства релевантности идей “восточного экскурса” для понимания природы международных отношений. Используя чрезвычайно богатый исторический материал, Нойманн показывает, как использование “восточного” “Другого” определяло и определяет формирование и самого понятия “Европа” как такового, и европейских идентичностей.
Говоря о последних, автор имеет в виду идентичность “Европы” в целом, европейских регионов (Северного/Нордического/Балтийского и Центральноевропейского), а также идентичность наций, использующих тему “европейскости” в оформлении своего национального “Я”. Главной задачей исследователя, предопределившей выбор объектов для сравнения (в качестве таковых используются Россия и Башкортостан, что само по себе может вызвать большой интерес у отечественного читателя) является демонстрация исторической, географической и политической подвижности концепта “Европы” и “европейскости”. Эта подвижность становится отчетливо видна тогда, когда происходит разграничение между европейским “Я” и европейским “Другим”. Нойманн показывает, что Европа, для которой “Другим” являлся конфессионально чуждый “мавр”, “сарацин”, а затем “турок”, – это образование, включающее все христианские народы континента. Европа, для которой “Другим” является Россия, которая в условиях невозможности явного конфессионального противопоставления оказывается отделенной в диахронической плоскости как культурно, политически и экономически “недоросшая” до “европейского уровня”, – это уже нечто совсем другое. В такой Европе уже нет не только самой России, но и стран, находящихся в зоне ее влияния. Нойманн показывает, что понятие европейского “Я” и геополитическая материализация Европы во многом зависят от того, где и как выделяется европейский “Другой” со всеми его “негативными” социальными, политическими и историческими особенности.
По мысли автора, та же схема, в принципе, характеризует и процесс формирования европейских регионов. В противопоставлении великим мировым державам страны балтийского бассейна формируют один регион. В противопоставлении активным европейским – другой, из которого исключается, например, Швеция, не только как великая европейская держава в прошлом, но и как страна, сепаратно сотрудничавшая с фашистской Германией в годы Второй мировой войны и тем самым нарушившая принцип нордической нейтральности. По этой же причине данная конструкция исключает и Финляндию. В противопоставлении “восточному” “Другому” возникает третий образ региона, в котором, на этот раз, нет уже России. Последняя, тем не менее, включается в регион Северной Европы, граница которого проводится по фарватеру Балтийского моря и отделяет его от Южной и Центральной Европы.
История формирования центрально-европейского региона так же показывает его весьма динамическую геополитическую подвижность. Противопоставление этого воображаемого образования Западной Европе формирует его географические границы, включающие в себя Австрию и, полностью или частично, Германию. Возможна и альтернативная конфигурация этого пространства, с включением в нее стран Бенилюкса. Артикуляция же инаковости России как “варвара, стоящего у ворот Европы”, объединяет государства, недавно вышедшие из-под опеки России и вступившие в Европейский Союз: Польшу, Чехию, Словакию и Венгрию.
Демонстрация дискурсивной контекстуальности формирования регионов неизбежно подводит читателя к вопросу: что же лежит в основе выделения “Другого”? Его объективная инаковость или субъективная интенция найти “демона”? Нойманн не дает четкого ответа. В одном случае он показывает, что реальное ослабление мощи Османской империи на фоне усиления России действительно способствовали трансформации турецкого “Другого” в турецкого “больного” Европы. В “другом” – напрямую увязывает демонизацию России новыми членами ЕС исключительно с решением проблемы собственного комплекса европейской неполноценности последних.
Интересным продолжением дискуссии об истоках инаковости являются главы книги, посвященные исследованию роли образа “Другого” в определении идентичности тех образований, которые в силу исторических и географических факторов бесспорно принадлежат к “Востоку”. Одним из таких примеров является Россия, где по мнению автора, идет непрекращающееся противостояние славянофилов, выделяющих Европу как “Другого”, и западников, для которых этим “Другим” является российская “восточность”, ее “азиатскость”. Действительно парадоксальным в этом отношении выглядит пример Башкортостана, который, находясь географически восточнее Татарстана, представляет соседнюю республику в качестве “восточного” “Другого” по причине ее “большего” исламизма.
Нойманн показывает, как разные проекты формирования “Я” влияют на самоидентификацию тех, кого они считают “Другим”. Поражение воинствующего западничества в ельцинской России и рост националистических и великодержавных тенденций, по его мнению, не в последнюю очередь предопределены определенным восприятием России на Западе. Горбачевский лозунг “Европа от Атлантики до Урала” оказался там не понят. Россия так и не стала “своим” в Европе. Роль “способного, но строптивого ученика”, отведенная ей Западом в постсоветском геополитическом пространстве континента, превращает западнические устремления российской интеллигенции всего лишь в претенциозные намерения. “Может быть, Россия и Европа, но только не для европейцев” – именно этот аргумент лежит в основе множества программ сторонников российской “евразийскости”.
Нойманн приходит к выводу, что на конфигурацию вектора инаковости оказывает влияние не только реальность присутствия в мировой политике и персональные интенции акторов, но и дискурсы “Другого”, формирующие особенности конкретных идентичностей. Именно конфигурация разных дискурсов и взаимоналожения моего “Другого” на чье-то “Я” и определяют в конечном итоге иерархизацию и доминирование тех или иных образов акторов в исторических условиях.
Момент признания интердискурсивной природы “Другого”, безусловно, является новаторским подходом, учитывая тот факт, что теория международных отношений достаточно консервативна сама по себе. Однако несколько смущает методологическая робость автора, его довольно лояльное отношение к другим, не-дискурсивным принципам выделения инаковости, что вносит некоторый методологический диссонанс. В структуре анализа уровни “реальный” (экономический, культурный и военный) и “дискурсивный” (смысл и восприятие оных) изображаются как бы параллельно. С одной стороны, военная мощь Османской империи, к примеру, “реально” определяет выделение ее как “Другого”, однако, с другой – именно с военно-экономическим упадком Блистательной Порты Нойманн связывает размывание ее образа как “Другого”. В другом случае, “культурная” или “цивилизационная отсталость” России являются категориями, сконструированными исключительно дискурсивно. Отсутствие внятной таксономии дискурсивных и не/вне/инодискурсивных практик ставит читателя перед дилеммами, которые очень сложно разрешить в рамках затронутой проблематики. Не обсуждается Нойманном возможность не-эссенциалистского решения проблемы – определения не-дискурсивного через интеграцию понятий “хаоса”, “промежутка” и “дислокации” в описание дискурсивного упорядочивания мира, равно как и порождение новых систем социального акторства, инициированного этими процессами.
Тем не менее, отмеченные методологические неясности не мешают ему прийти к ряду весьма интересных выводов, касающихся теории и практики международных отношений, а также социальной теории и практики в целом. Нойманн заявляет, что изменчивость идентичности (динамика “Другого”) имеет политический характер в своей основе, поскольку именно политика учит нас различать идентичности. Однако здесь, и это крайне интересный поворот мысли, “Другой” не должен заслонять “Нас”. Принимая основные пост-структуралистские идеи о контекстуальности и процессуальном характере любой идентичности, Нойманн, тем не менее, не соглашается с постструктуралистами, десубъективизирующими коллективные идентичности. “Регион или нация становятся реалией, когда они начинают означать...”? “Но для кого начинают означать?! Зачем им это означение?!” – постоянно спрашивает автор. Принимая во внимание влияние идей М. Бахтина на Нойманна (последний этого, кстати, не скрывает), данное сомнение становиться понятным. При всем сходстве подходов бахтинского круга и постструктурализма к пониманию роли языка в общественной жизни, они существенно расходятся в определении роли личности в языке. Философ жизни, трибун Автора и теоретик поступка, всегда пишущий “Я” с большой буквы, Бахтин стоит в жесткой оппозиции апологетам идеи “смерти автора”. В такой же оппозиции находится и Нойманн, причем даже к тем подходам, где проблема субъекта получает свое разрешение посредством сведения ее к моменту лакановского “реального”, к надлому символического порядка, вырывающего индивидуальное сознание из пут довлеющей структуры.
Продолжением этой оппозиции является критика исключительной контекстуальности субъекта, определяемого, во многом случайно. Здесь Нойманн подмечает очень важный элемент анализа современного постструктуралистского марксизма – конфигурацию антагонистического дискурса. По его мнению, случайность, конечно, имеет место, однако то, что, постструктуралисты называют “отсутствующим обществом”, или невозможностью его законченной организации, не есть отсутствие общества как такового. Это всего лишь невозможность завершения определенного проекта его организации, объясняемая “поражением” данного проекта в “борьбе за реальность” с другими, более устойчивыми дискурсивными предприятиями. Причем, устойчивыми проектами являются как раз те, которые не учитывают контекстуальность. “Я” для них самих – трансконтекстуально. В этом моменте Нойманн критичен и даже немного трагичен: универсалистские модели построения общества оказываются сильнее моделей сообществ различия. Подобно тому, как европейские конкистадоры буквально смели с лица континента уникальные в своем различии, ориентированные друг на друга индейские культуры Северной Америки, любой проект, относящийся к “Другому” исключительно инструментально, выглядит сильнее именно благодаря уверенности в своем “Я”.
Однако трагизм данной ситуации небезысходен. Моноязычный мир невозможен в принципе. Возможны либо две или более культуры, либо ни одной, – словно вторит Нойманн Ю. Лотману. Поэтому необходимо найти новые формы описания нашей идентичности; формы, отвечающие вызовам нынешней “ничего-кроме-себя-не-видящей” эссенциализации. Решением данной проблемы, по мысли Нойманна, будет трансформация трансконтекстуальных историй о “вечном” “Я” в “истории в сослагательном наклонении”, в “как бы” истории (С. 275). Здесь мы сталкиваемся с аргументируемым и, что особенной важно, – морально оправданным – контр-позитивистским выпадом, требующим признания условности эссенциализирующих нарративов не только по причине их научной ограниченности, но и ввиду реальной общественно-политической опасности, проявления которой все мы в настоящее время наблюдаем на примере насильственной ракетно-бомбовой демократизации во имя блага ее жертв.
Только так, расширив наш взгляд на себя самих (вне зависимости от конкретного случая “самости”), поместив истории о себе в контекст других возможных историй, вставив описание “себя” в определенный сослагательный контекст, представив собственное “Я” на перепутье множественности отношений с “Другим” и, тем самым, открыв возможность к появлению других возможных “Я”, мы можем адекватно противостоять самоубийственному распространению универсализирующего взгляда на мир. Именно на этой ноте Нойманн заканчивает свое интеллектуальное путешествие, оставляя читателя наедине с его собственными размышлениями над вопросами, поднятыми в рецензируемой работе.