В сравнении с диссертацией Хаусмана монография Роберта Вайнберга, являющаяся результатом его многолетнего творчества,^[1] представляет собой работу, посвященную предмету гораздо более узкому и тематически, и хронологически, а именно – одесскому рабочему движению во время революции 1905 г. Исследование состоит из восьми глав. В трех первых главах системно представлены концептуальные положения, на которых основываются следующие пять глав.
В первых трех главах Вайнберг рассматривает экономическую структуру, рост численности городского населения и его этнический состав. Хотя условия труда и жизни рабочих-мигрантов на рубеже веков никоим образом не изменились к лучшему, а безработица была уже широко известным явлением в экономике Одессы, город все еще имел репутацию российского “эльдорадо” и обладал магической притягательностью для приезжих, искавших здесь удачу. В отличие от Тифлиса и Баку, в Одессе этническая или конфессиональная принадлежность людей не влияла на классовую принадлежность, статус и обладание властью (R. Weinberg. Р. 19).
По данным Вайнберга, в Одессе накануне революции 1905 г. было 188.000 рабочих, в том числе 25.300 фабричных, 46.000 ремесленников, 14.700 строительных и 13.800 транспортных рабочих и матросов, а также 16.200 поденщиков. К “рабочим” Вайнберг относит также 33.000 торговых служащих и 39.200 занятых в сфере услуг (R. Weinberg. Р. 32). Сколько-нибудь приемлемых оснований в пользу столь широкой трактовки термина “рабочий” Вайнберг не приводит.
Убедительны выводы исследователя об этнических и социальных особенностях территории Одессы (R. Weinberg. Рp. 35-53). В Одессе не было явной сегрегации по этническому признаку. Евреи равномерно распределялись по всем районам города. Исключениями можно считать “пролетарский” район Пересыпь, где они составляли только одну пятую часть населения, и еврейский центр, Молдаванку. Этнические, религиозные, культурные различия, а также различия в профессиональном образовании и роде деятельности, тем не менее, препятствовали “спайке” русских и еврейских рабочих.
Затронув важный вопрос самоорганизации торговых служащих, Вайнберг поднял тему, которой в исторических исследованиях долгое время не уделялось внимания. Но о политической организации, он, как и его предшественники, пишет крайне скупо, к тому же, игнорируя социально-революционное движение (эсеров). Десять страниц в его работе посвящены социал-демократам, и всего две прочим социалистическим организациям. Научная литература о партии эсеров вообще не привлекается. Вайнберг считает, что влияние социалистических партий на рабочих Одессы не имело большого значения. Разумеется, они оказывали организационную помощь и определяли главные задачи движения, но рабочие, тем не менее, действовали самостоятельно (R. Weinberg. Рp. 124, 127, 228, etc.). События 1905 г., как считает Вайнберг, только подтвердили это. В отличие от многих других городов, в Одессе петербургское “Кровавое воскресенье” не вызвало волны забастовок, несмотря на призывы социалистов. Они начались лишь в феврале, еще до того, как помощники аптекарей, выдвинув экономические требования, начали стачку и таким образом побудили других трудящихся бастовать. Несмотря на радикализм требований бастующих, до общей городской стачки дело не дошло, так как руководители мелких и средних предприятий проявили готовность пойти на уступки. Критическая ситуация потеряла свою остроту. Даже мятеж на “Потемкине” ничем не помог забастовщикам, а, скорее, наоборот, ослабил революционное движение, поскольку единства между восставшими матросами и городскими забастовщиками добиться не удалось.
В главе, посвященной погрому в октябре 1905 г., подчеркивается не только некомпетентность представителей государственной власти и, в первую очередь, родственника П. А. Столыпина городского коменданта Д. В. Нейгардта и начальника полиции барона А. фон Каульбарса.^[2] Также отмечается, что массу погромщиков составляли необразованные рабочие, поденщики и докеры, которые в результате экономической депрессии терпели тяжелые лишения и особенно опасались конкуренции со стороны евреев. Жаль, что Вайнберг не рассматривает этнический состав погромщиков. Поденщики и докеры были, как правило, сезонными рабочими, поэтому можно предполагать, что в основном это были украинские крестьяне, уроженцы Херсонской губернии. Однако Вайнберг видит причину погрома во вражде между евреями и русскими (R. Weinberg. Рp. 164-187).
Тщательно выполненное исследование Вайнберга, отличающееся хорошим стилем изложения, не содержит каких-либо неожиданных положений. Хотя это не дискредитирует работу, у читателя, тем не менее, возникает впечатление “уже где-то прочитанного”. Жаль, что автор не исследовал особенности существования рабочих за стенами фабрик и предприятий. Их досуг, круг общения и жизнь в городе остались вне поля зрения исследователя. Небольшие неточности – например, Вайнберг полагает, что в начале XX ст. в России существовали три купеческие гильдии (R. Weinberg. Р. 17) – не влияют на общее положительное впечатление, которое оставляет его работа.
Книга Тани Пентер^[3] продолжает традицию региональных исследований, которые в последние двадцать лет стали довольно частыми в западной литературе о революционных событиях 1917 г.^[4] Ее работа открывает так называемую “красную целину”, поскольку многонациональная Одесса не была предметом исследования даже в ранних работах советских историков.
В центре внимания находится вопрос о том, в каких районах активисты и органы местной власти выступали против центрального правительства. При этом речь идет не только об участии населения в преобразовании общества, но и о взаимодействии социальной и национальной революций, то есть о проблеме потенциала самоопределения у таких макрокатегорий, как “класс” и “нация” (T. Penter. S. 3, 9). Постановка вопроса у Пентер, однако, представляется нам ошибочной: важным является не столько “исследование социальных и национальных и, возможно, местных аспектов идентичности”, сколько анализ образования местной идентичности; затем логически должен последовать второй этап исследования, связанный с выяснением того, в какой мере могли утвердиться понятия об идентичности более высокого уровня.
Монография Пентер состоит из четырех глав. Первая называется “Предреволюционная Одесса”, вторая – “События 1917 г. в Одессе”, третья и четвертая “Социальная революция”, “Национальная революция: Одесса между Киевом и Петроградом”, соответственно.
Читателя поражает объем материала, использованного в диссертации. Помимо трех десятков наименований одесских и украинских газет и журналов того времени, автором привлечены документы двух украинских архивов (Государственный архив Одесской области, Центральный государственный архив общественных объединений Украины) и трех московских архивов (Государственный архив Российской Федерации, Центральный государственный военно-исторический архив, Российский центр хранения и изучения документов новейшей истории). Так же как и в работе Вайнберга, при отборе документов из бывшего партийного архива КПСС (РГАСПИ) перспектива изучения оказалась ограниченной, сосредоточенной исключительно на роли большевиков. Из-за этого не удалось показать, в какой степени на формирование идентичности у населения Одессы влияли другие политические группировки – меньшевики, Бунд, анархисты, кадеты и эсеры. Почему автор привлекла к изучению именно эти, а не другие архивные фонды, читатель не узнает.
Довольно скудна в работе историография вопроса. К тому же в ней отсутствуют некоторые важные работы, например, исследование М. Хильдермейера о русской революции или “Социальная идентичность” Э. К. Виртшафтер.^[5]
Представляются удачными страницы работы, посвященные фабричным рабочим и организации безработных анархиста Хайма Рита (T. Penter. S. 221-252). Здесь детализированы и тонко описаны фабричные будни, динамика обострения конфликтов между рабочими и профсоюзами, разногласия между профсоюзами и фабрично-заводскими рабочими советами. Но осталось неясным, каково было влияние политических партий на рабочих. Именно здесь и проявляется главный недостаток работы: Пентер не удалось описать столь же детально ни одной другой группы населения Одессы, кроме рабочих. Бессодержательными оказались рассуждения о городских высших и средних слоях. Наконец, в работе приводятся цитаты и излагаются некоторые подходы современной историографии, но не дается их анализ и отсутствует критическая оценка. Остаются вопросы: чем характеризовалась система ценностей и чем определялась идентичность горожан? (T. Penter. S. 177 и след., 198)
Автор оперирует понятиями, избегая их определений. Интерпретируя социальную стратификацию одесского населения в 1914 г. как “классовую”, Пентер говорит о рабочих, мелкой буржуазии, интеллигенции, люмпен-пролетариях, средней и крупной буржуазии. Эта схема оставляет желать лучшего, и не только потому, что в ее основе лежит классовый подход. Читателю не сообщается, какие социальные группы представлены в каждом из классов. Как и Вайнберг (R. Weinberg. Р. XV), Пентер использует широкое понятие “наемные рабочие”, в которое включаются рабочие-специалисты, поденщики, ремесленники и даже торговые служащие и служащие городских учреждений. На мой взгляд, эта категория непригодна в качестве операционного понятия. Неоднородна и категория “городских служащих”, так как к ним относились архитекторы, инженеры, врачи и городские юрисконсульты. На таком неоднородном составе, невозможно построить социальную формацию, обладающую общей идентичностью. Пентер не раскрыла обширное понятие “рабочие” (T. Penter. S. 37 и след.), причислив в третьей главе служащих к высшими и средним слоям (T. Penter. S. 200).
В дальнейшем изложении также можно отметить терминологическую нечеткость. Упоминаются некие средние слои городского населения и “идентичность среднего сословия”. Что при этом имеет в виду автор? Что он понимает под “средним сословием”? Использует ли Пентер аутентичный термин или оперирует определением, данным современными историками?
Отметим, что основные положения работы формулируются автором как аксиомы, не подтвержденные эмпирическими данными. Например: “Получающий жалование ощущал себя не только членом всего рабочего класса…” Включает ли автор в число получающих жалование специалистов с высшим образованием? Откуда вообще взялись эти сведения? Сколько свидетельств автор может привести в доказательство их правильности? Относится ли сказанное в равной мере и к неквалифицированным рабочим, и специалистам, и надомникам? К мужчинам и женщинам, молодым и лицам среднего возраста, к русским, евреям, немцам и украинцам? В противопоставлении себя своему врагу – буржуазии – у рабочих проявлялась лишь негативная идентичность. В данном случае непонятно, насколько прочным является такой минимально необходимый консенсус, тем более, что исследователь сама указывает на противоречия, существовавшие между работающими и безработными. Безосновательно и утверждение, что одесские рабочие идентифицировали себя с городской культурой. Что под этим понимается? Клубы, кинотеатры, посещение лекций или пивных? (T. Penter. S. 173).
В целом, диссертация оставляет двойственное впечатление: исследование насыщено фактическим материалом, оно легко воспринимается, но не всегда хорошо продумано.
Хотя в четырех рассмотренных монографиях в целом воссоздана многосторонняя и комплексная панорама Одессы до 1918 г., обширные области социальной и культурной истории этого города все еще остаются неизученными. Общественная жизнь “верхушки” и “низов”, их общественный потенциал, значение самодеятельных организаций и объединений, а также свобода прессы – эти проблемы на фоне продолжающейся дискуссии о существовании или возможности существования гражданского общества в последней фазе царской России, как и раньше, ждут своего исследования.