Настоящий номер, в рамках годовой программы Ab Imperio, посвященной проблемам модернизации Российской империи и Советского Союза, сфокусирован на политических аспектах истории империи и нации, а также на теоретических проблемах, которые стоят перед исследователями социально-политических процессов и дискурсов. Вместе с авторами номера мы размышляем над спецификой преломления политического в имперском и национальном контекстах, а также над возможными прочтениями географических, языковых, социальных и культурных реалий через призму политической истории.
В последнее время в сообществе историков–русистов все чаще обсуждается необходимость появления некой “новой политической истории”, в рамках которой будет предпринят пересмотр исследовательских подходов и интерпретаций политической биографии России. Подобному настроению умов способствует освобождение постсоветской историографии от социологического детерминизма и идеологической ортодоксии марксизма, а также повышение актуальности политических сюжетов при переходе к новому (демократическому) политическому режиму. Однако первой естественной реакцией на эти перемены в постсоветской России стала реинкарнация “старой” политической истории, сфокусированной на политической биографии, истории государственных органов и политических элит. На фоне активного восполнения пробелов в сфере социальной и культурной истории российские исследователи, равно как и их западные коллеги, столкнулись с проблемой трансляции этого опыта в область политической истории, которая, безусловно, нуждается в обновлении. Особенно явственно эта потребность ощущается в изучении истории империй.
Поиск “новой” политической истории – состояние вполне нормальное для исторической науки. Традиционная история как раз и была “старой” политической историей государства, монархов и (придворных) элит, а частые волны исторического ревизионизма в XX веке являли собой попытки отхода от этой традиционной политической истории, которой сопутствовали событийность исторического нарратива, ориентация на “высокую” политику или жизнь господствующих классов, описание исторических процессов “взглядом сверху”. Вместе с тем нельзя не отметить, что политическая история, оказавшись под прессингом методологических инноваций социальной и культурной истории, а также левой политической мысли, меняла свои подходы, формы и содержание, оставаясь актуальной в мире, где государства составляют “основу наших свобод и несвобод”. Можно сказать, что очередная “новая политическая история” появлялась примерно каждые полвека. Действительно, если “Историю английской революции” Франсуа Гизо (6 томов, 1826–1856 гг.) и не называли “новой” политической историей, то только потому, что это была действительно совершенно новая, то есть первая, современная историческая работа этого жанра. Гизо одним из первых попытался вычленить пространство собственно “политического” из традиционно неразделяемого комплекса династически–институционально–хроникальной истории.
Первой “новой” политической историей называют американскую историографическую традицию 1890-х – 1910-х годов, связанную с именем Фредерика Джексона Тёрнера (Frederick Jackson Turner). Во многом ее новизна была связана с противопоставлением американской политической истории европейской традиции, отличавшейся совершенно иной системой партийной политики, с подчеркиванием влияния географического фактора на политическую систему (сама идея фронтира являлась совершенно новым политическим концептом) и вообще региональных особенностей, с обширным использованием статистического материала.
Следующая волна “новой политической истории” в США и Западной Европе пришлась на 1950-е – 1960-е годы. Собственно “политику” начали изучать при помощи современных статистических моделей и количественных методов исследования, будь то контент-анализ политической риторики или коэффициенты корреляции между факторами, влияющими на электорат. В то же время была предпринята попытка применить к осмыслению “политического” концепции и теории из смежных общественных наук. Для этой новой “новой политической истории” было характерно признание многогранности контактов и взаимопроникновения сфер политического и социального, что вело к исчезновению границы между “политической” и “культурной” историей. Под влиянием левого движения и протеста против традиционной политической истории, с одной стороны, и французской постструктуралисткой мысли – с другой, создавались истории “маргинализировнных” групп. Авторы этих историй обнаруживали проявления власти (политики) в самых разных локусах социальной жизни – в семье, в ежедневных практиках, в образовании, в отношениях между полами, расовыми и этническими группами и т.д. В рамках работ историков, опиравшихся на методологию Клиффорда Гиртца, размывалось пространство и “собственно политики” (politics proper), политический жест и ритуал оказывались важнее политического действия и политической машины.
В последние несколько лет намечается оформление самой последней, на сегодняшний день, “новой политической истории”, или “новой” политической истории с большой буквы “П”. Речь идет о реабилитации собственно политического компонента, растворившегося в работах предшествующих десятилетий в разнообразных социальных, экономических и даже демографических иерархиях и конфликтах. В 1998 г. на собрании Society for Historians of the Early American Republic группа американских историков сформулировала миссию нового поколения исследователей политической истории: обнаруживать и изучать политику во множественности ее проявлений и политических акторов везде – “на улицах, в почтовых отделениях, добровольных ассоциациях любых классов и рас…”^[1] Подход предшествующего периода поворачивается на 180 градусов, теперь политика в более узком и традиционном понимании реконструируется на основании изучения ее “эманаций” в смежных сферах общества, а не наоборот.
Таким образом, современные русисты могут выбирать из нескольких парадигм новой политической истории, с учетом произошедшего за последние тридцать лет и в изучении российской истории поворота в сторону антропологии и лингвистики, “нового литературного историцизма” и постструктурализма. Новую политическую историю в сегодняшнем гуманитарном контексте немыслимо представить без археологии аналитических категорий (в том числе таких идеологически нагруженных, как общество и культура) и рефлексии над самим исследовательским нарративом и его контекстуализацией в дискурсивных и идеологических контекстах; без анализа социальных и символических аспектов властных отношений; наконец, без коррекции социального и культурного структурализма посредством изучения вариативности и субъективности политических практик.
Воспринятый в этом контексте традиционный объект политической истории — государство — предстает как интересное поле для новаторской рефлексии. Политические изменения в современном мире, такие как миграции и глобализация, сложение супранационального Европейского Союза и распад многонациональных государств, Югославии и Советского Союза, независимо от представляемых ими противоположных векторов движения, ставят проблему абсолютности и релевантности понятий “национальное государство” и “национальный суверенитет”. В поисках альтернативных моделей концептуализации политического пространства государства исследователи обратили внимание на исторический опыт империи, которому обычно сопутствует региональная и этническая гетерогенность. На Западе концепция империи существенно дополняет традиционный национальный исторический нарратив. Она позволяет вписать опыт западных национальных государств в мировой контекст и релятивизировать общепринятое представление об их этнической гомогенности. В восточноевропейском контексте концепция империи находится под существенным влиянием таких событий, как распад Советского Союза и Югославии и реактуализация процессов нациестроительства и создания национальных государств. С одной стороны, история империи возникает как проекция, вызванная распадом многонациональных государств, существенно корректируя квази-национальную оптику предшествующей историографии, которая редуцировала историю империи к истории национального государства (доминантной национальности). С другой стороны, имперский исторический опыт отвергается, дискредитируется, дезинтегрируется или аппроприируется набирающими силу национальными историческими нарративами. Империя, таким образом, служит точкой отсчета в “политической истории” новых национальных государств, противоположным (а в оценочном плане и негативным) идеальным типом, противопоставленным нации и национальному государству.
Именно в восточноевропейском контексте наглядно видны политические импликации категорий империя и нация (при этом империя не есть категория самоописания, но категория, спроектированная из национального дискурса), которые по-разному определяют легитимность политических режимов, государственных границ и отношений между населением и территорией и, в конечном итоге, делигитимизируют многонациональные государства — не только имеющие этнофедеральную структуру, но и претендующие на централизм национального государства.
Планируя тематический номер журнала, посвященный политическому измерению процесса модернизации Российской империи и Советского Союза, мы ориентировались на эти самые общие контуры новой политической истории России и СССР, все еще не оформившейся в самостоятельную исследовательскую программу или историографическое течение. Поэтому темой номера стало именно “политическое пространство”, а не более общая (и потому неопределенная) “политика”. “Пространство” мы предлагаем воспринимать в географическом и геометрическом смысле, как территорию и как плоскость, пересекающуюся с плоскостями социальной, культурной, экономической. Соответственно, нас и авторов номера интересует историческая генеалогия происхождения различных политических пространств (как географических реалий и как исторических традиций государств и обществ), которые определялись и определяются дискурсивными практиками и историческим опытом империй и наций – политических феноменов par excellence.

Редакция Ab Imperio:

И. Герасимов
С. Глебов
А. Каплуновский
М. Могильнер
А. Семенов