В статье, публикуемой в рубрике “Методология и теория”, Марк Бейссингер указывает на два аспекта существования империи, почти равнозначных с точки зрения саморепрезентации этого феномена: заявка на имперский статус не менее важна, чем институциональный результат. Более того, в определенные эпохи такая заявка может иметь гораздо более глубокие последствия совершенно независимо от реальности результата.

“Империя сегодня – это заявка (claim), характерная для конкретной исторической эпохи – эпохи национализма. Использование этого термина в основном направлено на подрыв сложившейся системы отношений власти.”

Согласно Бейссингеру, языки самоописания империи – и описания (корректные или фантастические) некой политии как “империи” извне – имеют ключевое значение. Они позволяют обнаружить изменения в расстановке политических сил на внутренней арене, увидеть, как язык (само)репрезентации империй прошлого оказывает влияние на выстраивание образа и политики государств позднейшего периода; наконец, изучение языка самоописания империи позволяет увидеть, что граница между империей и другими формами государственности не является столь четкой и принципиальной, как представляется исследователям, стоящим на структуралистских позициях.
Согласно Бейссингеру, становление развернутого языка национализма внутри империи (как и признание некой политии “империей” в эпоху национальных государств) означает ее неминуемый крах. К аналогичному выводу, по сути, приходит и Мирослав Хрох в эссе, которым открывается этот номер. Хотя позиция Хроха диаметрально противоположна подходу Бейссингера (он рассматривает отношения империи и нации через призму национального движения, а не имперской ситуации), он также считает борьбу за язык квинтэссенцией борьбы за национальный суверенитет.

“В условиях определенных социальных отношений возникающее национальное движение не имеет альтернативы языковым требованиям, которые, разумеется, нельзя рассматривать как цельный блок. С социальной и социально-психологической точек зрения язык выполнял важную неязыковую функцию в процессе формирования современной нации.”

Перефразируя статьи этих исследователей, можно сказать, что нация выносит окончательную и безжалостную “резолюцию” по поводу ставших вдруг непоправимо устаревшими “заявок” империи, подчеркивает их нелегитимность и нежизнеспособность. Хотя Хрох эссенциализирует нацию, а подход Бейссингера ближе к конструктивистскому взгляду на феномен нации, оба они разделяют представление о реальности существования “национального языка” (в узко лингвистическом или широком семиотическом смысле), отдельного от языка “имперского”. Положение о том, что в некоторый момент в неком обществе возникает “национальный язык”, является самоочевидным фактом и отправной точкой в последующих построениях авторов рубрики “Методология и теория” – и именно этот тезис является главной проблемой, обсуждению которой посвящен этот номер журнала Ab Imperio. Развивая годовую тему “Языки самоописания империи и многонационального государства”, в номере 3/2005 редакторы предлагают авторам и читателям задуматься о том, каким образом происходит дифференциация “языка империи” и “языка нации”, предшествующая и сопровождающая социально-политическую дифференциацию гетерогенного имперского общества. В какой момент немецкий язык правящего класса империи Габсбургов становится национальным языком? Каким образом имперский патриотизм оказывается языком мобилизации на основе воображаемой культурной общности и скромное увлечение краеведением превращается в политически ангажированный инструмент? Можно ли вообще говорить о существовании самостоятельных отдельных “имперских” и “национальных” языков? Как провести грань между державной “российскостью” и национальной “русскостью” и как распознать границу между значением нации как принадлежности государству и нации как основы государства? Как объяснить сосуществование различных образов и описаний “русскости” и в чем причина того, что одни значения этой категории со временем фиксируются, а другие утрачиваются?
Наиболее раннее свидетельство процесса расслоения языков империи и нации можно обнаружить в наименее отрефлектированном языке образов и символов. Рубрика “История” открывается статьей Елены Вишленковой, посвященной поискам визуального языка выражения и осмысления “русскости” в конце XVIII – начале XIX вв. В наши дни неопределенность культурной ситуации после распада СССР и кризис привычных способов самоидентификации вновь делает визуальный язык наиболее адекватным способом самовыражения и описания социальной реальности. Этой проблеме посвящена публикуемая в рубрике “Новейшие мифологии” статья Елены Григорьевой, которая обратилась к анализу новейшего медиума – Интернета.
Одним из проявлений противостояния национального и имперского модусов описания общества является политика гомогенизации и унификации гетерогенного социального пространства. “Национальный” подход к этой политике предполагает формализацию и стандартизацию социальных категорий и распространение равных прав и обязанностей по отношению к признанным аналогичными социальным группам. Озабоченный, в первую очередь, сохранением внешнего контроля над самоорганизующимися сообществами, “имперский” подход проявляется скорее в разработке сложной системы взаимного “перевода” норм и статуса между параллельными социальными иерархиями. По крайней мере, такой вывод можно сделать из публикуемых исторических исследований Александра Каплуновского, Михаэля Кемпера и Саймона Рабиновича.
Третьим ракурсом, в котором анализируется процесс дифференциации языков самоописания империи и нации в этом номере AI, является индивидуальная биография – главный объект и инструмент познания истории как “науки о людях во времени”. Каким образом воспринимаются разлом между эпохами “империи” и “нации” или расщепление между “имперским” и “национальным” модусами восприятия реальности конкретным человеком? Биографии, проанализированные Лоури Коэн, Сергеем Глебовым и Уиллардом Сандерлендом в рубрике “История”, а также архивная публикация Аллы Зейде, раскрывающая множественность лояльностей и маркеров самоидентификации еврейского/российского/эмигрантского юриста и общественного деятеля А. А. Гольденвейзера, наглядно показывают, что в реальности дифференциация “национального” и “имперского” является довольно условной. В определенном смысле, этой же теме посвящена статья Елены Гаповой (рубрика “Политология и социология”), которая описывает и осмысливает современные процессы “национализации” и “денационализации” белорусского интеллектуального (политического – в смысле Бурдье) сообщества через призму споров о языке.
Как показывают материалы, публикуемые в номере, распространенное представление о существовании “имперского языка”, на смену которому вдруг – deus ex machina – является язык “национальный”, требует коррекции. Более точным было бы говорить о существовании имперского и национального модусов или регистров применения языка, специфика которых обнаруживается только в ситуации взаимодействия социальных акторов. При этом необходимо учитывать постепенную эволюцию семантики категорий социального и политического, которыми описывается реальность как в “имперской”, так и в “национальной” оптике. Это новое понимание проблемы языков самоописания империи и многонационального государства нашло отражение в программе журнала Ab Imperio на 2006 г., которая публикуется в этом номере.
Актуальность изучения империи сегодня является уже самоочевидной. Как показал VII конгресс Международного совета по центрально- и восточноевропейским исследованиям (ICCEES), прошедший в июле 2005 г. в Берлине и собравший несколько тысяч специалистов, мы становимся свидетелями “имперского поворота” в русистике. Публикуемые в рубрике “Азбука: исследования империи и национализма” размышления трех участников Берлинского конгресса посвящены обсуждению этой смены парадигм в изучении российской истории. Первоначальный взрыв интереса к “многонациональности” и “гетерогенности” сменился разработкой конкретных исследовательских направлений: границы и пограничья, имперские элиты, сравнительная история империй. Одновременно нарастает семантическая инфляция понятия “империя” и становится особенно необходимым критический анализ содержания, вкладываемого многочисленными представителями имперских исследований в это слово.
Мы надеемся, что публикуемые в этом номере материалы находятся в русле критического подхода Новой имперской истории, вскрывая важный аспект дихотомии “империя – нация”, которая является одновременно историческим феноменом и аналитическим конструктом. При этом анализ языков самоописания с особой наглядностью демонстрирует плодотворность диалога между условно-самостоятельными дисциплинами исследования империи и изучения национализма, когда в центре внимания исследователей оказывается момент эволюции исторических империй и трансформации семантики понятия “империя” под влиянием вызова национализма. Таким образом, этот номер логически подводит нас к завершающей теме 2005 года, которой будет посвящен следующий, четвертый, номер AI. В нем речь пойдет о финальном этапе столкновения “империи” и “нации”, или, иными словами, о жизни империи “после империи”: в виде “воображаемого” прошлого и актуализированных тропов прошлых языков самоописания.

Редакция Ab Imperio:
И. Герасимов
С. Глебов
A. Каплуновский
M. Могильнер
A. Семенов