Исследователи постоянно обращаются к вопросу о том, почему языковые требования занимали столь значительное место в различных национальных движениях. Почему в разных странах Европы группы образованных людей независимо друг от друга решили начать борьбу за литературные языки членов своей этнической группы? Разумеется, можно констатировать взаимосвязь этих явлений с кризисом старого режима, его системы ценностей и социального порядка, взаимосвязь, указывающую на начало модернизации, на секуляризацию мира идей, на рационализацию управления.
Из описанного кризиса развивается и необходимость в новой групповой солидарности как у тех, кто принадлежал к государственной нации, так и у образованных представителей различных этнических групп. Практиковавшаяся государственной нацией (иными словами, господствовавшей элитой полиэтничной империи) языковая гомогенизация рассматривалась членами недоминирующей этнической группы как политика, лишающая их возможности равноправного участия в обществе. Подобное отношение становилось взрывоопасным с распространением принципов гражданского равенства, предполагавших и равенство шансов и возможностей.
Простое наблюдение за развитием национальных движений в Европе в сравнительном контексте свидетельствует, что большинство национальных движений (но не все) в фазе агитации (фаза B) выдвигали ту или иную языковую программу. В некоторых случаях во главу угла ставились политические требования, как, например, в Норвегии, Греции, Польше или Ирландии. Иногда эти требования довольно быстро достигали центрального статуса в программах национальных движений, как это было в случае с Венгрией. Такие национальные движения, в отличие от движений большинства подчиненных этнических групп, представляли народности с полной социальной структурой, и, соответственно, главную роль в них играли господствующие элиты – дворянство, торговая буржуазия или высокопоставленные чиновники.
Разумеется, связь между наличием полной социальной структуры и выдвижением политических (включая языковые) требований нельзя автоматически интерпретировать как причинно-следственную. Соответственно, мы должны обратиться к следующей проблеме: почему сторонники национальных движений, представлявших этнические группы, не обладающие полнотой социальной структуры, тем не менее в течение фазы B подчеркивали приоритет языковой и культурной программы? Традиционное объяснение, сводящее все к влиянию Гердера или “романтизма”, не может нам помочь в ответе на этот вопрос.^[1]
Будем исходить из того, что в раннее Новое время существовала социальная дистанция, разрыв между теми, кто говорил на “высоких” литературных языках, и теми, кто говорил на диалектах, не принадлежавших к высоким языкам. Это языковое подчинение вовсе не вызывало неудовлетворенности, поскольку в феодальном обществе, когда неравенство людей предопределялось рождением, неравноправное положение народных диалектов воспринималось как данность и рассматривалось как часть социальной системы. Сначала, с постепенным ослаблением феодальной зависимости, распространяется представление о ценности человека вне зависимости от его социального происхождения, а затем и представления о равенстве людей. Следовательно, еще менее приемлемым становился взгляд, согласно которому члены негосподствующей этнической группы обладают меньшей ценностью лишь потому, что они не владеют государственным или элитным языком. Почему же реакцией подчиненных этнических групп не стало стремление к ассимиляции?
Социальное продвижение зависело не только от владения тем или иным языком. Даже овладевшие государственным языком проигрывали в соревновании за лучшие позиции в обществе, поскольку государственные элиты, к которым не принадлежали представители подчиненных этнических групп, по большей части заполняли вакансии за счет собственных ресурсов. Даже допуская, что социальная мобильность становилась доступной каждому, освоившему государственный язык, мы должны помнить, что путь к общей ассимиляции этнических групп не может быть представлен столь же “автоматически”. Полноценное владение государственным языком зависело не только от школьного образования, но и от индивидуальных языковых способностей, которые, разумеется, различались. Естественно, более благоприятной была ситуация тех индивидуумов, которые с детства жили в двуязычной атмосфере и которые выросли в образованных семьях. Меморандум чешских патриотов 1832 года отмечал, что чешские дети из народа, учившиеся в немецких школах, не знали как следует немецкого языка и совершенно не знали литературного, письменного чешского.
В тех этнических группах, где отсутствовали высшие классы и образованные элиты, патриоты происходили из низших слоев социума и обращались, разумеется, к этим слоям. Конечно, социальные слои подчиненных этнических групп не имели политического опыта и образования, во всяком случае, к периоду, когда разворачивается национальная агитация. Поэтому национальное сообщество необходимо было определить при помощи маркеров, понятных этим слоям общества. Основывавшаяся на категориях языка групповая интеграция была гораздо более понятна и доступна низшим слоям общества, нежели абстрактные политические понятия.
Чтобы придать ясность этим общим наблюдениям, обратимся к предыстории одного из самых успешных национальных движений, вызванного к жизни в начале XVIII века усилиями чешских патриотов. Какова же была языковая ситуация в Богемии в ранее новое время?
Со времени гуситов Богемия была двуязычной страной, в которой политически и культурно доминировал чешский язык, функционировавший как язык представительского органа – ландтага, светской культуры и важнейших конфессий. Уже в конце XV века на чешском языке печатались книги. Среди определенной (хотя статистически неизвестной) части населения городов, где функционировало одновременно несколько языков и существовали языковые границы, распространилось двуязычие, которое, впрочем, не затронуло немецко- и чешскоязычное население сельской местности. Существование двух отдельных языков в сельской местности и распространение двуязычия в некоторых городах сохранялось в Богемии и в последующие века. Поддерживавшееся религиозной традицией политическое доминирование чешского языка было нарушено двумя процессами: во-первых, успешным распространением лютеранской реформации среди прежде преимущественно католического немецкоязычного и бюргерского населения городов (а также знати); во-вторых, привлекательностью императорского двора в Праге при Рудольфе II, в особенности для иностранных, в основном немецкоязычных, иммигрантов. Решение богемского ландтага 1615 года, объявившее чешский язык единственно допустимым в политической жизни страны, следует понимать как реакцию на эти два процесса. Это решение было, прежде всего, сословной политической манифестацией, отражавшей сословные интересы. Только так мы можем объяснить, почему оно не вызвало протестов и почему среди руководителей сословного восстания 1618 года было так много представителей немецкоязычной знати. С другой стороны, именно в это время возникают две апологии чешского языка.
С разгромом сословного восстания радикально изменились не только религиозная и политическая ситуации, но и языковая. В “Новом земельном уложении” (Erneuerten Landesordung), подписанном Фердинандом II в 1627 году, католическая религия объявлялась единственным разрешенным вероисповеданием, сословное право ограничивалось, а господству чешского языка был положен конец. Официально новое уложение наделяло оба языка равными правами и требовало, чтобы все бюрократические и судебные процедуры велись на языках участников этих процедур. На практике же новое установление расчистило путь для господства немецкого языка. Этот процесс ярко проявился во второй половине XVII века. Его можно объяснить несколькими причинами: высшие сферы управления были более тесно связаны с Веной и потому все их дела велись не на чешском языке. В силу такого положения в управлении высшие государственные посты доставались тем, кто знал прежде всего (или только) немецкий язык. В основном это были иностранцы. Чешский язык стал “еретическим” табу, к которому относились с презрением. Преследования “повстанцев” и рекатолизация, сопровождавшаяся вытеснением из сферы управления протестантов, привели к тому, что среди обновленной знати стали преобладать иноземцы, естественно, не знавшие чешского языка. Старая чешскоязычная, то есть двуязычная, католическая знать – в основном, аристократы – все больше вовлекалась в орбиту венского двора и посредством этого германизировалась (зачастую обходным путем, предполагавшим принятие французского языка и культуры). Из городских слоев выходило все меньше светских ученых, их социальное восхождение сопровождалось по большей части двуязычием, а впоследствии и ассимиляцией. По сути, в городском обществе не существовало чешскоязычной интеллектуальной среды. Также и в габсбургской армии, вне зависимости от этнического происхождения ее солдат, господствовал немецкий язык командного состава.
Принцип двуязычия практиковался лишь в отдельных областях, прежде всего, при объявлении указов монарха, церковных объявлениях, и т. д. Кроме того, этот принцип сохранялся на низовых уровнях управления в чешскоязычных областях, например, на чешском происходили контакты властей с представителями крестьянских общин, в частности, на судебных процессах по вопросам собственности. Также он использовался во внутреннем управлении небольших чешских городков. Впрочем, подобная ситуация сохранялась лишь до вступления на престол Иосифа II, когда впервые указом немецкий язык был введен в качестве единственного языка администрации на всех уровнях.
Несмотря на централизацию управления, сохранялась нужда в чиновниках, владевших чешским языком, ведь они должны были уметь прочитать старые документы. Указ императрицы Марии Терезии от 1763 г. определял, что при назначении на чиновничьи должности в Богемии преимущество получали лица, владевшие обоими языками страны. Впрочем, это установление не имело значительных последствий, поскольку не было двуязычных кандидатов. В 1700 г. иезуит Иоханнес Миллер пришел к выводу, что чешский язык в Богемии – это язык крестьян, лишь треть городского населения говорила на этом языке, тогда как представители знати владели им только в единичных случаях.
Сокращение использования чешского языка хорошо иллюстрирует судьба единственной чешской газеты, “Прагер Постцайтунг” (Prager Postzeitung), издававшейся с 1719 по 1772 годы. В 1772 году издатели вынуждены были прекратить ее печатать, так как продалось всего 4 экземпляра, а подписчиков не набралось и пятидесяти. Напротив, немецкоязычные газеты переживали в это время период своего расцвета.
О постепенном сокращении использования чешского свидетельствует и динамика языковой границы в Богемии. Отступление чешского языка сильнее всего проявлялось в Западной Богемии и к северу от Праги. Но если в сельской местности речь шла о простой смене языка, в городах ситуация была более сложной. Ранее исключительно чешскоязычные городские бюргеры с течением времени становились двуязычными и зачастую без проблем воспринимали управление и администрацию на немецком языке.
Но все это вовсе не означает, что чешский язык в Богемии исчез. В политической сфере он сохранял лишь символическую функцию: ландтаг все еще открывался чешской формулой, церемониал коронации также содержал в себе несущественные элементы на чешском языке. Гораздо важнее была роль чешского языка в церковной жизни. Католическая церковь нуждалась в нем не только как в символе своей независимости от Вены, но прежде всего как в языке пастырской деятельности и религиозной печати. Об этом красноречиво говорит содержательная структура многочисленных публикаций на чешском языке:

• в начале XVIII века 75% изданий на чешском были религиозного содержания, 20% – развлекательного, 5% относились к народному образованию;

• в середине XVIII века лишь 54% изданий были религиозного содержания, тогда как 9% являлись развлекательными публикациями и 11% были посвящены народному образованию;

• во второй половине XVIII века лишь 41% изданий был религиозным, а доля развлекательных и образовательных изданий выросла соответственно до 41 и 17 процентов.
Религия, народное образование и поэзия – таковы были основные формы литературы, и представляется очевидным, что эти формы давали мало возможностей для модернизации и интеллектуализации чешского языка.

Таким образом, в Богемии XVII-XVIII веков существовали два литературных языка, которые, тем не менее, удовлетворяли различные социальные потребности и, соответственно, обладали различным уровнем престижности, то есть не были равноценными. Вдобавок к этим двум языкам функционировали еще и два языка частной сферы (по терминологии Джошуа Фишмана – два “низких языка”), среди которых немецкий был представлен чрезвычайно гетерогенными диалектами. Именно на этих семейных языках происходила первичная социализация, тогда как доминирующий литературный немецкий служил в качестве “внешнего языка” вторичной социализации. Учитывая, что зависимые народные массы, как чешские, так и немецкие, обладали крайне ограниченными возможностями для вертикальной социальной мобильности, можно сказать, что богемское общество существовало в условиях диглоссии. Сферы использования двух литературных языков в социальном смысле практически не пересекались, а народные массы, говорившие на разных языках, вступали в контакт лишь в области языковой границы. Для чешскоязычного населения литературный немецкий был языком доминирования, то есть языком политически и экономически привилегированных слоев населения. Его воспринимали как спутника социального неравенства. Двуязычие появлялось лишь в исключительных случаях социальной мобильности, имевших место чрезвычайно редко. В ситуации диглоссии возможность того, что язык превратится в инструмент самоопределения и групповой идентификации, была ничтожной.
Естественно, мы не можем оставить без внимания группу, пользовавшуюся литературным чешским языком. Как же эти в основном двуязычные и образованные люди воспринимали упадок чешского? В социальном плане для XVIII века речь должна идти преимущественно о католическом духовенстве и членах монашеских орденов. Неудивительно, что Церковь придавала чешскому языку особенно почетное место: вместе с короной Святого Венцеслава и Прагой язык для Церкви превратился в квазинациональный оплот страны. Этот факт, разумеется, никак не подрывал господство немецкого языка. С другой стороны, в источниках мы находим свидетельства целого ряда конфликтов между представителями двух языковых групп в Церкви, или, точнее сказать, между чехами и не чехами.
Подобные конфликты были редки в светской жизни, куда иногда доносились отзвуки враждебности, обусловленной языковыми спорами на церковной почве. Так, уже при жизни первого поколения людей, переживших начало массированной контрреформации, в монастырях появились признаки этнически мотивированной напряженности. Если после 1620 г. из-за недостатка чешской молодежи католические ордена усиливались иностранцами (баварцами, вестфальцами, итальянцами, испанцами), то уже во второй половине XVII века бросаются в глаза случаи, когда местные братья настойчиво стремятся послужить на видных должностях. Генерал иезуитов Госвин Никель даже вынес определение по поводу патриотизма братьев в 1666 г.: Бог выше споров между государствами и нациями.
И хотя напряженность между братьями по этническому признаку должна была бы возникнуть прежде всего у католиков-пиаристов, доминиканцев и многих других, она выкристаллизовались именно среди иезуитов. В 1700 г. некий сегодня нам неизвестный иезуит направил жалобу генералу, в которой говорил, что чешских братьев удаляют с ответственных орденских должностей, а на их место назначают иноземцев, в основном немцев. В образовании чешский язык использовался все меньше. Иезуитский провинциал (региональный руководитель Ордена иезуитов. – Прим. перевод.) Богемии должен был занять некую позицию по этой жалобе, и он определился, взяв под защиту тех, против кого была направлена жалоба. По мнению провинциала, нельзя было говорить о чешской национальности (подразумевая Богемию), поскольку к таковой принадлежали и те, для кого родным был немецкий язык. А если брать в качестве критерия национальности язык, то станет ясно, что все члены ордена в Богемии говорят по-немецки и, таким образом, принадлежат к “богемской нации и немецкому языку” (Natione Bohemus, lingua Germanus). По поводу языка преподавания провинциал констатировал, что в Богемии семь коллегий с преобладанием чешского, пятнадцать немецких коллегий и две двуязычные. На взгляд провинциала, это вполне соответствовало тому, что две трети городского населения Богемии говорило по-немецки. Ведь знать также желала дать своим сыновьям образование по-немецки. В городах можно было проповедовать по-немецки, и лишь для проповеди в сельской местности требовались братья, говорящие по-чешски. Но, поскольку вышестоящие члены ордена практически не вступают в контакт с чешским простонародьем, не существует оснований, по которым не следует назначать на такие должности баварцев, швейцарцев или бельгийцев.
Как воспринимался упадок чешского языка самими чехами, реагировали ли они на него? Среди низших слоев мы практически не встречаем никакой реакции, что вполне нормально для ситуаций, когда крестьяне могли понимать своих пастырей. В условиях диглоссии, сопровождавшейся крепостным правом, по-другому и не могло быть. И все же небольшое число образованных людей чешского происхождения подвергало эту ситуацию критике. Почти все они были членами орденов, иезуитами или богемскими рыцарями креста. Самый известный из них – Богумил Балбин, иезуит, написавший апологию чешскому языку, которая, впрочем, была опубликована лишь спустя сто лет после его смерти. Были и такие, кто критически оценивал германизацию культурной жизни и пытался культивировать чешский язык. Антон Фрозин, бюргер из Пльзеня, являлся исключением, так как не был монахом. В 1700 году он предпринял долгое путешествие по Богемии, чтобы убедиться, что большинство жителей королевства говорит по-чешски. Как отмечал Фрозин, в основном это были простые люди в маленьких городках и деревнях, не учившие немецкий язык, поскольку он был им не нужен. И хотя недостатка в авторах, защищавших чешский язык, не было, их влияние оставалось маргинальным, поскольку не было публики, способной воспринять их критические мысли, даже если они и были опубликованы. Симптоматично, что с началом XVIII века подобная критика практически полностью сходит на нет.
Первая половина XVIII века представляется периодом самого глубокого упадка чешского литературного языка – за исключением пасторской деятельности в Церкви. Судьба вышеупомянутой “Прагер Постцайтунг” вполне показательна. Начиная с шестидесятых годов, мы наблюдаем большое количество разных процессов, напрямую или опосредовано сказавшихся на упадке чешского языка, как литературного, так и разговорного. Мы можем лишь вкратце коснуться этих изменений.
Школьная реформа Марии Терезии заменила латынь на немецкий язык в высшей школе, тогда как начальным школам было вменено преподавание на местных языках, где они могут в принципе стать языками обучения. Таким образом, язык семьи стал расцениваться как литературный язык. Определенную роль сыграла и “демократизация” высшего образования: университетские курсы стали открыты сыновьям чешскоязычного простонародья (разумеется, при условии определенного имущественного ценза). Реформы Марии Терезии, таким образом, открыли дверь для превращения ситуации диглоссии в ситуацию двуязычия.
Идеи и новшества Просвещения, пусть урезанные и контролируемые властями, все же нашли свой путь в Богемию. Этос просвещенного патриотизма дал образованным слоям новую секуляризированную мотивацию: забота о благе страны и проживающего в ней народа. Новое поколение ученых занялось исследованиями реалий этой страны – ее прошлого, культуры, народного языка, а также природных условий и географии. Новый просвещенный патриотизм рассматривал язык уже не как символический оплот нации, но как средство коммуникации (“объединения” народа), а также как отличительный признак данной страны. Характерный пример: некоторые представители нового патриотизма были выходцами из немецкоязычной среды городов (например, Добнер, Войгт), они специально выучили чешский язык, рассматривая как собственный национальный язык, как очевидный знак отличия их Родины от австрийских и других земель. Ученый, историк Геласий Добнер, немецкоязычный горожанин по происхождению, заявлял: чешский язык –“patriae lingua nostra, sermo domesticus”.
Реформы Марии Терезии, а в особенности Иосифа II, подготовили принципиальные изменения в правовой системе: любой подданный – будь то представитель привилегированных классов или простолюдин – имеет равные права перед законом. Это положение содержало представление о равенстве всех людей, всех подданных, граждан. Образованным выходцам из низшего сословия, ранее лишенного прав, унижения и насмешки по поводу их родного языка перестали казаться естественными и приемлемыми. Разумеется, будучи двуязычными, они располагали реальной альтернативой германизации. Но это не был единственно возможный путь: вторая альтернатива предполагала развитие чешского языка и его утверждение в светской жизни. Именно эта альтернатива оказалась жизнеспособной.
Первые шаги в данном направлении можно обнаружить в деятельности патриотов в последние десятилетия XVIII века. В этом смысле особенно примечательны апологии чешского языка. Они вдохновлялись “Апологией” Балбина, впервые напечатанной в 1775 году (и тут же запрещенной). Авторы новых апологий – генерал из знати, два университетских библиотекаря, чиновник, городской бюргер – говорили о долгой истории чешского языка, о красоте его звучания, грамматических преимуществах, богатстве словарного запаса, а также подчеркивали коммуникативную важность этого языка при общении властей с подданными, не владеющими немецким.
Апологии прежде всего ориентировались на знать и на образованные слои общества. Они указывали на политизацию языкового вопроса в Богемии. Сопротивление германизации, насаждаемой в годы правления императора Иосифа, в Богемии было далеко не таким сильным, как в Венгрии. Тем не менее, язык и история превратились в символ дворянской оппозиции императорским новшествам. Отсюда вырос земельный богемский патриотизм. Некоторые представители оппозиции из так называемой исторической знати нанимали своим детям чешских учителей и даже демонстративно обменивались между собой чешскими фразами. Однако эти факты принципиально не меняли немецкоязычный характер дворянского богемского патриотизма.
Иная и в историческом плане более важная политизация языка пришла снизу. Под влиянием просвещенного патриотизма среди определенной части образованных чехов, происходивших в основном из чешскоязычной городской среды, стала распространяться идея о необходимости образования народа при помощи родной речи. Иными словами, ставилась задача научить народ литературной форме родного языка.
Основанная в начале 1790-х гг. чешская газета смогла найти сотни подписчиков, параллельно резко возросло количество чешских журналов для народного чтения. Все это говорило о начале новой фазы национальной истории, которая с начала XIX века ознаменовалась агитацией в пользу нации, определявшейся через язык. Для проповедников этой новой идеи культурная и языковая программа имела первостепенное значение, хотя риторика ее обоснования резко отличалась от риторики первых чешских апологий. Наиболее значительный из новых авторов, Йожеф Юнгманн, в своей собственной апологии делал упор уже не на эстетические или исторические преимущества чешского и не на преимущества, которые его использование могло предоставить господствующим слоям населения. Напротив, главным в аргументации Юнгманна в пользу чешского было то, что именно через равноправие языков можно добиться равноправия граждан.
Языковая программа национального движения фазы агитации содержала в себе несколько уровней, вполне увязанных друг с другом. Чешский язык должен быть модернизирован и кодифицирован, он должен стать языком преподавания в школах. Через литературное творчество язык должен стать фундаментом независимой национальной культуры и науки. Наконец, чешский язык должен достичь равноправия с немецким в области управления и общественной жизни. Таким образом, национальная программа здесь вступала в область политическую.
На этапе, когда национальная агитация достигла значительных успехов, что в случае с Чехией проявилось в резкой активизации народных масс в революции 1848 года, началась политизация борьбы за язык. В процессе этой борьбы язык постепенно стал превращаться в особенный символ, в знак престижа, в инструмент реализации власти (что происходит при любой политизации). Язык стал выполнять социальную миссию, далеко превосходящую его собственно коммуникативные функции. Ни одна партия уже не могла себе позволить оставить без внимания языковые требования нации.
Даже когда чешское национальное движение завоевало определенные позиции в рамках Габсбургской монархии во второй половине XIX века, в стране возникла политизированная диглоссия, которая закрепила доминирующее положение государственного языка по отношению к новым конкурирующим языкам, в том числе – к чешскому. Теперь друг другу противостояли два укорененных в культуре и равноценных в языковом отношении языка, но чешский был лишен прав государственного. Массовое национальное движение рассматривало неравноправное положение чешского как социальное неравноправие и соответственным образом формулировало свои требования.
Между тем, среди немецкоязычных жителей многонациональной австрийской империи также формировалась национальная идентичность, определявшаяся языковой принадлежностью. Господствовавший немецкий государственный язык подвергся национализации и его влияние на политическую жизнь общества усилилось. Забота о стандартизации письменного языка и в том, и в другом случае служила политической борьбе с “внешним”, т.е. с немецким или чешским “врагом”, а также выполняла определенную функцию внутри национального сообщества. “Чистота” языка, владение правильными формами письменной речи определяли образ сознательного члена нации. Способность писать и говорить на “чистом” языке повышала престиж интеллектуалов и служила задачам дисциплинирования национального сообщества.
Идеологизация и политизация языка никогда не был уделом одних интеллектуалов. С успехом национальной агитации социальная структура становящейся нации достигла полноты (это произошло раньше у государственной нации, среди национальных движений социальная “комплектация” была достигнута позднее). Вместе с интеллектуалами в национализации языка участвовал экономический и преподавательский (Bildungsbürgertum) средний класс. Для этого нового сегмента общества языковая культура представляла фундаментально важный элемент самосознания, ведь она давала возможность подчеркнуть свое отличие от народных масс, не владевших письменным языком. Успешность попытки средних классов, как чешско-, так и немецкоязычных, приподняться над низами общества зависела от решения задачи по присвоению литературного языка. С этой точки зрения язык служил усилению не только национального, но и социального чувства принадлежности и групповой солидарности.
В гражданском обществе язык стал критерием равенства граждан-членов политического сообщества. При этом равенство не сводилось к лозунгу о равноправии всех языков. Предполагалось, что стандартизированный и интеллектуализированный письменный язык всех граждан – то есть всех тех, кто принадлежал к нации, – обеспечивает равную для всех возможность выражения. Возможность обучения литературному языку и его публичное использование стали рассматриваться как гражданское право. Но в конкретных условиях габсбургской монархии это было труднодостижимо. Престиж и положение немецкого государственного языка оставались более высокими, так что в глазах принадлежавших к чешской нации (а также немецкоязычных элит) язык был идеологизирован и политизирован. Это объясняет, почему уже после провозглашения независимости и политики, и простые граждане продолжали говорить о родном языке с повышенной эмоциональностью, ведь язык символизировал реальность нового государства и выражал идею независимости. Даже когда чешскому языку уже не угрожала ассимиляция, он сохранял тот эмоциональный потенциал, который ему придали первые патриоты. Память о временах языкового неравноправия, уходившая корнями в ранее новое время, поддерживала общность чувств и объединяла принадлежащих к нации людей.

* * *

Невозможно рассматривать роль языка в чешском национальном движении как результат волюнтаристской “случайной” деятельности интеллектуалов-романтиков. Скорее мы говорим о контексте, который формировался в процессе трансформации общества и его идей. Приоритет языковых требований был характерен для всех национальных движений чешского этноса с его неполной социальной структурой, начиная с XIX века. Взаимозависимость между полнотой социальной структуры и значением языковых требований не случайна. В условиях определенных социальных отношений возникающее национальное движение не имеет альтернативы языковым требованиям, которые, разумеется, нельзя рассматривать как цельный блок. С социальной и социально-психологической точек зрения язык выполнял важную неязыковую функцию в процессе формирования современной нации.
В случае с чешским языком было еще одно особенно благоприятное обстоятельство, способствовавшее успешной политизации языковой программы: наличие коллективной памяти о расцвете чешского языка до 1620 года. И это не была искусственно “сконструированная” картина прошлого: от “золотого века” остались литературные работы, которые не только вдохновляли национальную гордость и самосознание, но и служили основой для кодификации и модернизации чешского языка.