В недавно опубликованной статье, посвященной проблеме временных структур “основных исторических понятий”, Райнхарт Козеллек отмечает, что понятия-долгожители, переходящие из одной исторической эпохи в другую на протяжении столетий и даже тысячелетий (в качестве примера он использует аристотелеву “koinonia politike”/“civil society”), вобрали в себя целый ряд значений, которые, собственно, и образуют упомянутые временные структуры. Эти значения – временные слои – выполняют одновременно роль мостов к социальной и политической истории эпох и обществ, их породивших.^[1] Гносеологическое кредо Begriffsgeschichte – “истории образования, употребления и изменения понятий”,^[2] – сформулированное в свое время Козеллеком для инициированного им масштабного проекта по написанию “Исторического лексикона политико-социального языка в Германии”, строится на двух тезисах: первый из них гласит, что социальная и политическая история отражается и артикулируется в ключевых понятиях; а второй постулирует идею о том, что каждый из таких терминов имеет собственную историю, которую можно проследить во времени. Таким образом, Begriffsgeschichte исходит из конвергентности понятия и истории, учитывая одновременно как диахронную, так и синхронную перспективу.^[3]
С точки зрения этого направления, семантический анализ социополитического языка немыслим без обращения к “говорящим” группам и их интересам. Эта апелляция к истории производства смыслов посредством языка, хотя и является одной из поздних модификаций Begriffsgeschichte, принадлежит, тем не менее, к ее центральным характеристикам. Она сближает историю понятий с не менее плодотворным исследовательским направлением дискурс-анализа, не отрывающим, в отличие от классической постструктуралистской традиции,^[4] “тексты” (язык) от субъекта (автора и реципиента) и социокультурного контекста, а также подчеркивающим историческую обусловленность и динамику дискурсов и языкового поля в целом.^[5]
По сравнению с “гражданским обществом” история терминов “купеческий приказчик” и “торгово-промышленный служащий” покажется более скромной. Действительно, эти понятия не обладают таким разнообразием временных слоев и не связаны с таким количеством “говорящих групп” Старого и Нового Света. Однако расшифровка закодированных в них смыслов, как мне представляется, позволяет проникнуть в центральные сюжеты истории социальной культуры поздней Российской империи как гетерогенной и динамичной системы с гибкими и открытыми отношениями и множественными лояльностями, которые не обязательно выстраиваются в некую вертикальную иерархию или телеологическую последовательность, находясь в постоянном взаимодействии друг с другом.
Так, к примеру, официальный язык структурирования имперского общества оперировал вплоть до 1917 г. сословными категориями.^[6] Однако поиски сословий классического типа в России довольно скоро заведут пытливого исследователя в тупик, поскольку подавляющая часть “сословий” или “состояний” со времен петровских реформ представляла собой налоговые категории и институты (полу)государственного социального контроля и обеспечения или этнорелигиозные “гетто”, причем вертикальные и горизонтальные границы между ними оставались, как правило, прозрачными.^[7] В поздней империи мы обнаружим также современные профессии – например, врачей, агрономов, адвокатов, инженеров или профессоров.^[8] Действуя в различных социокультурных пространствах, представители этих профессиональных сообществ активировали различные сценарии социальной репрезентации с варьирующимся радиусом действия: в зависимости от ситуации они идентифицировали себя как профессионалы-специалисты, как “третий элемент” (“земцы”, земские служащие), как местное общество^[9] или как интеллигенция, хотя не всегда можно определить, о какой интеллигенции идет речь – “земской”, “разночинной”, “национальной”, “либеральной”, “народнической”, “рабочей”, или же имеются в виду образованные слои. В начале XX в. социал-демократы, кадеты и отдельные реформаторы из числа государственных сановников стали активно использовать для описания социальной структуры имперского общества категорию “класс”, параметры которой колебались в диапазоне между марксовским классом “в-себе-и-для-себя” и веберовским Berufsstand. Наконец, в поздней империи были различимы контуры “воображаемых сообществ” наций, хотя представление о нации или этнорелигиозном сообществе как дискурсивном конструкте применительно к рассматриваемому периоду можно смело зачислить в разряд анахронизмов. И чем шире угол и глубина обзора, тем большим, естественно, становится число актеров и групп; соответственно, возрастает комплексность ситуаций интеракции между ними, расширяется спектр групповых идентичностей, между которыми эти актеры постоянно могли или должны были выбирать;^[10] таким образом, все меньше нам становится известно о релевантности тех или иных социальных, этноконфессиональных и прочих маркеров. К числу таких маркеров принадлежали “приказчик” и “торгово-промышленный служащий”.
Уже с момента появления “купеческих приказчиков” в XVI в. эта группа занимала своеобразную социальную нишу: сохраняя связь с многочисленными родовыми сообществами (крестьянством и посадскими), они в то же время обладали не свойственными для последних автономией и мобильностью. В период с XVIII и до начала XX вв. приказчики (а затем торгово-промышленные служащие) неоднократно становились объектами проекций модернизаторских программ государственных и общественных социальных инженеров, пройдя путь от сословия через налоговую категорию до класса. Не обошла вниманием приказчика и художественная интеллигенция, метафоризировав его и включив в метатекст российской (русской) “культуры”. При этом, начиная со второй половины XIX в., в приказчичьей среде формировался не менее влиятельный и эффективный язык самоописания.
В статье будут рассмотрены самые верхние семантические слои терминов “купеческий приказчик” и “торгово-промышленный служащий”, относящиеся к концу XVIII – началу XX вв., которые предстоит контекстуализировать в хронологическом и социокультурном пространстве. В связи с этим необходимо будет ответить на вопросы: кто и когда идентифицировал себя или обозначал других как “приказчиков” или “торгово-промышленных служащих”, какой смысл вкладывался каждый раз “говорящими” группами и отдельными актерами в эти понятия? В качестве основных поставщиков информации мною привлекаются тексты, которые в классификации теории Begriffsgeschichte получили название “прагматических”, или “сиюминутных” (периодика, письма, меморандумы, доклады etc.), и “нормативных” (лексиконы, энциклопедии и справочники, законодательные акты),^[11] а также разнообразные манифестационные формы “языка” групповых социальных практик и жестов. Выбранные четыре референтных поля терминов “приказчик” и/или “торгово-промышленный служащий” условно обозначаются как “архаический”, “модернизирующий”, “самоописательный” и “политизирующий”.
Предваряя семантический анализ, следует сделать оговорку, что речь идет не столько о генеалогии и эволюции некоего ключевого значения терминов “приказчик” и “торгово-промышленный служащий”, сколько о семантических разрывах, разночтениях и пересечениях – иными словами, о синхронных и диахронных семантических пластах языков (само)описания имперского общества.

ЯЗЫКИ (САМО)ОПИСАНИЯ ИМПЕРСКОГО СОЦИУМА

“Приказчикомъ посадницимъ Васильевымъ… не вступатись ни во что жъ монастырское…”
(Новгородская грамота, XIV-XV в.)^[12]

“Будет котораго руского купетцкого человека приказщик … сворует хозяйских товаров каких ни есть … и за то их воровство хозяйских товаров на великого государя не имать и в пеню того хозяевам не ставить…”
(Новоторговый устав, 1667 г.)^[13]

“Что мне приказчик – я и сам указчик”
“Один прикащик – грош в ящик, пятак за сапог”
(Русские пословицы)^[14]

“Он не нравился ей; наружность у него была приказчицкая, сам он был неинтересен…”
(А. П. Чехов “Три года”)^[15]

“Приказчики принадлежат к великой семье российского пролетариата, и их представители должны действовать так, как действует сознательный авангард рабочего класса”
(Из обращения московского комитета РСДРП)^[16]

“Приказчики – особый общественный класс, со своими особыми интересами”
(Г. Ф. Шершеневич)^[17]

“…рабочие приказчики класса капиталистов…”
(В. И. Ленин)^[18]

“Приказчик” – продавец ларька в колонии
(Блатной жаргон)^[19]

Архаические пласты

В конце XVI – первой половине XVII в. “приказчиками” стали именоваться купеческие “люди”, или “работники”. Предположительно, поначалу это терминологическое нововведение и институт получили распространение у торговцев, входивших в государственные корпорации Гостиной и Суконной сотен и выполнявших ответственные поручения казны по податному обложению и сбору податей с посадского населения, а также по продаже казенных товаров. Некоторые “гости” владели селами и крепостными, из числа которых ими нередко назначались приказчики.^[20] Так же, как и “купцы”, социальная категория “купеческих приказчиков” находилась в XVII в. в стадии формирования – известно, что в Московской Руси торговали представители всех слоев населения, вследствие чего понятие “купец” вплоть до начала XVIII в. не имело четких социальных координат. Не исключено поэтому, что термин “приказчик” и сам институт приказчиков перекочевали к гостям и посадским купцам-торговцам из вотчинных и поместных хозяйств, владельцы которых “промышляли торговлей” и поручали управление своими имениями и промыслами (крепостным) приказчикам.^[21] Одно из первых известных на сегодня официальных упоминаний купеческих приказчиков содержится в Новоторговом уставе 1667 г.:

“Будет котораго руского купетцкого человека приказщик или человек сворует хозяйских товаров каких ни есть, в таможне на Москве и в городех не явит, или каким заповедным товаром учнет торговать без хозяйского ведома, или в ином каком воровстве объявитца, и за то их воровство хозяйских товаров на великого государя не имать и в пеню того хозяевам не ставить, потому что многие прикащики и люди воруют своим умыслом, без хозяйского приказу, и хозяев животы проворовывают. И то их прикащицкое воровство их хозяином и сторонними людьми освидетельствовав, что оне воровством учинили, и за то бить кнутом нещадно и пеня взять с каких ни в коих городех с руских людей не имать против прежнего государева указу.”^[22]

В другой статье этого же устава говорится о приказчиках, состоящих на службе у иноземных купцов,^[23] что наряду с прочими случаями указывает на устоявшееся словоупотребление и семантические коннотации в отношении доверенных лиц, представляющих интересы и выполняющих торговые поручения своих хозяев-купцов.^[24]
Не вдаваясь во все детали значений и словоупотреблений, отметим здесь принцип посредничества, связанного с делегированием властных полномочий и ответственных поручений доверенным лицам, а также обозначение исполняемых ими функций как “службы”.

Моделируя современного приказчика

Начиная с Петра I, на протяжении всего XVIII в. одним из центральных объектов государственных программ социальной инженерии становится посадское население, социальный облик которого кроился и перекраивался до тех пор, пока он не приобрел номинального внешнего сходства с западноевропейскими образцами классических абсолютистских монархий Нового времени.^[25] Последние штрихи к портрету “регулярного” имперского горожанина были внесены, как известно, в 1770-1780-х гг. при императрице Екатерине II, чьи усилия по созданию в России некоего подобия troisième état достигли определенных успехов и сформировали социальные рамки, внутри или, скорее, на пересечении которых циркулировала жизнь горожан вплоть до александровских реформ второй половины XIX в.^[26] Сценарий просвещенного монарха, “философа на троне”, включал в себя, помимо прочего, “монологи”, в которых обосновывалась необходимость развития торговли и коммерции в городах империи.^[27] Причем реформаторские прожекты диктовались как прагматическими целями, так и задачами поддержания внешней привлекательности монархии, когда модернизированные на “европейский” манер сословия становились частью репрезентативной символики власти.^[28] Вместе с сословием купцов в сферу активной законодательной регламентации в XVIII веке попадают и купеческие приказчики, принадлежавшие в своей массе к посадским или крестьянам.^[29] В “Генеральной росписи всем в городах Российского государства обретающимся жителям”, входившей в петровский регламент Главного магистрата (1721), приказчики были причислены к разряду “торговых людей” наряду с самими купцами и членами их семей.^[30] Екатерининская “Жалованная грамота городам” (1785), ориентиром которой была стройная система городских сословий абсолютистских монархий Европы раннего Нового времени, полностью обходит эту категорию из-за ее фактической социальной гетерогенности. В результате купеческие приказчики заняли своеобразную социальную нишу, практически полностью выпав из лексикона официального языка структурирования имперского общества.^[31] Но спустя полтора десятилетия они возвращаются законодателями в состав сословий, а их “промысел” получает институциональное оформление: с 1799 г. по императорскому указу приказчикам и “лавочным сидельцам” полагалось записываться в специально учреждаемый для них цех – “для сохранения общественного доверия и безопасности в торговле обращающихся”.^[32] Цеховое устройство приказчиков просуществовало недолго и реально функционировало только в столицах и, предположительно, в некоторых портовых и губернских центрах.^[33] Тем не менее, павловский цеховой устав интересен, прежде всего тем, что в нем пропагандировался некий идеальный социальный тип купеческого приказчика и задавался определенный профессиональный ориентир.^[34]
Очередная ревизия сословий состоялась в 1820-е гг. “Дополнительное постановление об устройстве гильдий и торговли прочих состояний” (1824), известное больше как гильдейская реформа Канкрина,^[35] перекраивая структуры городских сословий, окончательно вывело приказчиков из стандартного реестра сословий и превратило их в налоговую категорию.^[36] Одновременно оно выстроило номенклатуру приказчичьих профессий, сохранившуюся с некоторыми изменениями до 1917 г. Согласно новой формуле, все лица, действовавшие от имени и по поручению купцов-хозяев и выполнявшие разнообразные вспомогательные управленческие и коммерческие функции в торговых и фабричных предприятиях, за исключением “купеческих артельщиков” и “работников”,^[37] синонимично обозначались “купеческими” или “торговыми” приказчиками и подразделялись на два класса:

“1 класс: главные приказчики, уполномоченные, поверенные (комиссионеры при оптовой торговле); агенты и комиссионеры иностранных фирм, исполняющие функции торговых посредников (commis-voyageurs); корабельные суперкарги; управляющие торгом, фабриками и заводами, главные фабричные и заводские мастера; управляющие любыми откупами и подрядами; письмоводители в конторах, кассиры; приказчики и сидельцы, управляющие магазинами и лавками, гостиницами и др. торговыми заведениями; агенты страховых обществ в столицах и губернских городах.
2 класс: приказчики, заведующие строительством и сбором доходов; помощники приказчиков 1 класса; конторщики; торговые ученики старше 16 лет (или 17 лет, с 1863 г.); агенты страховых обществ в уездных и заштатных городах, посадах, местечках и селах.”^[38]

Таким образом, в законодательных текстах термин “приказчик” уже в середине 1820-х гг. приобретает новое качество – он превращается в собирательное название для многочисленных профессиональных подгрупп наемных торгово-промышленных служащих в торговле и производстве и одновременно в категорию налогового права.^[39] Это обстоятельство отличало Россию, в частности, от Германии, где вплоть до 1890-х гг. в торговле и производстве употреблялись разносортные категории для обозначения (частичной) совокупности профессий наемного служебного персонала.^[40] В то же время нельзя не заметить, что при отсутствии герметических межсословных границ одной из фактических основ номенклатуры российских сословий, и в особенности податных, являлся принцип разделения труда между общественными группами: дворяне служат “пером и шпагой”, крестьяне сеют и пашут, купцы, мещане и ремесленники – торгуют, занимаются ремеслами и т.д. Поэтому, на мой взгляд, не будет ошибкой рассматривать приказчиков и после 1824 г. как своеобразную сословную прослойку между купечеством, с одной стороны, и крестьянством и мещанами, с другой. Однако, в отличие от прочих состояний, приказчицкое сословие не обладало социальными привилегиями и не несло повинности.
Сегодня уже не имеет смысла доказывать, что производство знания о субъекте в не меньшей степени является одновременно и производством самого субъекта, а также инструментом легитимации власти производителей над ним. Этот взгляд определил мой подход к изучению социологических конструкций “служащих” и новой социальной политики правительства, а также дискурсов либералов и социал-демократов, политизировавших в начале XX в. “приказчика” и “торгово-промышленного служащего”.^[41]
Начиная с 1870-х гг., в опросных листах местных переписей городского населения появляется вопрос о профессии. Статистики из числа активистов местных обществ и городского самоуправления, ориентируясь на рекомендации I Международного конгресса статистиков (Санкт-Петербург, 1872), включили его свои каталоги в качестве индикатора для определения la condition sociale.^[42] Согласно заключительной резолюции упомянутого конгресса, было решено разделять население на три категории: “население промысловое (промышленное и торговое), население, не имеющее промыслового заработка (соответствующее professions libérales, professional class), и население, не имеющее вообще личного заработка...”. В первой группе отдельным пунктом значился “служебный персонал” – “управляющие, бухгалтеры, директора, контролёры и проч. Aufsichts- und Rechnungspersonal, commis, employés)”.^[43] Так в протосоциологическом языке российской статистики уже в 1870-х гг. появляется категория “служащих”, сопоставимая, например, с Angestellte в немецкой профессиональной статистике рубежа веков. Первый специализированный опрос торгово-промышленных служащих осуществили члены Московского отделения Императорского русского технического общества (ИРТО) летом 1898 г. Разработанную членами ИРТО анкету получили правления приказчицких обществ 26 губернских городов европейской части России, в общей сложности было собрано более 3000 ответов, которые легли в основу брошюры члена ИРТО С. В. Листова, изданную в 1904 г.: “К вопросу о положении служащих в торговых заведениях”.^[44] Спустя десятилетие ИРТО провело новый опрос городских дум и коммерческих служащих, чтобы выяснить практику применения закона 15 ноября 1906 г., регулировавшего часы работы и отдыха в торговле.^[45] В начале XX в. одесский любитель-социолог Абрам Моисеевич Гудван провел серию опросов среди приказчиков Одессы, Москвы, Варшавы, Киева и Петербурга, результаты которых были опубликованы им в книгах “Жизнь и труд приказчиков”(1905)^[46] и “В царстве тьмы и эксплуатации” (1909).^[47] Эти книги сразу же превратились в бестселлеры. Их, наряду с упоминавшейся выше брошюрой Листова, цитировали на разных уровнях думские депутаты, правительственные чиновники, центральная и местная пресса, общественные деятели и, не в последнюю очередь, сами приказчики. Трудно переоценить роль этих текстов в политических и общественных дискуссиях начала века о статусе торгово-промышленных служащих, реформе условий их труда и социального страхования. В частности, результаты одесских обследований, свидетельствовавших о низком уровне жизни и тяжелых условиях труда коммерческих служащих черноморской метрополии, были представлены А. Гудваном в 1901 г. по поручению еврейской и русской приказчицких ассоциаций Одессы в Министерстве финансов и дали решающий толчок для подготовки реформ.^[48]
Сравнивая российскую ситуацию с кайзеровской Германией, где на разных общественных уровнях с конца XIX в. также развернулась широкая дискуссия о негосударственных служащих (Angestellte) и реформе социального страхования (так называемый Angestelltenversicherungsgesetzt, принят в 1911 г.),^[49] можно отметить полное отсутствие в России юридических диссертаций и дискуссий.^[50]
Роль муниципальной статистики, социологии и университетских юристов в описании и структурировании имперского общества до сих пор является малоисследованной темой.^[51] Случай приказчиков и торгово-промышленных служащих однозначно свидетельствует об активном участии социологов и статистиков в формировании модерных социальных категорий учета и классификации имперского общества. Причем по сравнению с сословной парадигмой XVIII-XIX вв.^[52] рациональность аргументов, приводившихся ими в пользу нового социального формата имперского социума, строилась на более современном, импортированном из Западной Европы знании, а формулировкой новых дискурсов уже c 1870-х гг. занимались не столько бюрократы, сколько специалисты-статистики и протосоциологи, принадлежавшие, как правило, к административным органам местного самоуправления и либеральной среде “местных обществ”.
И все же рефлексия над проблемами адекватного и научно выверенного структурирования социального пространства империи не оставалась уделом исключительно муниципальных статистиков. Несмотря на то, что государство утратило свои ведущие позиции социального инженера, в отдельных министерствах продолжалась работа над программами социальных реформ, в рамках которых созданное или благоприобретенное знание напрямую трансформировалось в практическую плоскость. Актуальное знание о социальной “реальности”, воспринятое бюрократией из источников внутри империи (муниципальная статистика, петиции приказчицких ассоциаций), а также импортированное из Европы, стало составной частью правительственной политики в социальной сфере, которая проводилась Министерством финансов (МФ) и Министерством торговли и промышленности (МТП).
В то время, как попытки МВД (основной задачей которого было охранение стабильности в империи) по реорганизации и даже полному упразднению так называемых городских сословий (купцов, ремесленников и мещан) в 1890-х гг. остались ожидаемо незавершенными,^[53] чиновники из состава прекрасно образованных сотрудников МФ и МТП^[54] начали реализовывать в начале XX в. масштабный проект по созданию в империи социально защищенного и привилегированного “класса” торгово-промышленных служащих, или “приказчичьего сословия” (понимаемого не как замкнутая корпорация равноправных индивидуумов, членом которой рождаются, а как профессиональная группа, напоминающая веберовскую концепцию Berufsstände,^[55] членом которой становятся). Мотором и рупором этой группы был товарищ (заместитель) министра финансов, а затем первый министр вновь образованного в 1905 г. МТП В. И. Тимирязев,^[56] принадлежавший к генерации либеральных профессионалов-бюрократов, которая посвятила себя делу экономического и социального обновления Российской империи.^[57] Работая в течение почти девяти лет коммерческим агентом МФ в Берлине, он изучал системы государственного страхования рабочих и служащих в Центральной Европе и лично осуществлял трансфер этого опыта в Россию. Стоит подчеркнуть, что Тимирязевым и его соратниками отслеживались не столько абстрактные образцы законодательных норм, сколько опыт государственного регулирования аналогичных, практически синхронно протекавших социальных процессов в центрально-европейских государствах – формирование идентичности и создание категории Angestellte или Neuer Mittelstand. При его активном участии были подготовлены и приняты изменения закона о промысловом налогообложении (1904), условий труда и найма коммерческих служащих (1906) и расширена сеть коммерческого образования. Однако решающим толчком к активизации усилий МФ по подготовке законопроекта о продолжительности рабочего дня и времени отдыха коммерческих служащих стала совместная петиция одесских русских и еврейских приказчиков, поданная в министерство в 1901 г., которую буквально в одночасье поддержало абсолютное большинство вспомогательных обществ приказчиков.^[58] Эта инициатива была подхвачена МФ и уже в 1902 г. по всей империи Биржевые комитеты, приказчицкие ассоциации, купеческие корпорации и городские думы приступили к обсуждению проекта нового закона. С этого момента дискуссия о торгово-промышленных служащих приобрела качественно новое звучание, а “приказчичий вопрос” стал неотъемлемой частью политического и общественного дискурсов, связанных с модернизацией Российской империи.
Старания Тимирязева и его преемников по “цивилизации”, заимствуя ключевой термин концепции Элиаса, торгово-промышленных служащих являлись, как отмечалось выше, составными частями амбициозной программы МФ и МТП по модернизации России через усиление ее экономического потенциала, для чего, как полагали реформаторы, требовались не только развитие налогового, торгового и промышленного права, но и прогрессивно мыслящие, образованные предприниматели и “европеизированные” специалисты-служащие. Тимирязев (в то время товарищ министра финансов) патетически озвучил новую идеологию, открывая 31 мая 1905 г. совещание МФ, на котором высокопоставленные чиновники имперских министерств, приказчики, “общественные деятели” и принципалы совместно обсуждали законопроект об обеспечении нормального отдыха служащих в торгово-промышленных заведениях:

“Как же не подумать в переживаемое нами время, когда сильнее бьется пульс добра и правды, об улучшении условий труда многочисленного класса служащих в торгово-промышленных предприятиях, от которых требуется весьма напряженный труд с приложением не только физических сил, но и знания торгового дела, умения обращаться с покупателями, известной представительности и многих других условий, придающих приказчичьему труду в большей или меньшей степени интеллигентный характер.
Обеспечение этому классу трудящихся людей правильного распределения рабочего дня, при котором им оставалось бы время для отдыха, для радостей семейной жизни, для удовлетворения духовно-нравственных потребностей, а малолетним и подросткам – для приобретения в школах необходимых знаний, представляется делом истинно гуманным, над которым нам стоит потрудиться.
Сделать это будет тем более своевременным, что в среду торгового люда, благодаря дружной работе Правительства, общественных учреждений и частных лиц, все более и более проникают блага специального образования во всех его многообразных видах, начиная с образцово поставленных коммерческих училищ и кончая скромными вечерними курсами. Быстро развивающееся у нас коммерческое образование поднимает культурный уровень торгового сословия, делает более интенсивной и плодотворной его работу и, ведя к смягчению и облагораживанию нравов, не может более уживаться с произволом в отношениях между хозяевами и приказчиками и с приниженным положением последних.”^[59]

Примечательно, что наряду с традиционными бюрократическими процедурами циркуляров-запросов МФ и МТП активно проводили статистические опросы и так называемые законодательные совещания с участием представителей профессий, “общественных деятелей” и предпринимателей, а также охотно сотрудничали с прессой, осознавая ее потенциал в деле формирования общественного мнения.^[60] Возрастающая численность и дифференциация таких квазиинституционализированных форм выработки и принятия ключевых политических решений являлись каналами и модусами опубличивания и либерализации политической сферы в России еще накануне Октябрьского манифеста и введения думской монархии. В целом, модернизация крупнейшей европейской континентальной империи, призванная сделать ее конкурентоспособной на рынке ведущих мировых держав, неизбежно шаг за шагом ставила самодержавие в зависимость от социальных “ресурсов”, вынуждая не только к перманентному поиску новых сценариев для легитимации собственных властных полномочий, но и к расширению числа и компетенций общественных групп, вовлекаемых в орбиту властных практик. Прецеденты кооперации самодержавия с представителями адресных групп подданных были известны и в XVIII, и во второй половине XIX в., особенно при проектировании крестьянской, земской и городской реформ. Качественно новым явлением на рубеже веков стало привлечение к участию в диалоге наряду с дворянскими и торгово-промышленными элитами новых профессиональных и – ориентируясь на официальный социальный реестр империи^[61] – маргинализированных слоев, таких как приказчики, учителя или земские служащие. Помимо того, совместными усилиями приказчиков, правительства и общественных деятелей была создана сеть городских, земских и частных (в том числе принадлежавших приказчицким обществам) коммерческих учебных заведений, которые перешли в 1896 г. в ведение МФ (после 1905 г. МТП) и являлись одним из парадных примеров, наглядно демонстрировавших успехи всех сторон-участниц проекта по (само)образованию и воспитанию нового типа торгово-промышленных служащих. За 15 лет количество этих заведений выросло с 8 (1896) до 395 (1911).^[62]

<img src=http://abimperio.net/pics/ak0501.jpg>

Рис. 1. Ученики коммерческого класса, 1905.^[63]

В реформаторских проектах МФ и МТП начала XX в. торгово-промышленным служащим отводилась еще одна роль, которая нашла отражение в языке налогового права и заслуживает отдельного упоминания. Несмотря на неоднократные инициативы МФ на рубеже веков и особенно в первое десятилетие XX в., российская налоговая система практически не знала прогрессивного подоходного налога вплоть до 1916 г. и функционировала на традиционалистских сословно-промысловых сборах, пожалуй, за одним исключением: 2 января 1906 г. было внесено изменение в “Положение о государственном промысловом налоге” (1898), согласно которому с приказчиков обоих классов, служащих в предприятиях, обязанных публичной отчетностью (товарищества, акционерные кампании и т.п.), с этого момента начал взиматься налог с жалованья в размере от 1 до 7%.^[64]
Таким образом, потенциал социопрофессиональных групп коммерческих и промышленных служащих в деле обновления империи признавался отдельными представителями и органами центральной власти как реальная альтернатива неоднократно доказавшему свою практическую действенность, но постепенно утрачивающему былую эффективность стабилизатору гетерогенного тела империи – сословиям-состояниям.^[65]
Как во вновь создаваемых статистико-социологических реестрах, так и в реформаторских проектах МФ и МТП приказчикам (торгово-промышленным служащим) неоднократно доверялись одни из ключевых экспериментальных ролей. Причем исполнение этих ролей не только требовало от актеров наличия определенного “мастерства”, но одновременно меняло их “актерский” социопрофессиональный облик.

ЯЗЫК САМООПИСАНИЯ

Боже всемогущий! С пламенной душой,
Падаю я, грешный, нищ перед тобой
И прошу великих милостей твоих
Для себя и братий множества моих.
Помоги нам, бедным, в трудовые дни,
От напрасной брани всех нас сохрани.
Размягчи хозяев черствые сердца
Сделай человеком русского купца, –
Пусть, спасая душу грешную свою,
Он, несчастный, вспомнит заповедь твою
Даст всем нас возможность в праздник видеть храм
И воскресный отдых установит нам^[66]

Говоря о языке самоописания торгово-промышленных служащих, необходимо учитывать специфику его носителей, а именно степень их образованности и, как следствие, формат используемого “языка”. При низком уровне грамотности и ограниченном количестве самоописательных текстов самовосприятие и саморепрезентация интересующей нас группы могут быть реконструированы в том числе и по характерным для нее хабитуальным типам и практикам, по создаваемым ее представителями социальным институтам. Такая ревизия методологических основ Begriffsgeschichte представляется вполне обоснованной и в целом не противоречащей одному из ее стрежневых принципов – признанию принципиальной амбивалентности связи между языком и социокультурным контекстом. В конечном счете, как ситуации и практики, в которых рождались и конкурировали новые социокультурные смыслы и языки идентичности, так и фиксировавшие их понятия и семантические пласты обладают одинаковой релевантностью для описания социальной ситуации имперского общества.
Служба в приказчиках считалась на протяжении всего XIX столетия престижным занятием и источником благосостояния, а также каналом вертикальной социальной мобильности из крестьянского или мещанского состояний в купеческое сословие. Об этом свидетельствуют не только биографии купцов и реплики самих приказчиков, но и упоминавшиеся выше социологические исследования торгово-промышленных служащих, проведенные А. Гудваном.^[67] Помимо этого, приказчицкая профессия играла роль своеобразного социального буфера для представителей купеческого сословия. Известным фактом социальной истории России является нестабильность купеческих династий.^[68] Менее известно, однако, что жизнь обанкротившихся купцов и купеческих сыновей, обнищавших после разделов отцовских капиталов и вследствие нехватки профессионального опыта и знаний или же из-за поворотов государственной налоговой политики, не обязательно заканчивалась социальной деградацией, занятием пресловутыми мещанскими промыслами и поденщиной. Нередко, как выясняется, вчерашние гильдейские купцы, возвращенные в “первобытное состояние”, как правило в мещанство, продолжали служить приказчиками и сидельцами у торговцев и фабрикантов – о чем, в частности, подробно рассказывают Н. А. Лейкин и Г. Т. Полилов (Северцев) в своих воспоминаниях.^[69] Довольно распространенной практикой уже с середины XVIII и тем более в первой половине XIX в. в обеих столицах и крупных торговых метрополиях была служба в приказчиках московских купцов 2-й и 3-й гильдий или, что встречалось чаще, выходцев из провинциальных купеческих корпораций у московских купцов 1-й гильдии.^[70]
Структурные изменения в организации торговли, промышленности, банковского дела и страхования^[71] приводят на рубеже XIX и XX вв. к трансформации профессионального, социального и культурного облика приказчика. Во-первых, выросло число приказчиков, которое достигло к 1900 г. миллионной цифры.^[72] Во-вторых, перманентное возникновение новых отраслей и подразделений в торговле и промышленности вело, с одной стороны, к дифференциации профессиональных функций торгово-промышленных служащих, а с другой – к их постепенной стандартизации и унификации. Как следствие повышалась межотраслевая мобильность приказчиков – диапазон рабочих мест писцов, счетоводов, конторщиков и бухгалтеров охватывал к началу XX в. сферы торговли и производства, банковского и страхового дела, а также земского и городского самоуправления, транспорта и государственного акцизного управления различными монополиями.^[73] В-третьих, к числу факторов, влиявших на рубеже веков на трансформацию профиля приказчика, относился, несомненно, приход в профессию женщин, которые оккупировали новообразовавшиеся ниши в торговле (например, в галантерейной и кондитерской). В-четвертых, переход в торговле и промышленности от традиционной формы семейных предприятий к товариществам, акционерным компаниям и расширение сети их филиалов в городах и регионах империи интенсифицировали процесс анонимизации труда приказчиков, ускорив разрыв патриархальной связи между принципалом и служащими. Радикально изменились профессиональный спектр, перспективы и структура карьеры. Если раньше их можно было сравнить с примитивной стремянкой, внизу которой стоял приказчик, а наверху – хозяин-купец, то к началу XX в. они напоминали многоэтажное здание с целой системой лестниц, большая часть которых вовсе не вела к верхним этажам, где служащий мог бы превратиться в самостоятельного предпринимателя. Наконец, в-пятых, можно отметить возникновение и расширение сети профессионального, коммерческого образования и сопровождавший ее дискурс профессиональной квалификации.
Результатом перечисленных изменений стал парадигматический сдвиг в осознании приказчиками своего социопрофессионального статуса. Из промежуточной инстанции на пути в купечество, даже несмотря на всю эфемерность этой социальной мечты в подавляющем большинстве случаев, приказчик постепенно превращается в самодостаточную, многопрофильную профессию и социопрофессиональную идентичность.
Одной из форм манифестаций этого процесса были вспомогательные общества приказчиков, число которых увеличилось за полтора десятилетия между 1886 и 1899 гг. вдвое – с 49 до 97.^[74] Хотя официальной статистики приказчицких ассоциаций в Российской империи не велось, можно предположить, что в первое десятилетие XX в. и особенно с либерализацией процедуры открытия и регистрации общественных союзов и собраний в 1905 г. число организаций служащих возросло минимум вдвое. В этот период в городах, где уже существовали вспомогательные общества приказчиков, возникают новые ассоциации, как это происходило, например, в Москве, Санкт-Петербурге, Одессе, Казани, Саратове и многих других губернских центрах. Одновременно ассоциации служащих начинают учреждаться в уездных городах и уездах.^[75]

<img src=http://abimperio.net/pics/ak0502.jpg>

Рис. 2. Дом Вспомогательного общества купеческих приказчиков в Москве на Маросейке в Козмодемьянском переулке, 1913 г.^[76]

Учредители Московского вспомогательного общества купеческих приказчиков в своем воззвании 1861 г. ссылались на следующие цели: “составление собственных средств, которые уменьшили бы или ограничили бы эксплуатацию приказчиков хозяевами…”.^[77]

<img src=http://abimperio.net/pics/ak0503.jpg>

Рис. 3. Основатели и члены правления московского Вспомогательного общества купеческих приказчиков, 1865 г. (сидят слева направо: М. Н. Гребнев, А. Г. Зарайский, П. М. Дуфнер (председатель), П. В. Осипов, И. А. Гогин; стоят слева направо: С. К. Басов, Н. И. Веневцев, Г. С. Герасимов и К. В. Копосов).^[78]

Надо отметить, что такая оппозиция в 1860-х гг. представляла скорее исключение, чем правило, поскольку вновь образованные вспомогательные общества приказчиков всецело зависели от пожертвований, а самое главное – от доброжелательного отношения купцов ко всему предприятию в целом.^[79] Но уже на рубеже веков ситуация изменилась настолько, что почетных членов приказчицких ассоциаций, то есть торговцев и промышленников (нередко вчерашних приказчиков и бывших собратьев по ремеслу и досугу), практически повсеместно стали лишать права голоса или вовсе исключать из состава обществ. Социопрофессиональная граница закреплялась одновременно и пространственно: если до начала XX в. основная масса торгово-промышленных служащих независимо от их семейного положения, возраста и положения в профессии проживала в домах своих хозяев-работодателей,^[80] то с этого момента они постепенно покидают хозяйские “клетки” и “тюрьмы” и перебираются по отдельности или группами в съемные квартиры и углы. Символический капитал образования и профессиональной подготовки (в отличие от профессионального опыта), воспринятый в штыки большинством представителей многочисленной старой и патриархально настроенной генерации купцов (не потому, что он приближал приказчиков к их уровню, а как раз в силу принципиального отсутствия такового у подавляющего числа “хозяев”), являлся еще одной границей, отделившей на рубеже веков служащих от принципалов.
Наиболее яркие манифестации процесса профессионального и социокультурного обособления торгово-промышленных служащих прослеживаются на уровне языковых практик в таких понятиях, как “служба по найму”, “наемный”, “частный служебный”, “коммерческий” или “торгово-промышленный труд”. Эти новые термины фигурируют с начала 1890-х гг. в названиях всероссийских съездов приказчиков и наименованиях вновь образованных или только что переименованных приказчицких ассоциаций. Параллельно в списках членов некоторых ассоциаций осуществлялась замена формулы “приказчик [у купца] ХY” на простое указание профессии – “приказчик”, “бухгалтер” и т. д. или же попросту стали указываться только имена и фамилии членов.
Несмотря на то, что основная масса ассоциаций торгово-промышленных служащих включала в свои названия термин “приказчик”, уже с последней трети XIX в. можно наблюдать постепенное закрепление этого термина за многочисленной группой младшего служебного персонала торговых предприятий, в то время как представители элитных и высокооплачиваемых профессий предпочитали называться “директорами”, “управляющими”, “агентами”, “кассирами”, “бухгалтерами” и т.д. Однако установившаяся к началу XX в. формула “торгово-промышленного служащего” перемешала карты по-новому. На практике в орбиту социабильности приказчиков и торгово-промышленных служащих с конца XIX в. все чаще вовлекались представители соседних с ними групп служащих на железных дорогах, отделений государственного банка, акцизных управлений и наемных служащих финансовых учреждений земского и городского самоуправлений (представителей упоминавшегося выше “третьего элемента”).^[81]

<img src=http://abimperio.net/pics/ak0504.jpg>

Рис. 4. Место службы 677 членов Вспомогательного общества приказчиков в Казани, 1913 г. (%%)^[82]

Характерно, что в начале века альянс всех перечисленных групп служащих функционировал под вывесками клубов “коммерческих служащих” или вспомогательных обществ “приказчиков”, а в отдельных случаях в стенах “Общества взаимной помощи служащих в коммерческих предприятиях и общественных учреждениях” (Тверь).^[83] Еще в 1896 г., на первом съезде представителей обществ приказчиков (Нижний Новгород), предложение сотрудника ссудо-сберегательной кассы служащих московского городского управления И. Ф. Горностаева о создании “по примеру” западноевропейских государств “сословия служащих” и объединении его членов в силу “общности профессий” в единых ассоциациях не нашло поддержки.^[84] Как полагали некоторые делегаты, ни приказчики, “ни правительство, ни государство” не могли создать отдельное сословие служащих, поскольку сословия “образуются историческим ходом развития тогда, когда есть достаточно к тому благоприятных условий, чего нет, очевидно, по отношению к служащим”.^[85] Однако уже спустя два года в проекте “Нормального устава общества взаимопомощи лиц торгово-промышленного труда”, составленном в 1898 г. по поручению нижегородского съезда правлением Московского вспомогательного общества купеческих приказчиков и представленном на обсуждение II-го всероссийского съезда торгово-промышленных служащих, предусматривался прием в общества “лиц обоего пола, служащих по найму в частных, общественных и казенных учреждениях (курсив мой. – А.К.), не опороченных по суду и не состоящих на степени рабочего”.^[86] Следует обратить здесь внимание и на само название устава – нормальный. Так с согласия и по инициативе десятков ассоциаций торгово-промышленных служащих формировались самовосприятие и профессиональный кодекс, регулировавшие самоорганизацию и социабильность приказчиков на всем пространстве империи. Эгалитарный принцип, заложенный в основу новой универсализирующей формулы приказчика или торгово-промышленного служащего, не оставался простой декларацией, о чем, в частности, свидетельствует фактический профессиональный состав членов ассоциаций служащих.^[87]

<img src=http://abimperio.net/pics/ak0505.jpg>

Рис. 5. Профессиональный состав 236 членов Общества взаимного вспоможения приказчиков г. Екатеринбурга, 1913 г. (%%)^[88]

<img src=http://abimperio.net/pics/ak0506.jpg>

Рис. 6. Профессиональный состав 677 членов Вспомогательного общества приказчиков в Казани, 1913 г. (%%)^[89]

Полное слияние коммерческих, промышленных, муниципальных и низших государственных служащих произошло уже при советской власти, в 1920-х гг., под флагом профсоюзов “совторгслужащих” (служащих в советских административных учреждениях и государственной торговле).^[90]
До начала XX в., несмотря на перманентное увеличение числа женщин-приказчиц в коммерческих предприятиях,^[91] общества торгово-промышленных служащих оставались уделом мужчин. На I всероссийском съезде торгово-промышленных служащих при обсуждении вопроса о допуске женщин в приказчицкие ассоциации раздавались голоса против участия женщин в обществах, поскольку они “всюду… вносят с собой раздор и несогласие”.^[92] Но в результате жаркой дискуссии сорока двумя голосами против четырех было принято решение отныне приветствовать и поощрять прием женщин в ассоциации торгово-промышленных служащих.^[93] Тем не менее, в списках членов большинства ассоциаций конца XIX в. лишь в редких случаях можно было встретить пару женских фамилий, причем, как правило, речь шла о сотрудницах общественных библиотек или учительницах коммерческих курсов, функционировавших при приказчицких ассоциациях. Ситуация постепенно начинает меняться в первое десятилетие XX в.: так, например, в образованное в 1905 г. одесское “Профессиональное общество конторщиков и бухгалтеров” входили 34 женщины (1910), а в списках членов казанского вспомогательного общества числились 8 приказчиц (1913).^[94] Появление женской формы термина “торгово-промышленный служащий” – “приказчица”, или все более частое использование таких неологизмов, как “женщина-служащая”, “продавщица”, “конторщица”, “кассирша” и др., отражали не только динамику структуры трудовой занятости в сфере коммерции, но и сдвиги в социопрофессиональной идентичности торгово-промышленных служащих. Можно констатировать парадигматический поворот в отношении к женщинам в сфере коммерции, которых начинают все чаще рассматривать как равноправных членов профессиональной группы.^[95]
На протяжении первого десятилетия XX в. – на фоне повсеместного роста национализмов в империи – в среде приказчиков постепенно преодолевается еще одна граница – этноконфессиональная. В Одессе, Риге, Лодзи, Ромне, Варшаве, Вильно, Николаеве, Екатеринославе, Полтаве, Петербурге и некоторых других полиэтнических городах Малороссии, Западного края и Царства Польского существовали раздельные общества христианских, еврейских и немецких приказчиков. Попыток их объединения в начале XX в. практически не предпринималось, что объясняется, прежде всего, сложившимися традициями, формами ассоциаций, солидными денежными капиталами и недвижимостью, которые обычно завещались благотворителями на определенные цели или учреждения. В случае обществ приказчиков-евреев решающую роль играл фактор их (не)формальной интеграции в еврейские общины даже несмотря на внешнее структурное обособление: они были и оставались составной частью и примером успешной эмансипации и модернизации дискриминированного еврейского населения в черте оседлости, и, будучи представительными учреждениями, они поднимали не только еврейских коммерческих служащих и их ассоциации, но и в целом еврейские общины на одну ступень с доминантными и привилегированными этническими и социальными (сословными) группами.^[96] Показательна (но не типична!) в рассматриваемом контексте история возникновения и деятельности одесского Общества взаимного вспомоществования приказчиков-евреев, отделившегося в 1862-1863 гг. от религиозной общины молитвенного дома “Поэле Эмуна” (причем стремление еврейских приказчиков к обособлению и строительству своей ассоциации на профессиональной основе привело к конфликту в общине).^[97] Элитарное по своему составу, это общество превратилось к концу XIX в. в неофициальный центр еврейской общины города. В качестве членов-соревнователей его опекали писатель Г. Богров, известные адвокаты Окс и Моргулис и другие именитые представители одесской еврейской общины. Открытая при обществе в 1874 г. библиотека служила не только подспорьем в деле самообразования и “цивилизации” самих приказчиков, но со временем выросла в третью по величине городскую библиотеку, а ее собрания еврейских книг “Хебраика” и “Иудаика” (открыто в честь двадцатипятилетнего юбилея общества) превратились в крупнейшие еврейские просветительские центры России, которые курировали такие известные идеологи еврейского автономизма и духовного сионизма, как Симон Дубнов и Ашер Гинцберг (Ахад-Хаам).^[98] Стремление приказчиков-евреев, с одной стороны, к интеграции в общеимперскую среду и сферу социабильности торгово-промышленных служащих, к эмансипации как внутри еврейской общины, так и в целом в имперском социуме, сопровождалось, с другой стороны, одновременным подчеркиванием этнокультурной особости.^[99]
Было бы, однако, ошибкой усматривать в национальных приказчицких обществах проявление этнической сегрегации и дискриминации. Русские, татарские, польские или еврейские приказчики нередко служили у торговцев других национальностей и сотрудничали в иных сферах, контактируя друг с другом в альтернативных публичных и социабильных пространствах.^[100] Как и в “женском вопросе”, первый всероссийский съезд торгово-промышленных служащих еще в 1896 г. рекомендовал снять скрытые или эксплицитные ограничения на прием в свои ассоциации представителей других национальностей и конфессий. Заметные изменения в этой сфере произошли в первом десятилетии XX в. Вновь организованные во время и после первой революции, сравнительно многочисленные общества “коммерческих” (или “торгово-промышленных”, “конторских”) служащих стали пространствами оживленной интеракции русских и нерусских приказчиков. “Профессиональное общество конторщиков и бухгалтеров в городе Одессе” и “Профессиональное общество служащих в мануфактурных и галантерейных магазинах города Одессы”, открытые в 1909 г., стремились к объединению конторщиков “без различия пола, религии и национальности”.^[101] Учрежденное на волне событий первой российской революции казанское “Общество коммерческих служащих” также указывало в своем уставе, изданном, что характерно, на русском и татарском языках, что прием членов осуществляется “без различия пола, национальности и вероисповедания”. Специальным параграфом устава этого общества предусматривалось исключение лиц, вносящих “вражду на почве религиозной и национальной нетерпимости”.^[102] “Общество взаимопомощи тифлисских приказчиков”, открытое в 1901 г., объединяло армянских, русских, еврейских и немецких приказчиков и обучало в своей торговой школе 60 учеников “различных национальностей и вероисповеданий”.^[103]
Парадигмальна в этом отношении история казанского “Вспомогательного общества приказчиков” (основано в 1866 г.). Несмотря на то, что в 1907 г. общее собрание членов отклонило пункт либерального проекта устава, по которому предлагалось принимать в ассоциацию лиц обоего пола, без учета национальных и конфессиональных различий, общество фактически открыло свои двери для представителей татарских коммерческих служащих.^[104] Число приказчиков-татар среди его членов выросло к 1915 г. до 31 (4%), они участвовали во всех органах ассоциативного самоуправления вплоть до ревизионной комиссии и Правления общества.^[105] Все это происходило на фоне изнурительного, оказавшего деструктивное воздействие на межэтническое взаимодействие в Казани, противостояния татарского и русского купечества, поддержанного представителями официального национализма из числа чиновников МВД (в том числе казанского губернатора), членов Государственного совета и Святейшего Синода.^[106]
В целом, можно говорить о том, что в начале XX в. “приказчик” постепенно утрачивает свойственный для второй половины XIX в. этноконфессиональный предикат, а сфера социабильности торгово-промышленных служащих становится пространством диалога представителей различных национальных и религиозных групп.
Наконец, о высокой степени саморефлексии на рубеже веков свидетельствуют попытки приказчиков и торгово-промышленных служащих описать социопрофессиональный и культурный быт своей группы в категориях социологии и статистики. Причем в решении этой задачи они прибегали, как правило, к помощи представителей либеральной общественности в регионах и столицах.^[107]

Политизируя приказчика: “торговый пролетарий” vs. “гражданин-приказчик”

В канун выборов в первую и особенно во вторую и третью Государственные думы приказчики и торгово-промышленные служащие попадают в поле зрения социалистических и кадетской партий. Активная “охота” либералов и социал-демократов за приказчицкими голосами в 1905-1907 гг. станет более понятной, если учесть, что по избирательному закону торгово-промышленные служащие, обладавшие промысловыми свидетельствами или имевшие квартирный ценз, получили право голоса. К тому же, организованные и локализованные в ассоциациях (пока еще) без четких политических предпочтений, они представляли идеальную и легко доступную группу избирателей, которую кадеты, социал-демократы и эсеры могли целенаправленно и в короткие сроки обратить в адептов своих политических программ и идеологий. По данным А. Е. Лосицкого, перед выборами в I Государственную Думу насчитывалось 232.609 приказчиков с правом голоса.^[108] Задача политического миссионерства облегчалась тем, что к первой революции приказчики уже выработали достаточно обширную программу требований по реформированию профессионального образования, условий труда (8 или 10-тичасовой рабочий день, введение письменных трудовых договоров и книжек, оплачиваемые отпуска и отпуска для женщин по уходу за новорожденными детьми и т.д.) и социального обеспечения (прежде всего, введение обязательного медицинского и пенсионного страхования с долевым участием работодателей),^[109] которая, с одной стороны, была поддержана МФ и МТП, а с другой – не противоречила политическим программам либералов и социал-демократов. Таким образом, приказчики и торгово-промышленные служащие могли выбирать между несколькими партиями.
Благодаря своим традиционным легальным связям с ассоциациями торгово-промышленных служащих на местах, активному участию в первых трех всероссийских съездах приказчиков и Союзе Союзов, а также в первой Думе, либеральные представители местных обществ, составившие костяк кадетской партии, имели поначалу заметное преимущество перед социал-демократами. Еще в программной статье первого номера кадетского журнала “Приказчик” А. Краевский критиковал социал-демократическую классовую парадигму применительно к приказчикам, подвергая сомнению правомочность восприятия их как “особого общественного класса, с обособленными интересами, на защиту которых они теперь так смело выступают…”. Краевский указывал на пестрый профессиональный и имущественный состав этого “общественного класса” и задавался вопросом: “Могут ли быть люди столь различного общественного положения соединяемы в одну социальную группу?” И отвечал, что в данном случае мы все же имеем дело не с самостоятельным классом, которому присущи особые классовые интересы, а с некой группой, чьи интересы интегрированы в желания “других общественных слоев”.^[110] Поэтому члены кадетской партии и особенно руководство московского городского комитета, имевшего наиболее тесные контакты с приказчиками, относили торгово-промышленных служащих к “широким демократическим кругам” и признавали в них “своих” традиционных избирателей.^[111] Однако это “само собой разумеющееся” восприятие приказчиков как полноценной общественной группы (как вспомогательного персонала коммерческих и промышленных предприятий), чьи интересы созвучны интересам демократической общественности, подверглось переоценке в ситуации тотальной радикализации Первой русской революции. В преддверии вторых думских выборов социально-политический статус приказчиков попытались переосмыслить как сами приказчики, так и политические партии, боровшиеся за их голоса.^[112] Между кадетами и социалистами развернулась жесткая конкурентная борьба, особенно в Петербурге и Москве, где плотность организаций торгово-промышленных служащих была максимальной. Здесь политические противники вели активную агитацию и ревностно отслеживали настроения избирателей в последние недели перед выборами:

<img src=http://abimperio.net/pics/ak0507.jpg>

Рис. 7. Распределение избирательных голосов 1907 московских приказчиков накануне выборов во II Государственную думу, по данным опроса московского союза торговых служащих “В единении – сила!”, ноябрь-декабрь 1906 г.^[113]

Перед выборами кадеты в спешном порядке организовали в составе московского отделения партии группу торгово-промышленных служащих, которую курировали такие лидеры партии, как Г. Ф. Шершеневич, Н. Н. Щепкин и П. Б. Струве. С начала декабря 1906 г. они наладили выпуск журнала “Приказчик”, посвященного “интересам торговых и коммерческих служащих”. Роль главных идеологов в приказчицком вопросе с этого момента перешла к кадетским деятелям Г. Ф. Шершеневичу и Н. Н. Щепкину. Их перу принадлежат основные программные тексты и либеральные законопроекты, в которых задавались социальные и политические характеристики торгово-промышленного служащего как представителя особого социального класса, либерально мыслящего гражданина, отвергающего революцию и приветствующего реформы:

“Некоторые социал-демократы стараются во что бы то ни стало внушить приказчикам. Что приказчики те же пролетарии. Едва ли в глубине души сами они верят этому… Приказчики – особый общественный класс, со своими особыми интересами. Приказчики – сила, пока они держатся сплоченно, как особый класс, который самостоятельно входит в соглашения с другими классами. Потеряв свою самостоятельность, слившись искусственно с рабочим пролетариатом, приказчичий класс должен будет поддерживать чужие интересы, оставляя позади свои.”^[114]

Фактически приказчицкий дискурс кадетов формулировался ad hoc как ответная реакция на социал-демократический проект опролетаривания приказчиков. Нельзя, правда, не заметить, что кадеты, позиционируя приказчиков как отдельный общественный класс, отказываются так или иначе от описания их особых “классовых” характеристик.
Однако некоторая двойственность отношения к приказчикам была свойственна и политическим оппонентам кадетов – социал-демократическим партиям, которые подчеркивали пролетарскую родословную торгово-промышленных служащих. В частности, меньшевики, ссылаясь на авторитетное для них мнение Карла Каутского,^[115] отождествляли приказчиков с пролетариатом, с той, правда, существенной оговоркой, что торгово-промышленные служащие являются заложниками ложного “мелкобуржуазного” сознания, которое должно смениться истинным пролетарским в процессе разрастания классовых антагонизмов, имманентных для капиталистического общества. В программных статьях первых двух номеров московского журнала “Жизнь приказчика” автор с характерным псевдонимом “Сёмыч” излагал взгляды революционеров на истинный характер труда и классовую принадлежность приказчиков, призывая их:

“…пора, наконец, приказчикам окончательно порвать с своими хозяевами и крикнуть во весь голом: Мы рабочие! Мы рабы капитала, так же как и те, которые работают на фабриках и заводах, как те, которые мучаются в фабричных казармах и подземных шахтах, несмотря на то, что нам приходится щеголять в чистом крахмальном белье, мы такие же рабы, как эти закопченные в дыму и покрытые пылью пролетарии!”^[116]

После неудачных попыток смены руководства вспомогательных обществ приказчиков и превращения их в “боевые профсоюзы” социал-демократы были вынуждены создавать легальные профсоюзы с подставными учредителями, бутафорскими (с точки зрения социалистов) реформистскими программами, уставами, регулярной структурой и деятельностью (кассы взаимопомощи и библиотеки), воспроизводившие модель традиционных вспомогательных обществ приказчиков.^[117] Однако за кулисами профсоюзов действовали нелегальные приказчицкие кружки во главе с профессиональными революционерами. В узком кругу, на частных квартирах или в чайных с “наиболее сознательными” приказчиками проводилась идеологическая работа и из них ковались боевые партийные кадры. Эта двухуровневая система отличала социал-демократов от кадетов, осуществлявших свою кооперацию с уже существующими и традиционно либерально ориентированными приказчицкими ассоциациями на легальной основе и публично агитировавших среди торгово-промышленных служащих за программу либеральных реформ. Поглощение поддерживавших кадетов обществ взаимопомощи приказчиков и торгово-промышленных служащих приказчицкими же социал-демократическими профсоюзами произошло только в 1917-1918 гг.^[118] До этого момента попытки экспроприации недвижимости и капиталов старых вспомогательных обществ оставались безрезультатными, и левые профсоюзы вели параллельное существование, нередко в параллельных (подпольных) мирах.^[119]
Авторы дискурса о пролетарии-приказчике совершили в начале XX в. семантическую революцию, введя в речевой оборот неологизмы “пролетарий прилавка” и “торгово-промышленный пролетариат”, однако пропагандируемый социал-демократами и эсерами дискурс и реальность отстояли в случае приказчиков далеко друг от друга. Идеология пролетарского происхождения приказчиков была привнесена – и это важный момент – в их среду извне и при успешной “инъекции” требовала, по свидетельству самих же социальных “хакеров”, определенного времени для усвоения:

“В Москве недавно сформировался союз служащих в торгово-промышленных предприятиях. Объединяя их на почве экономических интересов, мы постепенно дали им понять, что их борьба, как классовая, должна быть и в то же время и политической. Вначале мы не пугали публику страшными словами. Результатом такой тактики явилось полное принятие союзом нашей программы. Теперь в этом союзе за его двухнедельное существование насчитывается около трехсот человек.^[120]
Недавно сорганизовали союз приказчиков, с которым теперь и возимся, как с малым ребенком.”^[121]

Подкупающая простота аргументов социал-демократов (наемный труд равен пролетарской классовой принадлежности), доступных для понимания массы неискушенных в политических и социологических дебатах приказчиков, ставка на самую многочисленную, малообеспеченную и социально незащищенную группу магазинных и рыночных торговых служащих и затянувшиеся на годы реализация или издание законов об отдыхе и социальном обеспечении служащих и из-за бесконечных дебатов в согласительных комиссиях городских дум, министерствах, Госдуме и Госсовете – обеспечили им в перспективе победу над конкурентами. Заметное “полевение” всероссийских форумов торгово-промышленных служащих наблюдалось уже в 1905-1906 гг.: на III всероссийском съезде приказчиков в Москве (1906) депутат Госдумы меньшевик Исидоре Рамишвили горячо призывал собравшихся к классовой борьбе пролетариата с буржуазией, а немногочисленные представители вновь образованных меньшевиками профессиональных союзов коммерческих служащих требовали от делегатов съезда исполнения “Марсельезы”.^[122] На этом съезде была принята программа, напоминавшая программу-минимум РСДРП, что сильно обеспокоило либералов, МВД (но не чиновников МТП и МФ!) и часть либеральных активистов вспомогательных обществ приказчиков. Однако требования 8-ми часового рабочего дня, государственного медицинского и пенсионного страхования и др. отнюдь не всегда и не везде сигнализировали в тот момент о политической радикализации приказчиков.
Безвременье 1907-1911 гг. одинаково затронуло социал-демократов и кадетов. В это время останавливается издание практически всех партийных газет и журналов для приказчиков.^[123] Революционеры-активисты приказчицких профсоюзов были арестованы и находились в сибирской ссылке или скрывались в подполье, в то время как большинство левых профсоюзов было закрыто правительством. Проблемы кадетов заключались в структуре и статусе их политического объединения, которое не имело официальной регистрации как партия и с большими трудностями осуществляло свою деятельность в провинции. В период 1907-1914 гг. кадеты тщетно боролись за выживание местных отделений партии, за сохранение “базиса” и возможность партийной пропаганды за пределами Москвы и Петербурга,^[124] в то время как забота о сохранении либеральной традиции оставалась уделом активистов и части рядовых членов вспомогательных обществ приказчиков.
В канун выборов в IV Думу “приказчичий вопрос” снова стоял на повестке дня, и между партиями в очередной раз развернулась борьба за голоса торгово-промышленных служащих под уже известными лозунгами.^[125] Отличие новой ситуации заключалось в том, что партийная конкуренция не ограничивалась, как раньше, печатными прокламациями и агитацией внутри приказчицких ассоциаций. Левые партии легализовали свою деятельность после многолетнего перерыва и подполья, а их активисты возникли как официальные представители приказчицкой среды. Так, например, президиум IV всероссийского съезда торгово-промышленных служащих в Москве (1913) целиком состоял из лидеров кадетов и социалистов, а его председателем был избран трудовик А. Ф. Керенский,^[126] незадолго до этого вступивший в общество приказчиков г. Вольска.^[127] Делегаты съезда впервые разделились по партийным фракциям кадетов, “классовой борьбы” (большевики, меньшевики, бундовцы, эсеры) и беспартийных.^[128] В этот период политическое лидерство в приказчицкой среде постепенно переходит к социал-демократам и от меньшевиков к большевикам. О росте популярности последних свидетельствует, в частности, выдвижение В. И. Ленина петербургскими приказчиками в думские выборщики в 1912 году.^[129] Кроме того, в том же году большевиками основывается влиятельный печатный орган “Вестник Приказчика” (Петербург, 1912-1914), отпочковавшийся от “Правды”, где поначалу он существовал в виде отдела “Среди приказчиков”.^[130] Эта газета была единственным партийным органом, обладавшим, к тому же, всеми необходимыми атрибутами дешевого популярного издания, осуществлявшего эффективную политическую пропаганду среди торгово-промышленных служащих.
Бум профсоюзного строительства после февральской и особенно октябрьской революций,^[131] равно как и новые политические условия, способствовал окончательному утверждению пролетарской парадигмы в среде торгово-промышленных служащих. Массовый переход активистов и рядовых участников профессиональных организаций служащих накануне революций 1917 г. в социал-демократический лагерь обеспечили в перспективе их социальную адаптацию и интеграцию в советское общество, а Историческая комиссия профсоюза советских и торговых служащих^[132] создала универсальный метатекст культурной и коммуникативной памяти “пролетария прилавка”, который, начиная с 1917 г., практически безраздельно господствовал в (само)описательных нарративах “торговых и советских служащих”.^[133]

ПРИКАЗЧИЦКАЯ ПОЛИФОНИЯ (ВМЕСТО ЗАКЛЮЧЕНИЯ)

В заключении мне хотелось бы вернуться к сюжету, затрагивавшемуся в той или иной степени в предыдущих разделах. Речь идет о взаимосвязи и взаимообусловленности между отдельными языками (само)описания приказчиков и торгово-промышленных служащих. Как уже отмечалось в начале, несмотря на то, что рассмотренные нарративы формулировались и циркулировали в рамках самостоятельных “языков” описания имперского социального пространства или модусов самоописания конкретных групп в имперском социуме, эти языки вовсе не являлись изолированными лингвистическими пространствами. Их носители находились в постоянном взаимодействии друг с другом, и между ними имелось множество точек соприкосновения. Так, например, конвенции, выработанные и принятые приказчиками на первых двух всероссийских съездах в конце XIX в. послужили одной из основ правительственной политики в сфере социального обеспечения торгово-промышленных служащих. В свою очередь, пересмотр часов работы и отдыха служащих в коммерческих и промышленных предприятиях и последовавшие за ним думские дебаты о реформировании условий труда и введении обязательного социального страхования (в которых помимо служащих и правительственных чиновников принимали активное участие представители политических партий) дали импульс для новых дебатов о социальном статусе и идентичности торгово-промышленных служащих.
Одним из результатов этого взаимодействия стали новые терминологические конвенции. В начале XX в. терминологии, сформировавшейся в приказчицкой среде, а также в ходе разработки министерских проектов реформ и думских дебатов, законодатели попытались^[134] присвоить официальный статус стандартного обозначения для нефизического наемного труда в торговле и промышленности:

“…существующее ныне в законе выражение “приказчик” заменено более общим термином “торговый служащий”, которым должно признаваться всякое лицо, выполняющее по договору личного найма в торговом или промышленном предприятии поручения, вытекающие из осуществления этим предприятием торговых целей.^[135]
По мнению Комиссии, при определении круга лиц, на которых имеет быть распространенным будущий закон, нужно исходить из житейского понятия торгового служащего. Под торговым служащим разумеется лицо, помогающее хозяину в его торговой или промышленной деятельности и выполняющее для этого отдельные поручения хозяина либо заменяющее его. К торговым служащим, таким образом, относятся приказчики, управляющие, бухгалтеры, ученики и т.п. С другой стороны, служащие низшего разряда, исполняющие чисто физические и несложные работы или несложные поручения, как-то швейцары, разносчики, возчики, артельщики и т.п., не принадлежат к торговым служащим.”^[136]

Можно было бы продолжить семантический ряд и обратиться, например, к литературному дискурсу “приказчика”, в рамках которого происходила метафоризация фигуры приказчика^[137] по аналогии с такими литературными и интеллигентскими тропами, как “купец”, “буржуа”, “буржуазия” и “мещанство”, ассоциировавшимися со зловещими креатурами “пошлости” и “антикультуры”;^[138] или к “приказчичьим болезням”, выявлением и предупреждением которых занимались на рубеже веков медики из числа общественных деятелей.^[139] Но это, во-первых, сильно расширило бы рамки и без того объемной статьи, а во-вторых, как мне представляется, основная миссия этого tour d’horizont по исторической семантике терминов “приказчик” и “торгово-промышленный служащий” уже выполнена. Моей главной задачей было показать релевантность этих двух родовых понятий для описания истории социальной культуры поздней Российской империи, продемонстрировав на нескольких примерах динамическую взаимосвязь категорий языка социального (само)описания, семантических коннотаций и референтных полей с конкретными процессами, структурами и практиками многомерного социального и культурного пространства империи.