В недавно опубликованной статье, посвященной проблеме временных структур “основных исторических понятий”, Райнхарт Козеллек отмечает, что понятия-долгожители, переходящие из одной исторической эпохи в другую на протяжении столетий и даже тысячелетий (в качестве примера он использует аристотелеву “koinonia politike”/“civil society”), вобрали в себя целый ряд значений, которые, собственно, и образуют упомянутые временные структуры. Эти значения – временные слои – выполняют одновременно роль мостов к социальной и политической истории эпох и обществ, их породивших.^[1] Гносеологическое кредо Begriffsgeschichte – “истории образования, употребления и изменения понятий”,^[2] – сформулированное в свое время Козеллеком для инициированного им масштабного проекта по написанию “Исторического лексикона политико-социального языка в Германии”, строится на двух тезисах: первый из них гласит, что социальная и политическая история отражается и артикулируется в ключевых понятиях; а второй постулирует идею о том, что каждый из таких терминов имеет собственную историю, которую можно проследить во времени. Таким образом, Begriffsgeschichte исходит из конвергентности понятия и истории, учитывая одновременно как диахронную, так и синхронную перспективу.^[3]
С точки зрения этого направления, семантический анализ социополитического языка немыслим без обращения к “говорящим” группам и их интересам. Эта апелляция к истории производства смыслов посредством языка, хотя и является одной из поздних модификаций Begriffsgeschichte, принадлежит, тем не менее, к ее центральным характеристикам. Она сближает историю понятий с не менее плодотворным исследовательским направлением дискурс-анализа, не отрывающим, в отличие от классической постструктуралистской традиции,^[4] “тексты” (язык) от субъекта (автора и реципиента) и социокультурного контекста, а также подчеркивающим историческую обусловленность и динамику дискурсов и языкового поля в целом.^[5]
По сравнению с “гражданским обществом” история терминов “купеческий приказчик” и “торгово-промышленный служащий” покажется более скромной. Действительно, эти понятия не обладают таким разнообразием временных слоев и не связаны с таким количеством “говорящих групп” Старого и Нового Света. Однако расшифровка закодированных в них смыслов, как мне представляется, позволяет проникнуть в центральные сюжеты истории социальной культуры поздней Российской империи как гетерогенной и динамичной системы с гибкими и открытыми отношениями и множественными лояльностями, которые не обязательно выстраиваются в некую вертикальную иерархию или телеологическую последовательность, находясь в постоянном взаимодействии друг с другом.
Так, к примеру, официальный язык структурирования имперского общества оперировал вплоть до 1917 г. сословными категориями.^[6] Однако поиски сословий классического типа в России довольно скоро заведут пытливого исследователя в тупик, поскольку подавляющая часть “сословий” или “состояний” со времен петровских реформ представляла собой налоговые категории и институты (полу)государственного социального контроля и обеспечения или этнорелигиозные “гетто”, причем вертикальные и горизонтальные границы между ними оставались, как правило, прозрачными.^[7] В поздней империи мы обнаружим также современные профессии – например, врачей, агрономов, адвокатов, инженеров или профессоров.^[8] Действуя в различных социокультурных пространствах, представители этих профессиональных сообществ активировали различные сценарии социальной репрезентации с варьирующимся радиусом действия: в зависимости от ситуации они идентифицировали себя как профессионалы-специалисты, как “третий элемент” (“земцы”, земские служащие), как местное общество^[9] или как интеллигенция, хотя не всегда можно определить, о какой интеллигенции идет речь – “земской”, “разночинной”, “национальной”, “либеральной”, “народнической”, “рабочей”, или же имеются в виду образованные слои. В начале XX в. социал-демократы, кадеты и отдельные реформаторы из числа государственных сановников стали активно использовать для описания социальной структуры имперского общества категорию “класс”, параметры которой колебались в диапазоне между марксовским классом “в-себе-и-для-себя” и веберовским Berufsstand. Наконец, в поздней империи были различимы контуры “воображаемых сообществ” наций, хотя представление о нации или этнорелигиозном сообществе как дискурсивном конструкте применительно к рассматриваемому периоду можно смело зачислить в разряд анахронизмов. И чем шире угол и глубина обзора, тем большим, естественно, становится число актеров и групп; соответственно, возрастает комплексность ситуаций интеракции между ними, расширяется спектр групповых идентичностей, между которыми эти актеры постоянно могли или должны были выбирать;^[10] таким образом, все меньше нам становится известно о релевантности тех или иных социальных, этноконфессиональных и прочих маркеров. К числу таких маркеров принадлежали “приказчик” и “торгово-промышленный служащий”.
Уже с момента появления “купеческих приказчиков” в XVI в. эта группа занимала своеобразную социальную нишу: сохраняя связь с многочисленными родовыми сообществами (крестьянством и посадскими), они в то же время обладали не свойственными для последних автономией и мобильностью. В период с XVIII и до начала XX вв. приказчики (а затем торгово-промышленные служащие) неоднократно становились объектами проекций модернизаторских программ государственных и общественных социальных инженеров, пройдя путь от сословия через налоговую категорию до класса. Не обошла вниманием приказчика и художественная интеллигенция, метафоризировав его и включив в метатекст российской (русской) “культуры”. При этом, начиная со второй половины XIX в., в приказчичьей среде формировался не менее влиятельный и эффективный язык самоописания.
В статье будут рассмотрены самые верхние семантические слои терминов “купеческий приказчик” и “торгово-промышленный служащий”, относящиеся к концу XVIII – началу XX вв., которые предстоит контекстуализировать в хронологическом и социокультурном пространстве. В связи с этим необходимо будет ответить на вопросы: кто и когда идентифицировал себя или обозначал других как “приказчиков” или “торгово-промышленных служащих”, какой смысл вкладывался каждый раз “говорящими” группами и отдельными актерами в эти понятия? В качестве основных поставщиков информации мною привлекаются тексты, которые в классификации теории Begriffsgeschichte получили название “прагматических”, или “сиюминутных” (периодика, письма, меморандумы, доклады etc.), и “нормативных” (лексиконы, энциклопедии и справочники, законодательные акты),^[11] а также разнообразные манифестационные формы “языка” групповых социальных практик и жестов. Выбранные четыре референтных поля терминов “приказчик” и/или “торгово-промышленный служащий” условно обозначаются как “архаический”, “модернизирующий”, “самоописательный” и “политизирующий”.
Предваряя семантический анализ, следует сделать оговорку, что речь идет не столько о генеалогии и эволюции некоего ключевого значения терминов “приказчик” и “торгово-промышленный служащий”, сколько о семантических разрывах, разночтениях и пересечениях – иными словами, о синхронных и диахронных семантических пластах языков (само)описания имперского общества.

ЯЗЫКИ (САМО)ОПИСАНИЯ ИМПЕРСКОГО СОЦИУМА

“Приказчикомъ посадницимъ Васильевымъ… не вступатись ни во что жъ монастырское…”
(Новгородская грамота, XIV-XV в.)^[12]

“Будет котораго руского купетцкого человека приказщик … сворует хозяйских товаров каких ни есть … и за то их воровство хозяйских товаров на великого государя не имать и в пеню того хозяевам не ставить…”
(Новоторговый устав, 1667 г.)^[13]

“Что мне приказчик – я и сам указчик”
“Один прикащик – грош в ящик, пятак за сапог”
(Русские пословицы)^[14]

“Он не нравился ей; наружность у него была приказчицкая, сам он был неинтересен…”
(А. П. Чехов “Три года”)^[15]

“Приказчики принадлежат к великой семье российского пролетариата, и их представители должны действовать так, как действует сознательный авангард рабочего класса”
(Из обращения московского комитета РСДРП)^[16]

“Приказчики – особый общественный класс, со своими особыми интересами”
(Г. Ф. Шершеневич)^[17]

“…рабочие приказчики класса капиталистов…”
(В. И. Ленин)^[18]

“Приказчик” – продавец ларька в колонии
(Блатной жаргон)^[19]

Архаические пласты

В конце XVI – первой половине XVII в. “приказчиками” стали именоваться купеческие “люди”, или “работники”. Предположительно, поначалу это терминологическое нововведение и институт получили распространение у торговцев, входивших в государственные корпорации Гостиной и Суконной сотен и выполнявших ответственные поручения казны по податному обложению и сбору податей с посадского населения, а также по продаже казенных товаров. Некоторые “гости” владели селами и крепостными, из числа которых ими нередко назначались приказчики.^[20] Так же, как и “купцы”, социальная категория “купеческих приказчиков” находилась в XVII в. в стадии формирования – известно, что в Московской Руси торговали представители всех слоев населения, вследствие чего понятие “купец” вплоть до начала XVIII в. не имело четких социальных координат. Не исключено поэтому, что термин “приказчик” и сам институт приказчиков перекочевали к гостям и посадским купцам-торговцам из вотчинных и поместных хозяйств, владельцы которых “промышляли торговлей” и поручали управление своими имениями и промыслами (крепостным) приказчикам.^[21] Одно из первых известных на сегодня официальных упоминаний купеческих приказчиков содержится в Новоторговом уставе 1667 г.:

“Будет котораго руского купетцкого человека приказщик или человек сворует хозяйских товаров каких ни есть, в таможне на Москве и в городех не явит, или каким заповедным товаром учнет торговать без хозяйского ведома, или в ином каком воровстве объявитца, и за то их воровство хозяйских товаров на великого государя не имать и в пеню того хозяевам не ставить, потому что многие прикащики и люди воруют своим умыслом, без хозяйского приказу, и хозяев животы проворовывают. И то их прикащицкое воровство их хозяином и сторонними людьми освидетельствовав, что оне воровством учинили, и за то бить кнутом нещадно и пеня взять с каких ни в коих городех с руских людей не имать против прежнего государева указу.”^[22]

В другой статье этого же устава говорится о приказчиках, состоящих на службе у иноземных купцов,^[23] что наряду с прочими случаями указывает на устоявшееся словоупотребление и семантические коннотации в отношении доверенных лиц, представляющих интересы и выполняющих торговые поручения своих хозяев-купцов.^[24]
Не вдаваясь во все детали значений и словоупотреблений, отметим здесь принцип посредничества, связанного с делегированием властных полномочий и ответственных поручений доверенным лицам, а также обозначение исполняемых ими функций как “службы”.

Моделируя современного приказчика

Начиная с Петра I, на протяжении всего XVIII в. одним из центральных объектов государственных программ социальной инженерии становится посадское население, социальный облик которого кроился и перекраивался до тех пор, пока он не приобрел номинального внешнего сходства с западноевропейскими образцами классических абсолютистских монархий Нового времени.^[25] Последние штрихи к портрету “регулярного” имперского горожанина были внесены, как известно, в 1770-1780-х гг. при императрице Екатерине II, чьи усилия по созданию в России некоего подобия troisième état достигли определенных успехов и сформировали социальные рамки, внутри или, скорее, на пересечении которых циркулировала жизнь горожан вплоть до александровских реформ второй половины XIX в.^[26] Сценарий просвещенного монарха, “философа на троне”, включал в себя, помимо прочего, “монологи”, в которых обосновывалась необходимость развития торговли и коммерции в городах империи.^[27] Причем реформаторские прожекты диктовались как прагматическими целями, так и задачами поддержания внешней привлекательности монархии, когда модернизированные на “европейский” манер сословия становились частью репрезентативной символики власти.^[28] Вместе с сословием купцов в сферу активной законодательной регламентации в XVIII веке попадают и купеческие приказчики, принадлежавшие в своей массе к посадским или крестьянам.^[29] В “Генеральной росписи всем в городах Российского государства обретающимся жителям”, входившей в петровский регламент Главного магистрата (1721), приказчики были причислены к разряду “торговых людей” наряду с самими купцами и членами их семей.^[30] Екатерининская “Жалованная грамота городам” (1785), ориентиром которой была стройная система городских сословий абсолютистских монархий Европы раннего Нового времени, полностью обходит эту категорию из-за ее фактической социальной гетерогенности. В результате купеческие приказчики заняли своеобразную социальную нишу, практически полностью выпав из лексикона официального языка структурирования имперского общества.^[31] Но спустя полтора десятилетия они возвращаются законодателями в состав сословий, а их “промысел” получает институциональное оформление: с 1799 г. по императорскому указу приказчикам и “лавочным сидельцам” полагалось записываться в специально учреждаемый для них цех – “для сохранения общественного доверия и безопасности в торговле обращающихся”.^[32] Цеховое устройство приказчиков просуществовало недолго и реально функционировало только в столицах и, предположительно, в некоторых портовых и губернских центрах.^[33] Тем не менее, павловский цеховой устав интересен, прежде всего тем, что в нем пропагандировался некий идеальный социальный тип купеческого приказчика и задавался определенный профессиональный ориентир.^[34]
Очередная ревизия сословий состоялась в 1820-е гг. “Дополнительное постановление об устройстве гильдий и торговли прочих состояний” (1824), известное больше как гильдейская реформа Канкрина,^[35] перекраивая структуры городских сословий, окончательно вывело приказчиков из стандартного реестра сословий и превратило их в налоговую категорию.^[36] Одновременно оно выстроило номенклатуру приказчичьих профессий, сохранившуюся с некоторыми изменениями до 1917 г. Согласно новой формуле, все лица, действовавшие от имени и по поручению купцов-хозяев и выполнявшие разнообразные вспомогательные управленческие и коммерческие функции в торговых и фабричных предприятиях, за исключением “купеческих артельщиков” и “работников”,^[37] синонимично обозначались “купеческими” или “торговыми” приказчиками и подразделялись на два класса:

“1 класс: главные приказчики, уполномоченные, поверенные (комиссионеры при оптовой торговле); агенты и комиссионеры иностранных фирм, исполняющие функции торговых посредников (commis-voyageurs); корабельные суперкарги; управляющие торгом, фабриками и заводами, главные фабричные и заводские мастера; управляющие любыми откупами и подрядами; письмоводители в конторах, кассиры; приказчики и сидельцы, управляющие магазинами и лавками, гостиницами и др. торговыми заведениями; агенты страховых обществ в столицах и губернских городах.
2 класс: приказчики, заведующие строительством и сбором доходов; помощники приказчиков 1 класса; конторщики; торговые ученики старше 16 лет (или 17 лет, с 1863 г.); агенты страховых обществ в уездных и заштатных городах, посадах, местечках и селах.”^[38]

Таким образом, в законодательных текстах термин “приказчик” уже в середине 1820-х гг. приобретает новое качество – он превращается в собирательное название для многочисленных профессиональных подгрупп наемных торгово-промышленных служащих в торговле и производстве и одновременно в категорию налогового права.^[39] Это обстоятельство отличало Россию, в частности, от Германии, где вплоть до 1890-х гг. в торговле и производстве употреблялись разносортные категории для обозначения (частичной) совокупности профессий наемного служебного персонала.^[40] В то же время нельзя не заметить, что при отсутствии герметических межсословных границ одной из фактических основ номенклатуры российских сословий, и в особенности податных, являлся принцип разделения труда между общественными группами: дворяне служат “пером и шпагой”, крестьяне сеют и пашут, купцы, мещане и ремесленники – торгуют, занимаются ремеслами и т.д. Поэтому, на мой взгляд, не будет ошибкой рассматривать приказчиков и после 1824 г. как своеобразную сословную прослойку между купечеством, с одной стороны, и крестьянством и мещанами, с другой. Однако, в отличие от прочих состояний, приказчицкое сословие не обладало социальными привилегиями и не несло повинности.
Сегодня уже не имеет смысла доказывать, что производство знания о субъекте в не меньшей степени является одновременно и производством самого субъекта, а также инструментом легитимации власти производителей над ним. Этот взгляд определил мой подход к изучению социологических конструкций “служащих” и новой социальной политики правительства, а также дискурсов либералов и социал-демократов, политизировавших в начале XX в. “приказчика” и “торгово-промышленного служащего”.^[41]
Начиная с 1870-х гг., в опросных листах местных переписей городского населения появляется вопрос о профессии. Статистики из числа активистов местных обществ и городского самоуправления, ориентируясь на рекомендации I Международного конгресса статистиков (Санкт-Петербург, 1872), включили его свои каталоги в качестве индикатора для определения la condition sociale.^[42] Согласно заключительной резолюции упомянутого конгресса, было решено разделять население на три категории: “население промысловое (промышленное и торговое), население, не имеющее промыслового заработка (соответствующее professions libérales, professional class), и население, не имеющее вообще личного заработка...”. В первой группе отдельным пунктом значился “служебный персонал” – “управляющие, бухгалтеры, директора, контролёры и проч. Aufsichts- und Rechnungspersonal, commis, employés)”.^[43] Так в протосоциологическом языке российской статистики уже в 1870-х гг. появляется категория “служащих”, сопоставимая, например, с Angestellte в немецкой профессиональной статистике рубежа веков. Первый специализированный опрос торгово-промышленных служащих осуществили члены Московского отделения Императорского русского технического общества (ИРТО) летом 1898 г. Разработанную членами ИРТО анкету получили правления приказчицких обществ 26 губернских городов европейской части России, в общей сложности было собрано более 3000 ответов, которые легли в основу брошюры члена ИРТО С. В. Листова, изданную в 1904 г.: “К вопросу о положении служащих в торговых заведениях”.^[44] Спустя десятилетие ИРТО провело новый опрос городских дум и коммерческих служащих, чтобы выяснить практику применения закона 15 ноября 1906 г., регулировавшего часы работы и отдыха в торговле.^[45] В начале XX в. одесский любитель-социолог Абрам Моисеевич Гудван провел серию опросов среди приказчиков Одессы, Москвы, Варшавы, Киева и Петербурга, результаты которых были опубликованы им в книгах “Жизнь и труд приказчиков”(1905)^[46] и “В царстве тьмы и эксплуатации” (1909).^[47] Эти книги сразу же превратились в бестселлеры. Их, наряду с упоминавшейся выше брошюрой Листова, цитировали на разных уровнях думские депутаты, правительственные чиновники, центральная и местная пресса, общественные деятели и, не в последнюю очередь, сами приказчики. Трудно переоценить роль этих текстов в политических и общественных дискуссиях начала века о статусе торгово-промышленных служащих, реформе условий их труда и социального страхования. В частности, результаты одесских обследований, свидетельствовавших о низком уровне жизни и тяжелых условиях труда коммерческих служащих черноморской метрополии, были представлены А. Гудваном в 1901 г. по поручению еврейской и русской приказчицких ассоциаций Одессы в Министерстве финансов и дали решающий толчок для подготовки реформ.^[48]
Сравнивая российскую ситуацию с кайзеровской Германией, где на разных общественных уровнях с конца XIX в. также развернулась широкая дискуссия о негосударственных служащих (Angestellte) и реформе социального страхования (так называемый Angestelltenversicherungsgesetzt, принят в 1911 г.),^[49] можно отметить полное отсутствие в России юридических диссертаций и дискуссий.^[50]
Роль муниципальной статистики, социологии и университетских юристов в описании и структурировании имперского общества до сих пор является малоисследованной темой.^[51] Случай приказчиков и торгово-промышленных служащих однозначно свидетельствует об активном участии социологов и статистиков в формировании модерных социальных категорий учета и классификации имперского общества. Причем по сравнению с сословной парадигмой XVIII-XIX вв.^[52] рациональность аргументов, приводившихся ими в пользу нового социального формата имперского социума, строилась на более современном, импортированном из Западной Европы знании, а формулировкой новых дискурсов уже c 1870-х гг. занимались не столько бюрократы, сколько специалисты-статистики и протосоциологи, принадлежавшие, как правило, к административным органам местного самоуправления и либеральной среде “местных обществ”.
И все же рефлексия над проблемами адекватного и научно выверенного структурирования социального пространства империи не оставалась уделом исключительно муниципальных статистиков. Несмотря на то, что государство утратило свои ведущие позиции социального инженера, в отдельных министерствах продолжалась работа над программами социальных реформ, в рамках которых созданное или благоприобретенное знание напрямую трансформировалось в практическую плоскость. Актуальное знание о социальной “реальности”, воспринятое бюрократией из источников внутри империи (муниципальная статистика, петиции приказчицких ассоциаций), а также импортированное из Европы, стало составной частью правительственной политики в социальной сфере, которая проводилась Министерством финансов (МФ) и Министерством торговли и промышленности (МТП).
В то время, как попытки МВД (основной задачей которого было охранение стабильности в империи) по реорганизации и даже полному упразднению так называемых городских сословий (купцов, ремесленников и мещан) в 1890-х гг. остались ожидаемо незавершенными,^[53] чиновники из состава прекрасно образованных сотрудников МФ и МТП^[54] начали реализовывать в начале XX в. масштабный проект по созданию в империи социально защищенного и привилегированного “класса” торгово-промышленных служащих, или “приказчичьего сословия” (понимаемого не как замкнутая корпорация равноправных индивидуумов, членом которой рождаются, а как профессиональная группа, напоминающая веберовскую концепцию Berufsstände,^[55] членом которой становятся). Мотором и рупором этой группы был товарищ (заместитель) министра финансов, а затем первый министр вновь образованного в 1905 г. МТП В. И. Тимирязев,^[56] принадлежавший к генерации либеральных профессионалов-бюрократов, которая посвятила себя делу экономического и социального обновления Российской империи.^[57] Работая в течение почти девяти лет коммерческим агентом МФ в Берлине, он изучал системы государственного страхования рабочих и служащих в Центральной Европе и лично осуществлял трансфер этого опыта в Россию. Стоит подчеркнуть, что Тимирязевым и его соратниками отслеживались не столько абстрактные образцы законодательных норм, сколько опыт государственного регулирования аналогичных, практически синхронно протекавших социальных процессов в центрально-европейских государствах – формирование идентичности и создание категории Angestellte или Neuer Mittelstand. При его активном участии были подготовлены и приняты изменения закона о промысловом налогообложении (1904), условий труда и найма коммерческих служащих (1906) и расширена сеть коммерческого образования. Однако решающим толчком к активизации усилий МФ по подготовке законопроекта о продолжительности рабочего дня и времени отдыха коммерческих служащих стала совместная петиция одесских русских и еврейских приказчиков, поданная в министерство в 1901 г., которую буквально в одночасье поддержало абсолютное большинство вспомогательных обществ приказчиков.^[58] Эта инициатива была подхвачена МФ и уже в 1902 г. по всей империи Биржевые комитеты, приказчицкие ассоциации, купеческие корпорации и городские думы приступили к обсуждению проекта нового закона. С этого момента дискуссия о торгово-промышленных служащих приобрела качественно новое звучание, а “приказчичий вопрос” стал неотъемлемой частью политического и общественного дискурсов, связанных с модернизацией Российской империи.
Старания Тимирязева и его преемников по “цивилизации”, заимствуя ключевой термин концепции Элиаса, торгово-промышленных служащих являлись, как отмечалось выше, составными частями амбициозной программы МФ и МТП по модернизации России через усиление ее экономического потенциала, для чего, как полагали реформаторы, требовались не только развитие налогового, торгового и промышленного права, но и прогрессивно мыслящие, образованные предприниматели и “европеизированные” специалисты-служащие. Тимирязев (в то время товарищ министра финансов) патетически озвучил новую идеологию, открывая 31 мая 1905 г. совещание МФ, на котором высокопоставленные чиновники имперских министерств, приказчики, “общественные деятели” и принципалы совместно обсуждали законопроект об обеспечении нормального отдыха служащих в торгово-промышленных заведениях:

“Как же не подумать в переживаемое нами время, когда сильнее бьется пульс добра и правды, об улучшении условий труда многочисленного класса служащих в торгово-промышленных предприятиях, от которых требуется весьма напряженный труд с приложением не только физических сил, но и знания торгового дела, умения обращаться с покупателями, известной представительности и многих других условий, придающих приказчичьему труду в большей или меньшей степени интеллигентный характер.
Обеспечение этому классу трудящихся людей правильного распределения рабочего дня, при котором им оставалось бы время для отдыха, для радостей семейной жизни, для удовлетворения духовно-нравственных потребностей, а малолетним и подросткам – для приобретения в школах необходимых знаний, представляется делом истинно гуманным, над которым нам стоит потрудиться.
Сделать это будет тем более своевременным, что в среду торгового люда, благодаря дружной работе Правительства, общественных учреждений и частных лиц, все более и более проникают блага специального образования во всех его многообразных видах, начиная с образцово поставленных коммерческих училищ и кончая скромными вечерними курсами. Быстро развивающееся у нас коммерческое образование поднимает культурный уровень торгового сословия, делает более интенсивной и плодотворной его работу и, ведя к смягчению и облагораживанию нравов, не может более уживаться с произволом в отношениях между хозяевами и приказчиками и с приниженным положением последних.”^[59]

Примечательно, что наряду с традиционными бюрократическими процедурами циркуляров-запросов МФ и МТП активно проводили статистические опросы и так называемые законодательные совещания с участием представителей профессий, “общественных деятелей” и предпринимателей, а также охотно сотрудничали с прессой, осознавая ее потенциал в деле формирования общественного мнения.^[60] Возрастающая численность и дифференциация таких квазиинституционализированных форм выработки и принятия ключевых политических решений являлись каналами и модусами опубличивания и либерализации политической сферы в России еще накануне Октябрьского манифеста и введения думской монархии. В целом, модернизация крупнейшей европейской континентальной империи, призванная сделать ее конкурентоспособной на рынке ведущих мировых держав, неизбежно шаг за шагом ставила самодержавие в зависимость от социальных “ресурсов”, вынуждая не только к перманентному поиску новых сценариев для легитимации собственных властных полномочий, но и к расширению числа и компетенций общественных групп, вовлекаемых в орбиту властных практик. Прецеденты кооперации самодержавия с представителями адресных групп подданных были известны и в XVIII, и во второй половине XIX в., особенно при проектировании крестьянской, земской и городской реформ. Качественно новым явлением на рубеже веков стало привлечение к участию в диалоге наряду с дворянскими и торгово-промышленными элитами новых профессиональных и – ориентируясь на официальный социальный реестр империи^[61] – маргинализированных слоев, таких как приказчики, учителя или земские служащие. Помимо того, совместными усилиями приказчиков, правительства и общественных деятелей была создана сеть городских, земских и частных (в том числе принадлежавших приказчицким обществам) коммерческих учебных заведений, которые перешли в 1896 г. в ведение МФ (после 1905 г. МТП) и являлись одним из парадных примеров, наглядно демонстрировавших успехи всех сторон-участниц проекта по (само)образованию и воспитанию нового типа торгово-промышленных служащих. За 15 лет количество этих заведений выросло с 8 (1896) до 395 (1911).^[62]

<img src=http://abimperio.net/pics/ak0501.jpg>

Рис. 1. Ученики коммерческого класса, 1905.^[63]

В реформаторских проектах МФ и МТП начала XX в. торгово-промышленным служащим отводилась еще одна роль, которая нашла отражение в языке налогового права и заслуживает отдельного упоминания. Несмотря на неоднократные инициативы МФ на рубеже веков и особенно в первое десятилетие XX в., российская налоговая система практически не знала прогрессивного подоходного налога вплоть до 1916 г. и функционировала на традиционалистских сословно-промысловых сборах, пожалуй, за одним исключением: 2 января 1906 г. было внесено изменение в “Положение о государственном промысловом налоге” (1898), согласно которому с приказчиков обоих классов, служащих в предприятиях, обязанных публичной отчетностью (товарищества, акционерные кампании и т.п.), с этого момента начал взиматься налог с жалованья в размере от 1 до 7%.^[64]
Таким образом, потенциал социопрофессиональных групп коммерческих и промышленных служащих в деле обновления империи признавался отдельными представителями и органами центральной власти как реальная альтернатива неоднократно доказавшему свою практическую действенность, но постепенно утрачивающему былую эффективность стабилизатору гетерогенного тела империи – сословиям-состояниям.^[65]
Как во вновь создаваемых статистико-социологических реестрах, так и в реформаторских проектах МФ и МТП приказчикам (торгово-промышленным служащим) неоднократно доверялись одни из ключевых экспериментальных ролей. Причем исполнение этих ролей не только требовало от актеров наличия определенного “мастерства”, но одновременно меняло их “актерский” социопрофессиональный облик.