6 сентября 1979 года в газете “Новое русское слово” на первой странице в траурной рамке появилась информация о том, что четвертого сентября “в Нью-Йорке тихо скончался на 89 году жизни присяжный поверенный Алексей Александрович Гольденвейзер, о чем в глубоком горе сообщают племянницы и племянники покойного”. Из анонимной статьи на четвертой странице той же газеты неосведомленный читатель мог узнать, что А. А. Гольденвейзер родился в 1890 г. в Киеве, что отец его, Александр Соломонович, был известным киевским адвокатом, а его двоюродный брат – пианистом, который часто бывал в Ясной Поляне и играл для Льва Николаевича Толстого. За краткими данными энциклопедического характера в небольшой газетной колонке угадать неповторимость личности человека невозможно. Перечисление занятий, должностей, заслуг – пунктир в пространстве: окончил Киевский университет Святого Владимира, работал помощником присяжного поверенного у отца, читал курс лекций в этом же университете по общей теории права, в первые месяцы после февральской революции 1917 г. был членом Исполнительного комитета Общественных организаций, к которому в Киеве перешла власть после падения старого режима. В 1918 г. А. А. Гольденвейзер входил в Малую Раду – законодательный орган Украинской народной республики. Он был избран туда как один из представителей еврейского национального меньшинства. В 1921 г. эмигрировал, обосновался в Берлине, занимался защитой беженцев и был экспертом по беженским делам Нансеновского комитета при Лиге Наций. В 1937 г. переехал в США, “в издательстве Чехова” вышел его сборник статей под общим названием “В защиту права”. Был общественником, основал “Кружок русских юристов”. “Так сложилась судьба, – замечает автор заметки, – что основатель кружка был последним его членом, оставшимся в живых”. Еще: “Был одним из основателей Союза русских евреев в Нью-Йорке, который играл в пятидесятых годах большую роль в общественной жизни эмиграции”. И наконец кода: “Он был глубоко идейным, бескорыстным человеком, посвятившим свою жизнь служению Праву и людям”.
Посылая в 1952 г. М. А. Алданову свою книгу, Гольденвейзер писал: “Книге предпослано предисловие за подписью издательства, в котором даны некоторые материалы для моего некролога”.^[1] Материал для изложенной выше заметки ее автор действительно позаимствовал даже не из предисловия издательства, а из коротенького текста на форзаце книги. Слегка расцветив его необязательными сообщениями (например, о дружбе известного двоюродного брата с Толстым), автор почти буквально последовал совету Гольденвейзера. Эти, казалось бы, мелкие фактические сообщения из статьи-некролога и из истории ее написания вводят нас в сложный мир самоощущения людей послереволюционной эмиграции в послевоенное время и, в частности, той группы людей, к которой принадлежал Гольденвейзер, – профессионального адвокатского сословия. Если война практически уничтожила русскую эмиграцию физически, начало пятидесятых годов сыграло, судя по письмам самих эмигрантов, роль могильщика, выметающего кости с кладбища. Ощущение небытия, вообще свойственное эмиграции, особенно политической, каковой и была первая эмиграционная волна, стало физически наглядным, когда появились многочисленные эмигранты второй, т.е. послевоенной, волны. Писавший некролог сознавал это, поэтому точно выделил именно 1950-е как годы наибольшей активности в деятельности Союза русских евреев. Прибывавшие в это время большие эмиграционные группы из лагерей Ди Пи (displaced person – вынужденный переселенец) для “первой волны” были вестниками конца того исторического периода, который эту “волну” создал и который она олицетворяла.
Именно ощущение конца подвигло Гольденвейзера написать о редакционной статье как о собственном некрологе. Подобное ощущение было присуще многим людям его поколения и окружения. Так, Е. А. Фальковский составил свой некролог в конце 1940-х гг., а Б. Л. Гершун в 1950 г. с невероятной энергией начал заниматься созданием “Мемориала” юристов-эмигрантов. Делалось это не для самоукрашения, не для фиксации собственного образа для других поколений, а как индивидуальное и в то же время коллективное (само)подведение итогов. Поэтому в издательской статье к сборнику Гольденвейзера нет речи о его общественной деятельности,^[2] поэтому создающий “Мемориал” Гершун считал важным отразить не достижения и конкретные дела, а “просто” зафиксировать факт бытия “адвокатуры в изгнании”, продолжавшей свою, пусть даже обделенную, жизнь “после России”. С новой эмиграцией у первой “волны” не было взаимопонимания, более того, новая эмиграция не была лишена этнических пристрастий. Она несла с собой отрицание опыта старой. На этом фоне работу по фиксации и структурированию собственного опыта можно уподобить возведению плотины, способной спасти от наводнения, строительству здания бытия перед возникшей чернотой небытия.
Гольденвейзер был последним оставшимся в живых членом “Кружка русских юристов”, последним другом и душеприказчиком всех своих друзей, умерших задолго до него. Для всех из них он успел написать некрологи,^[3] исполнив таким образом свой долг и выполнив данное друзьям обещание. Уход из жизни, никогда не бывающий легким делом, в данном случае отягощался тем, что совершался после жизни, прошедшей, так сказать, на чужой стороне. Она длилась с 1921 года по 1979, больше полувека...

* * *

…Эмиграция может рассматриваться как особенно изощренная техника психоанализа. Любая эмиграция, включая вынужденное изгнание, заставляет человека мобилизовать все имеющиеся у него ресурсы, даже такие, о которых в “прошлой” жизни он не подозревал или не задумывался. Новая реальность наделяется смыслами, встраиваясь в привычные “тексты и контексты”. Стратегии выживания, социализации и адаптации при всей их ситуативности оказываются проявлениями глубинных представлений человека о мире, вынесенных из доэмигрантской жизни. У многих ситуация эмиграции актуализирует “архаические” механизмы, заставляющие ограничивать первичный круг общения такими критериями “родства”, как общая этничность, религия, наличие общего “экзистенциального” опыта (совместная история борьбы или военной службы)… Так, многие эмигранты первой волны, к которой принадлежал А. А. Гольденвейзер, разбрелись по группам и “партиям”, потерявшим всякий реальный смысл после ликвидации политической оппозиции в России, или по национальным диаспорам. Понятно, что в идеологическую эпоху, какой была эпоха российских революций, именно идеологические тексты задают координаты существования думающего человека. Но в то же время очевидно, что воспроизведение и даже некоторая “архаизация” доэмигранстких политических структур и идеологических делений имела более глубинный – “примитивный” – смысл: она компенсировала неспособность адаптировать себя к новой реальности, перестроить систему лояльностей, освоить новый социальный и культурный языки или просто жить одновременно в нескольких контекстах.
Тем интереснее обратиться к “текстам и контекстам” эмигрантской жизни Гольденвейзера – жизни в своем роде показательной, но, конечно, не уникальной. Алексей Александрович Гольденвейзер ничего не забыл и не ушел во внутреннюю эмиграцию. Он также не остался живым памятником собственной общественной позиции на момент изгнания. Удивляет свобода и органичность, с которой он участвовал в политически и социально значимых инициативах и реагировал на драматические события пореволюционных десятилетий. Публикуемые личные документы А. А. Гольденвейзера были написаны им в разное время, по разному поводу и в разных жанрах. Объединяет их позиция автора, которую без натяжки можно назвать гражданской: это глубоко индивидуальный взгляд человека, личные переживания которого неразрывно связаны с определенной политической средой и социальной ответственностью. Что это за среда, что за ответственность и перед кем? Ответить на эти вопросы непросто, но именно таким образом можно понять, кем воспринимал себя Алексей Александрович Гольденвейзер.
В текстах Гольденвейзера очевидны корпоративные ценности. Он, прежде всего, – русский юрист. На уровне публичного дискурса этот локус идентичности Гольденвейзера обозначался как “русско-еврейский юрист”. Так назывались создаваемые им профессиональные организации и союзы, в частных же текстах (письмах) естественной формулировкой оставался “русский юрист”. Характерно, что в воспоминаниях Гольденвейзера о революции 1917 г., не предназначавшихся для публикации, переходы от еврейского к общероссийскому (русскому) контексту настолько естественны, что не нуждаются в специальных предикатах и оговорках. Последние появляются только в тексте мемуаров, специально писавшихся для публикации. Тем не менее в его текстах – написанных и прожитых – очевидна еврейская солидарность, она проявляется в выборе друзей, в общественной и филантропической деятельности. Однако ни та, ни другая лояльность не претендует на главенствующую роль в формировании взглядов и в поступках Гольденвейзера. Его ближайшие друзья и коллеги, его культурный круг – русские евреи-юристы – это люди, с которыми он разделяет моральные и профессиональные ценности, с которыми может говорить на “естественном” языке, без специальных оговорок и пояснений, которые воплощают собой активный, модернизированный, интегрированный в мировые практики профессиональный слой и в то же время множественную культурную принадлежность. Юрист, еврей, относительно успешный эмигрант Гольденвейзер – часть этого разбросанного между Россией, Западной Европой и Америкой мира, покоящегося на сосуществовании множества лояльностей, встроенных в малосопоставимые иерархии. Но только их совокупность, а не некая доминантная система ценностей определяет этот мир.
Гольденвейзер существует в этом мире одновременно в нескольких ипостасях, не испытывая дискомфорта шизофренического раздвоения личности, ибо для каждой “ипостаси” есть подобающая сфера применения и проявления. Он может заниматься благотворительностью (или печататься в газете, или дружить семьями) как член эмигрантской общины, как социалист, как еврей или юрист. Определяющим фактором является максимальная эффективность мобилизации ресурсов (авторитета, денег, связей) в данной конкретной ситуации, а также социальная “персона” контрагента, предпочитающего, чтобы его (ее) воспринимали в данный момент как эмигранта, социалиста, еврея…
Эта сложная социальная персона не является экзотической странностью Гольденвейзера, она присутствовала в обществе позднеимперской России, когда сословные, классовые, этноконфессиональные и профессиональные идентичности не отменяли друг друга, но складывались в причудливые калейдоскопы. Крестьяне по паспорту могли владеть миллионными состояниями, профессора искупали свое еврейское бесправие, а татарин становился русским офицером. На этой фантастической системе параллельных иерархий статуса и достатка строилась крайне динамичная социальная мобильность российского общества ХХ в. Удивительно то, что Гольденвейзер сумел сохранить это органическое восприятие мира и себя в мире и пронести его через эмиграцию. Судя по публикуемым текстам, по большому счету он воспринимал себя гражданином российской империи – ни в каком-то геополитическом или социально-политическом смысле обширной территории и бюрократической машины под сенью двуглавого орла. Монархия, погромы, Туркестан или Финляндия вряд ли вызывали особую ностальгию у Гольденвейзера. Однако он пронес через всю жизнь ощущение причастности к большому и сложносоставному миру, в котором у него была своя ниша, и, пожалуй, даже не одна, но все эти ниши были неразрывной частью целого. Своеобразное “гражданство” Гольденвейзера во многом носит виртуальный характер: первый публикуемый нами документ относится к 1918 г., сразу после окончательного краха старой России. Но, как и в случае с психоанализом, виртуальные содержания, внутренняя актуализация прошлого важны именно потому, что они напрямую влияют на восприятие мира и себя в настоящем. Поэтому в контексте настоящей публикации случай Гольденвейзера важен и интересен постольку, поскольку позволяет в чистом виде представить механизм самовосприятия “имперской” личности тогда, когда самой империи уже и нет. На примере Алексея Александровича Гольденвейзера становится понятно, что биография как самоописание человека из мультикультурной среды не требует отдельных языков для выражения его “имперской”/формальной и “национальной”/интимной принадлежности. Существует единый язык восприятия своей уникальной жизни, которая попеременно – а подчас и одновременно – описывается в (условно) национальном или имперском регистре. Этот переход может сбивать с толку неподготовленного читателя. Например, как объяснить хладнокровные, едва ли не циничные рассуждения Гольденвейзера о преследовании евреев нацистами в Германии в конце 1930-х годов: еврей и хорошо информированный аналитик, Гольденвейзер должен был бы совсем иначе реагировать на происходящее. Он и реагировал, но в своей иной “ипостаси”, а в данном тексте писал изнутри другой “персоны”, с некой третьей точки, в которой гитлеровцы, немецкие евреи и русская эмигрантская пресса оказывались лишь элементами большой панорамы. Эта позиция Гольденвейзера неприятно напоминает гипотетическую точку зрения какого-нибудь петербургского сановника, комментирующего сообщения прессы об ужасах погромов. Вероятно, вот как выглядит на практике красиво звучащее на словах свойство империи объединять внутри себя различия (в отличие от нации, стремящейся к унификации и уничтожению различий).

* * *

Корни подобного рода мировоззрения, подобного восприятия общества и себя в нем можно обнаружить в семейном опыте Гольденвейзера, в его киевской жизни начиная с детских лет. Семья жила в одном из самых дорогих районов города Киева, что было в некотором роде естественно необходимым, так как отец, Александр Соломонович (1854-1915), “был самым дорогим адвокатом в городе”, назначая большие цены не от жадности, а “для поддержания престижа”.^[4] В результате дел у него было немного, так как обращались к нему только “по сравнительно большим делам”, но зато “с целью обезвредить” приходили советоваться по всем крупным делам, “бывшим в производстве в Киевском суде и палате”.^[5] Окончил он Петербургский университет, где слушал лекции Владимира Соловьева, и долгие годы находился под его влиянием. Но в социальном (в том числе домашнем) мире Александра Соломоновича главной была его принадлежность к корпорации присяжных поверенных с провозглашенным ею принципом asylum magnum, превратившимся для А. С. в основное profession de foi. Насколько существенной эта вера стала, в свою очередь, для Г., видно из эпизода, о котором он рассказал в докладе, посвященном годовщине Судебных Уставов на одном из заседаний “Кружка русских юристов”:

“Позвольте начать с воспоминаний детства. Когда мне исполнилось семь или восемь лет, мне подарили в день рождения мой первый календарь. Я знал, что на календарях отмечают разные торжественные дни, и на листике с датой 20 ноября вывел своим детским почерком слова: “День рождения присяжных поверенных”.”^[6]

Знавшие Александра Соломоновича помнили его как отличного цивилиста, специалиста по уголовному праву, литератора, создателя и председателя “распорядительного комитета консультации присяжных поверенных”, но все перевешивала его репутация в городе, по качеству своему близкая к поклонению:

“К нему, еврею – в крае, насыщенном националистическими миазмами – тянулись одинаково русские, евреи, поляки – тянулись за советом, поучением и нелицеприятным судом... Александр Соломонович был человек вне конкурса – почти что легендарный, вне времени и пространства, вне расы и сословия.”^[7]

Особую славу ему создала общественная деятельность по организации исправительной школы для мальчиков и попытки реформировать тюремный быт в г. Киеве. Насколько он был вовлечен в дела еврейской общины, сказать трудно, так как единственное известное его выступление на еврейскую тему – статья в защиту евреев-присяжных поверенных, которым с конца 1880-х гг. ограничили доступ в профессию.^[8] Но опять-таки, судя по косвенным фактам, больших иллюзий насчет этнического равноправия вне своей собственной квартиры А. С. не питал и двух своих старших сыновей отправил учиться в США. Младший сын, Алексей Александрович, уезжать из России в то время отказался.^[9] О его жизни после революции можно узнать из публикуемых в настоящем номере выдержек из дневника.
Алексею Александровичу с женой удалось выехать из большевистской России нелегально в 1921 г. после четырех лет разрухи, различного рода огорчений, голода, холода, неуверенности и страха.^[10] 8 октября того же года он прибыл в Берлин. Через неделю после приезда Гольденвейзер начинает вести дневник,^[11] который, несмотря на эпизодичность, явную неполноту записей и небольшой объем – дневник обрывается в конце 1925 г., – дает представление о самоощущении автора, о положении русских адвокатов в эмиграции и до некоторой степени о жизни Берлина в двадцатые годы. Дневниковые записи на редкость скупо отражают личную жизнь автора. Возможность судить о его внутреннем состоянии и самоощущении появляется только потому, что попадавшая в дневник информация диалогизирована, она, в основном, присутствует в дневнике как ответ на не вполне отрефлексированные вопросы, на собственные, интернизированные в семье и русской культуре представления, в том числе об этической норме, на самоощущение в новом мире. Темы дневника, с одной стороны, определены интересами и заботами автора (и потому легко поддаются классификации), а с другой стороны, существуют как ответы на новые и неясные ситуации, на совершаемый автором каждый раз конкретный выбор.
Автора прежде всего заботит вопрос о своем месте в новой реальности. Речь идет не просто о возможности трудоустройства, но о реализации себя, своих знаний и способностей в новых условиях. При этом важно помнить, что Берлин – пространство для Гольденвейзера знакомое, последний раз он был в этом городе накануне Первой мировой войны, знал немецкий язык, был знаком с немецкой научной юридической литературой (и, когда приходил в библиотеку, искал там издания, вышедшие за годы, когда Россия оказалась отрезанной от культурного мира Европы). Важно и то, что в этом новом мире он не был одинок: в Америке жили его братья, и, в отличие от большинства эмигрантов, ему было к кому обратиться за помощью и поддержкой. Ему не нужно было искать, где жить: первые несколько недель он и его жена жили у родственников. На следующий день после приезда Гольденвейзер отправляет в Нью-Йорк старшему брату телеграмму с просьбой прислать деньги; его уже ждет письмо от среднего брата Эммануила: “После трех лет первое письмо – теплое и нежное. Приглашение приехать, как только оправлюсь, и указания по поводу визы”. Нет у него осложнений с правом на жительство в Германии: “распоряжение из Department of State о выдаче мне визы” было сделано еще в мае 1920 г. Давид Самойлович Марголин, бывший коммерсант, теперь занимающийся благотворительными делами, приглашает его к себе в секретари с жалованием в 2000 марок. Есть и другие предложения трудоустройства. Главное же, есть ощущение, что “все пути открыты. Надо только решиться, куда направиться”. В ожидании совета от Максима Максимовича Винавера Гольденвейзер посещает старых друзей, заводит новые знакомства, изредка ходит в гости, присматривается к эмигрантской жизни.
Но эмигрантская жизнь его и пугает, и отвращает:

“Вчера... в концерте: романсы Чайковского и Рахманинова. Было очень приятно. Зал... переполнен публикой – по-видимому, исключительно русской: какое единственное в своем роде явление нынешняя эмиграция! Это ведь почти народное движение, захватившее самые широкие слои. Никакого сравнения не может быть с аристократической эмиграцией из Франции в XVIII в. Вся интеллигенция, вся наука, все искусство трансплантированы на Запад. Нет сомнения в том, что они не привьются здесь. Они должны либо вскорости вернуться на родину, либо исчезнуть. Тяжелое, трудное положение – и унизительное, пассивно-страдательное. Хочется, и чувствую себя вправе оторваться от этого... В Америку!..”^[12]

Но в Америку он на этот раз не уехал, отметив в дневнике, что Винавер отсоветовал.
Покидая Россию, Гольденвейзер, как и большинство других эмигрантов, не думал, что это навсегда. Он намеревался продолжить прежние занятия, в первую очередь – научную деятельность, т. е. писать по вопросам философии права и читать лекции. Во-вторых, его интересовала возможность заниматься адвокатской практикой как средством заработка, и, наконец, интересовало вообще писательство в более общем смысле слова. Этот последний компонент, писательство, оказался наиболее доступным для осуществления. Уже через неделю после прибытия в Берлин он заходит в издательство “Слово” к Б. И. Элькину^[13] и разговаривает с ним о привезенных рукописях. Результатом этого посещения был “от Б. И. Элькина заказ на большую (до 10-ти листов) статью для ‘Архива Русской Революции’ о Киеве за 1917-1921 гг. Гонорар 600 м<арок> с листа”.^[14] В тот же день он “продает” С. Л. Кучерову “свой (еще не записанный) доклад ‘Ипполит Тэн о большевиках’”.^[15] Помимо этого, он начинает завязывать связи с различными газетами и журналами, как русскоязычными, так и англо-, и немецкоязычными, в Германии и других странах.
Относительно регулярно Гольденвейзер вел дневниковые записи до конца 1922 г. Далее имеется лишь две обширных записи, суммирующие достижения прошедших месяцев. Последняя запись так говорит о его литературных занятиях:

“В то “голодное” время, о котором я упомянул, я занимался почти исключительно литературной работой. Писал, кроме “Руля” и Америки, во вновь возникшей в Риге ежедневной газете “Народная мысль” – все время ее существования, сначала раз, а затем два раза в неделю. Писал “политические письма” – корреспонденции и статьи на темы из текущей политической жизни (преимущественно Англии, Америки и Германии). Писал, кроме того, фельетоны на литературные темы. Писал, наконец, библиографические заметки. Газета прекратилась в феврале 1925 г. Платила она мало и неаккуратно, зато печатала меня аккуратно и много...”^[16]
Забегая вперед, скажем, что писать для газет и журналов Гольденвейзер продолжал всю жизнь, вначале в Германии, затем в Америке. Его публикации регулярно появлялись в “Последних новостях”, “Руле”, в юридическом журнале “Закон и суд”, издаваемом О. О. Грузенбергом в Риге, в “Новом русском слове”, в “Новом журнале”. Круг тем определялся интересами Гольденвейзера, интересовало же его все, что определяло, с его точки зрения, лицо времени, в котором он жил.
К научной деятельности Гольденвейзер готовился всю жизнь, на каждом витке своего жизненного пути надеясь на то, что она осуществится, тосковал по ней. Однако вожделенная академическая карьера, о которой он мечтал, о которой писал друзьям, так и не стала реальностью. Поразительное впечатление производят сохранившиеся записные книжки Гольденвейзера 1919-1921 гг. небольшого формата в кожаных переплетах, заполненные многочисленными выписками из книг, которые он читал в эти малоподходящие для серьезной работы годы. В эмиграцию Гольденвейзер привез рукопись готовой книги “Английское государственное право”, издать которую ему не удалось. В 1938 г. он закончил массивное детальное исследование “Die Rechtslage der Russischen Fluechtlinge” на немецком языке, также не изданное.^[17] Неудачи с изданием объяснялись как объективными обстоятельствами, так и субъективными причинами. В первом случае финансовое положение издательств в 1920-е гг. отнюдь не способствовало интересу к труду русского автора, который (труд) требовал затрат на перевод. Во втором случае та же проблема перевода, с одной стороны, и время окончания рукописи – 1939 год – с другой сделали даже попытку издания книги немыслимой.
Не реализовались и его лекторские планы. В Германии он эпизодически читал лекции, но они не стали источником постоянного дохода, а многочисленные лекции, прочитанные им в Союзе присяжных заседателей, “Союзе русских евреев” в Берлине и в “Кружке русских юристов” в Нью-Йорке приносили лишь относительное моральное и интеллектуальное удовлетворение.
Переезд в Америку ничего в этом отношении не изменил. Что касается научной работы, то заявки на гранты не удовлетворялись, а поиски преподавательской работы оказывались тщетными. Серьезные проблемы возникли и с возможностью найти профессиональную работу, которая обеспечила бы прожиточный минимум. В первые три года его доход был столь минимальным, что он даже не заполнял налоговую декларацию. Вот как описывает Гольденвейзер свое положение в одном из писем в Европу:

“...Квота в том виде, в каком она была установлена в 1924 г., привела к тому, что здесь образовалась довольно компактная немецко-австрийская колония с большим количеством обслуживающих ее немецких врачей и адвокатов, но создание вновь прибывшей русской колонии немыслимо. Поэтому практика сводится к исполнению поручений, получаемых из Европы, и ведению передаваемых оттуда же дел. Последние разделяются на 1. безнадежные, 2. бесплатные и 3. безнадежные и бесплатные. Впрочем, все еще не окончательно изжиты здешние “русские дела”.”^[18]

Зато поле общественной деятельности всегда оставалось доступным. В Берлине Гольденвейзер сотрудничал с Тейтелем в Союзе русских евреев и занимался проблемами беженцев в качестве представителя Нансеновского комитета при Лиге Наций (с 1923 по 1933 гг.). В разные годы в Америке его общественная деятельность включала, помимо многотомной еженедельной переписки с самыми различными людьми – от родственников и друзей до знакомых и едва знакомых, – “добывание” виз для бегущих из Европы, что означало разыскивание их родственников и попытки получить от них аффидавит.^[19] Последние не всегда заканчивались успешно; если родственники или знакомые-незнакомые соглашались подписать аффидавит, Гольденвейзер посылал им формы, объясняя, как их заполнять и что с ними делать потом. В письмах друзьям он регулярно упоминает эту часть своей жизни, особенно когда переписка бывала нерегулярной и писались письма-отчеты. Из письма Д. Н. Григоровичу-Барскому, 1943 г.

“...Другая область моей общественной работы – добывание виз для застрявших во Франции беженцев – теперь вынужденно прекратилась. В значительной части эта работа пропала даром, так как много дел не успело пройти через все каверзные инстанции, а ряд лиц, уже получивших визы, не успел выехать из Франции. Тем не менее, многие приехали (один из последних И. В. Гессен), и за всех их приходится радоваться. Увы, многих близких друзей и родных приходится оплакивать, как заживо похороненных. Не знаю, кого из них нам доведется увидеть, когда откроется “железный занавес”, окончательно отрезавший Европу после оккупации Юга Франции.”^[20]
В 1940 г. умер его средний брат, Александр Александрович, в 1953 г. – старший брат, Эммануил Александрович. Гольденвейзер все больше и больше времени посвящает общественным занятиям. Отказываясь писать статью о “Мемориале”, он объясняет:

“На меня фактически слишком много валится – вот, например, теперь рассылка обращений за пожертвованиями в кассу кружка. Я исполняю все функции, кроме обязанностей почтальона. Боюсь, что денег не поступит. Но касса пуста, а оставлять людей совершенно без помощи очень тяжело: мы получаем ужасные письма, особенно из лагерей Ди Пи.”^[21]

Показательно, что “мемуарам” он предпочел актуальную текущую проблему, старым лояльностям – новый вызов, новое реальное дело. Оставаясь собою, он менялся со временем, от текста к тексту, от одного контекста к другому, а точнее – он жил сразу многими текстами и сразу в нескольких контекстах. “Имперская” личность, современный человек…

* * *

Гольденвейзер оставил после себя огромное множество “текстов”, которые хранятся в ряде российских и зарубежных архивов.^[22] Самая большая коллекция – собственно Архив Гольденвейзера, состоящий из 114 ящиков, – находится в Бахметьевском архиве библиотеки Колумбийского университета в Нью-Йорке. Большая часть архива была передана туда самим А. А. Гольденвейзером в 1959 г., остальные части – в начале 1970-х гг., и, наконец, оставшиеся после смерти Гольденвейзера книги и статьи были подарены архиву племянником Гольденвейзера Эндрю Бродским. Архив включает в себя большое количество деловых бумаг, в основном американского периода, среди которых тексты статей, эссе, копии речей, проектов исследований и безмерное количество писем – ему и от него (Гольденвейзер, как правило, писал под копирку).
Документы распадаются на несколько групп: письма близким друзьям и от близких друзей, каковых было не так много; письма от родственников (довольно многочисленных) и письма им (не сохранились); деловая адвокатская переписка; деловая еврейская переписка, в основном о возможности достать необходимые для получения виз аффидавиты; деловая переписка, связанная с реституцией собственности в послевоенный период, и переписка с представителями Ди Пи, которым Гольденвейзер помогал приехать в США.
Каждый корпус этих разделенных на группы документов можно рассматривать как единый текст, вырастающий, во-первых, из контекста того или иного аспекта жизни и деятельности Гольденвейзера и, во-вторых, из общего контекста эмигрантской судьбы и знакомств до эмиграции. Большинство корреспондентов Гольденвейзера – это люди, которые не просто были знакомы с ним до эмиграции, но знали его семью, отца, общались с его братьями и сестрами. Исключение в этом отношении составляет, пожалуй, только Борис Исаакович Элькин, знакомство с которым произошло в Берлине, в издательстве “Слово”. Их переписка, из которой мы публикуем несколько писем, началась после 1933 г., когда Элькин покинул Берлин и обосновался в Париже. Поначалу она носила чисто профессиональный характер и была вызвана профессиональными интересами, которые, в свою очередь, до определенной степени также связывали подавляющее большинство корреспондентов Гольденвейзера.
Еще одна часть архива Гольденвейзера находится в частной коллекции в США, куда она была любезно передана одним из его племянников, Лео Элисоном. За возможность работать с этим архивом я выражаю благодарность г-ну Элисону и г-ну Майклу Ривкину, сообщившему г-ну Элисону о моей работе над настоящим проектом. Эта часть документов никогда ранее не вовлекалась в научный оборот и до сих не известна исследователям русской эмиграции. Со временем она тоже будет передана в Бахметьевский архив. Частный архив, о котором идет речь, содержит множество записных книжек, отражающих круг чтения Гольденвейзера в 1919-1921 гг., записную книжку с началом “Воспоминаний” о жизни в Киеве в 1917-1921 гг., а также “Дневник” 1921-1925 гг. Выдержки из этих записных книжек публикуются в настоящем номере AI. Помимо этого, архив включает публикации Гольденвейзера из различных русскоязычных газет, машинописную рукопись его книги “В защиту права”, копии целого ряда докладов и сообщений, прочитанных Гольденвейзером в течение его долгой жизни.
В публикуемую подборку документов вошли материалы из Бахметьевского и частного архивов.
Автор выражает благодарность профессору Олегу Будницкому за знакомство с личностью А. А. Гольденвейзера и его архивом; Татьяне Чеботаревой, куратору Бахметьевского архива, за постоянную и внимательную помощь в работе; Марине Могильнер, редактору Ab Imperio, без участия которой этой публикации просто не было бы.
Автор и редакция AI выражают признательность Павлу Трибунскому за бесценные указания, касающиеся проектов публикации работ П. Н. Милюкова в США, а также изданий Милюкова на немецком языке и опубликованных переводных отрывков из последней англоязычной книги.