ЯЗЫК САМООПИСАНИЯ

Боже всемогущий! С пламенной душой,
Падаю я, грешный, нищ перед тобой
И прошу великих милостей твоих
Для себя и братий множества моих.
Помоги нам, бедным, в трудовые дни,
От напрасной брани всех нас сохрани.
Размягчи хозяев черствые сердца
Сделай человеком русского купца, –
Пусть, спасая душу грешную свою,
Он, несчастный, вспомнит заповедь твою
Даст всем нас возможность в праздник видеть храм
И воскресный отдых установит нам^[1]

Говоря о языке самоописания торгово-промышленных служащих, необходимо учитывать специфику его носителей, а именно степень их образованности и, как следствие, формат используемого “языка”. При низком уровне грамотности и ограниченном количестве самоописательных текстов самовосприятие и саморепрезентация интересующей нас группы могут быть реконструированы в том числе и по характерным для нее хабитуальным типам и практикам, по создаваемым ее представителями социальным институтам. Такая ревизия методологических основ Begriffsgeschichte представляется вполне обоснованной и в целом не противоречащей одному из ее стрежневых принципов – признанию принципиальной амбивалентности связи между языком и социокультурным контекстом. В конечном счете, как ситуации и практики, в которых рождались и конкурировали новые социокультурные смыслы и языки идентичности, так и фиксировавшие их понятия и семантические пласты обладают одинаковой релевантностью для описания социальной ситуации имперского общества.
Служба в приказчиках считалась на протяжении всего XIX столетия престижным занятием и источником благосостояния, а также каналом вертикальной социальной мобильности из крестьянского или мещанского состояний в купеческое сословие. Об этом свидетельствуют не только биографии купцов и реплики самих приказчиков, но и упоминавшиеся выше социологические исследования торгово-промышленных служащих, проведенные А. Гудваном.^[2] Помимо этого, приказчицкая профессия играла роль своеобразного социального буфера для представителей купеческого сословия. Известным фактом социальной истории России является нестабильность купеческих династий.^[3] Менее известно, однако, что жизнь обанкротившихся купцов и купеческих сыновей, обнищавших после разделов отцовских капиталов и вследствие нехватки профессионального опыта и знаний или же из-за поворотов государственной налоговой политики, не обязательно заканчивалась социальной деградацией, занятием пресловутыми мещанскими промыслами и поденщиной. Нередко, как выясняется, вчерашние гильдейские купцы, возвращенные в “первобытное состояние”, как правило в мещанство, продолжали служить приказчиками и сидельцами у торговцев и фабрикантов – о чем, в частности, подробно рассказывают Н. А. Лейкин и Г. Т. Полилов (Северцев) в своих воспоминаниях.^[4] Довольно распространенной практикой уже с середины XVIII и тем более в первой половине XIX в. в обеих столицах и крупных торговых метрополиях была служба в приказчиках московских купцов 2-й и 3-й гильдий или, что встречалось чаще, выходцев из провинциальных купеческих корпораций у московских купцов 1-й гильдии.^[5]
Структурные изменения в организации торговли, промышленности, банковского дела и страхования^[6] приводят на рубеже XIX и XX вв. к трансформации профессионального, социального и культурного облика приказчика. Во-первых, выросло число приказчиков, которое достигло к 1900 г. миллионной цифры.^[7] Во-вторых, перманентное возникновение новых отраслей и подразделений в торговле и промышленности вело, с одной стороны, к дифференциации профессиональных функций торгово-промышленных служащих, а с другой – к их постепенной стандартизации и унификации. Как следствие повышалась межотраслевая мобильность приказчиков – диапазон рабочих мест писцов, счетоводов, конторщиков и бухгалтеров охватывал к началу XX в. сферы торговли и производства, банковского и страхового дела, а также земского и городского самоуправления, транспорта и государственного акцизного управления различными монополиями.^[8] В-третьих, к числу факторов, влиявших на рубеже веков на трансформацию профиля приказчика, относился, несомненно, приход в профессию женщин, которые оккупировали новообразовавшиеся ниши в торговле (например, в галантерейной и кондитерской). В-четвертых, переход в торговле и промышленности от традиционной формы семейных предприятий к товариществам, акционерным компаниям и расширение сети их филиалов в городах и регионах империи интенсифицировали процесс анонимизации труда приказчиков, ускорив разрыв патриархальной связи между принципалом и служащими. Радикально изменились профессиональный спектр, перспективы и структура карьеры. Если раньше их можно было сравнить с примитивной стремянкой, внизу которой стоял приказчик, а наверху – хозяин-купец, то к началу XX в. они напоминали многоэтажное здание с целой системой лестниц, большая часть которых вовсе не вела к верхним этажам, где служащий мог бы превратиться в самостоятельного предпринимателя. Наконец, в-пятых, можно отметить возникновение и расширение сети профессионального, коммерческого образования и сопровождавший ее дискурс профессиональной квалификации.
Результатом перечисленных изменений стал парадигматический сдвиг в осознании приказчиками своего социопрофессионального статуса. Из промежуточной инстанции на пути в купечество, даже несмотря на всю эфемерность этой социальной мечты в подавляющем большинстве случаев, приказчик постепенно превращается в самодостаточную, многопрофильную профессию и социопрофессиональную идентичность.
Одной из форм манифестаций этого процесса были вспомогательные общества приказчиков, число которых увеличилось за полтора десятилетия между 1886 и 1899 гг. вдвое – с 49 до 97.^[9] Хотя официальной статистики приказчицких ассоциаций в Российской империи не велось, можно предположить, что в первое десятилетие XX в. и особенно с либерализацией процедуры открытия и регистрации общественных союзов и собраний в 1905 г. число организаций служащих возросло минимум вдвое. В этот период в городах, где уже существовали вспомогательные общества приказчиков, возникают новые ассоциации, как это происходило, например, в Москве, Санкт-Петербурге, Одессе, Казани, Саратове и многих других губернских центрах. Одновременно ассоциации служащих начинают учреждаться в уездных городах и уездах.^[10]

<img src=http://abimperio.net/pics/ak0502.jpg>

Рис. 2. Дом Вспомогательного общества купеческих приказчиков в Москве на Маросейке в Козмодемьянском переулке, 1913 г.^[11]

Учредители Московского вспомогательного общества купеческих приказчиков в своем воззвании 1861 г. ссылались на следующие цели: “составление собственных средств, которые уменьшили бы или ограничили бы эксплуатацию приказчиков хозяевами…”.^[12]

<img src=http://abimperio.net/pics/ak0503.jpg>

Рис. 3. Основатели и члены правления московского Вспомогательного общества купеческих приказчиков, 1865 г. (сидят слева направо: М. Н. Гребнев, А. Г. Зарайский, П. М. Дуфнер (председатель), П. В. Осипов, И. А. Гогин; стоят слева направо: С. К. Басов, Н. И. Веневцев, Г. С. Герасимов и К. В. Копосов).^[13]

Надо отметить, что такая оппозиция в 1860-х гг. представляла скорее исключение, чем правило, поскольку вновь образованные вспомогательные общества приказчиков всецело зависели от пожертвований, а самое главное – от доброжелательного отношения купцов ко всему предприятию в целом.^[14] Но уже на рубеже веков ситуация изменилась настолько, что почетных членов приказчицких ассоциаций, то есть торговцев и промышленников (нередко вчерашних приказчиков и бывших собратьев по ремеслу и досугу), практически повсеместно стали лишать права голоса или вовсе исключать из состава обществ. Социопрофессиональная граница закреплялась одновременно и пространственно: если до начала XX в. основная масса торгово-промышленных служащих независимо от их семейного положения, возраста и положения в профессии проживала в домах своих хозяев-работодателей,^[15] то с этого момента они постепенно покидают хозяйские “клетки” и “тюрьмы” и перебираются по отдельности или группами в съемные квартиры и углы. Символический капитал образования и профессиональной подготовки (в отличие от профессионального опыта), воспринятый в штыки большинством представителей многочисленной старой и патриархально настроенной генерации купцов (не потому, что он приближал приказчиков к их уровню, а как раз в силу принципиального отсутствия такового у подавляющего числа “хозяев”), являлся еще одной границей, отделившей на рубеже веков служащих от принципалов.
Наиболее яркие манифестации процесса профессионального и социокультурного обособления торгово-промышленных служащих прослеживаются на уровне языковых практик в таких понятиях, как “служба по найму”, “наемный”, “частный служебный”, “коммерческий” или “торгово-промышленный труд”. Эти новые термины фигурируют с начала 1890-х гг. в названиях всероссийских съездов приказчиков и наименованиях вновь образованных или только что переименованных приказчицких ассоциаций. Параллельно в списках членов некоторых ассоциаций осуществлялась замена формулы “приказчик [у купца] ХY” на простое указание профессии – “приказчик”, “бухгалтер” и т. д. или же попросту стали указываться только имена и фамилии членов.
Несмотря на то, что основная масса ассоциаций торгово-промышленных служащих включала в свои названия термин “приказчик”, уже с последней трети XIX в. можно наблюдать постепенное закрепление этого термина за многочисленной группой младшего служебного персонала торговых предприятий, в то время как представители элитных и высокооплачиваемых профессий предпочитали называться “директорами”, “управляющими”, “агентами”, “кассирами”, “бухгалтерами” и т.д. Однако установившаяся к началу XX в. формула “торгово-промышленного служащего” перемешала карты по-новому. На практике в орбиту социабильности приказчиков и торгово-промышленных служащих с конца XIX в. все чаще вовлекались представители соседних с ними групп служащих на железных дорогах, отделений государственного банка, акцизных управлений и наемных служащих финансовых учреждений земского и городского самоуправлений (представителей упоминавшегося выше “третьего элемента”).^[16]

<img src=http://abimperio.net/pics/ak0504.jpg>

Рис. 4. Место службы 677 членов Вспомогательного общества приказчиков в Казани, 1913 г. (%%)^[17]

Характерно, что в начале века альянс всех перечисленных групп служащих функционировал под вывесками клубов “коммерческих служащих” или вспомогательных обществ “приказчиков”, а в отдельных случаях в стенах “Общества взаимной помощи служащих в коммерческих предприятиях и общественных учреждениях” (Тверь).^[18] Еще в 1896 г., на первом съезде представителей обществ приказчиков (Нижний Новгород), предложение сотрудника ссудо-сберегательной кассы служащих московского городского управления И. Ф. Горностаева о создании “по примеру” западноевропейских государств “сословия служащих” и объединении его членов в силу “общности профессий” в единых ассоциациях не нашло поддержки.^[19] Как полагали некоторые делегаты, ни приказчики, “ни правительство, ни государство” не могли создать отдельное сословие служащих, поскольку сословия “образуются историческим ходом развития тогда, когда есть достаточно к тому благоприятных условий, чего нет, очевидно, по отношению к служащим”.^[20] Однако уже спустя два года в проекте “Нормального устава общества взаимопомощи лиц торгово-промышленного труда”, составленном в 1898 г. по поручению нижегородского съезда правлением Московского вспомогательного общества купеческих приказчиков и представленном на обсуждение II-го всероссийского съезда торгово-промышленных служащих, предусматривался прием в общества “лиц обоего пола, служащих по найму в частных, общественных и казенных учреждениях (курсив мой. – А.К.), не опороченных по суду и не состоящих на степени рабочего”.^[21] Следует обратить здесь внимание и на само название устава – нормальный. Так с согласия и по инициативе десятков ассоциаций торгово-промышленных служащих формировались самовосприятие и профессиональный кодекс, регулировавшие самоорганизацию и социабильность приказчиков на всем пространстве империи. Эгалитарный принцип, заложенный в основу новой универсализирующей формулы приказчика или торгово-промышленного служащего, не оставался простой декларацией, о чем, в частности, свидетельствует фактический профессиональный состав членов ассоциаций служащих.^[22]

<img src=http://abimperio.net/pics/ak0505.jpg>

Рис. 5. Профессиональный состав 236 членов Общества взаимного вспоможения приказчиков г. Екатеринбурга, 1913 г. (%%)^[23]

<img src=http://abimperio.net/pics/ak0506.jpg>

Рис. 6. Профессиональный состав 677 членов Вспомогательного общества приказчиков в Казани, 1913 г. (%%)^[24]

Полное слияние коммерческих, промышленных, муниципальных и низших государственных служащих произошло уже при советской власти, в 1920-х гг., под флагом профсоюзов “совторгслужащих” (служащих в советских административных учреждениях и государственной торговле).^[25]
До начала XX в., несмотря на перманентное увеличение числа женщин-приказчиц в коммерческих предприятиях,^[26] общества торгово-промышленных служащих оставались уделом мужчин. На I всероссийском съезде торгово-промышленных служащих при обсуждении вопроса о допуске женщин в приказчицкие ассоциации раздавались голоса против участия женщин в обществах, поскольку они “всюду… вносят с собой раздор и несогласие”.^[27] Но в результате жаркой дискуссии сорока двумя голосами против четырех было принято решение отныне приветствовать и поощрять прием женщин в ассоциации торгово-промышленных служащих.^[28] Тем не менее, в списках членов большинства ассоциаций конца XIX в. лишь в редких случаях можно было встретить пару женских фамилий, причем, как правило, речь шла о сотрудницах общественных библиотек или учительницах коммерческих курсов, функционировавших при приказчицких ассоциациях. Ситуация постепенно начинает меняться в первое десятилетие XX в.: так, например, в образованное в 1905 г. одесское “Профессиональное общество конторщиков и бухгалтеров” входили 34 женщины (1910), а в списках членов казанского вспомогательного общества числились 8 приказчиц (1913).^[29] Появление женской формы термина “торгово-промышленный служащий” – “приказчица”, или все более частое использование таких неологизмов, как “женщина-служащая”, “продавщица”, “конторщица”, “кассирша” и др., отражали не только динамику структуры трудовой занятости в сфере коммерции, но и сдвиги в социопрофессиональной идентичности торгово-промышленных служащих. Можно констатировать парадигматический поворот в отношении к женщинам в сфере коммерции, которых начинают все чаще рассматривать как равноправных членов профессиональной группы.^[30]
На протяжении первого десятилетия XX в. – на фоне повсеместного роста национализмов в империи – в среде приказчиков постепенно преодолевается еще одна граница – этноконфессиональная. В Одессе, Риге, Лодзи, Ромне, Варшаве, Вильно, Николаеве, Екатеринославе, Полтаве, Петербурге и некоторых других полиэтнических городах Малороссии, Западного края и Царства Польского существовали раздельные общества христианских, еврейских и немецких приказчиков. Попыток их объединения в начале XX в. практически не предпринималось, что объясняется, прежде всего, сложившимися традициями, формами ассоциаций, солидными денежными капиталами и недвижимостью, которые обычно завещались благотворителями на определенные цели или учреждения. В случае обществ приказчиков-евреев решающую роль играл фактор их (не)формальной интеграции в еврейские общины даже несмотря на внешнее структурное обособление: они были и оставались составной частью и примером успешной эмансипации и модернизации дискриминированного еврейского населения в черте оседлости, и, будучи представительными учреждениями, они поднимали не только еврейских коммерческих служащих и их ассоциации, но и в целом еврейские общины на одну ступень с доминантными и привилегированными этническими и социальными (сословными) группами.^[31] Показательна (но не типична!) в рассматриваемом контексте история возникновения и деятельности одесского Общества взаимного вспомоществования приказчиков-евреев, отделившегося в 1862-1863 гг. от религиозной общины молитвенного дома “Поэле Эмуна” (причем стремление еврейских приказчиков к обособлению и строительству своей ассоциации на профессиональной основе привело к конфликту в общине).^[32] Элитарное по своему составу, это общество превратилось к концу XIX в. в неофициальный центр еврейской общины города. В качестве членов-соревнователей его опекали писатель Г. Богров, известные адвокаты Окс и Моргулис и другие именитые представители одесской еврейской общины. Открытая при обществе в 1874 г. библиотека служила не только подспорьем в деле самообразования и “цивилизации” самих приказчиков, но со временем выросла в третью по величине городскую библиотеку, а ее собрания еврейских книг “Хебраика” и “Иудаика” (открыто в честь двадцатипятилетнего юбилея общества) превратились в крупнейшие еврейские просветительские центры России, которые курировали такие известные идеологи еврейского автономизма и духовного сионизма, как Симон Дубнов и Ашер Гинцберг (Ахад-Хаам).^[33] Стремление приказчиков-евреев, с одной стороны, к интеграции в общеимперскую среду и сферу социабильности торгово-промышленных служащих, к эмансипации как внутри еврейской общины, так и в целом в имперском социуме, сопровождалось, с другой стороны, одновременным подчеркиванием этнокультурной особости.^[34]
Было бы, однако, ошибкой усматривать в национальных приказчицких обществах проявление этнической сегрегации и дискриминации. Русские, татарские, польские или еврейские приказчики нередко служили у торговцев других национальностей и сотрудничали в иных сферах, контактируя друг с другом в альтернативных публичных и социабильных пространствах.^[35] Как и в “женском вопросе”, первый всероссийский съезд торгово-промышленных служащих еще в 1896 г. рекомендовал снять скрытые или эксплицитные ограничения на прием в свои ассоциации представителей других национальностей и конфессий. Заметные изменения в этой сфере произошли в первом десятилетии XX в. Вновь организованные во время и после первой революции, сравнительно многочисленные общества “коммерческих” (или “торгово-промышленных”, “конторских”) служащих стали пространствами оживленной интеракции русских и нерусских приказчиков. “Профессиональное общество конторщиков и бухгалтеров в городе Одессе” и “Профессиональное общество служащих в мануфактурных и галантерейных магазинах города Одессы”, открытые в 1909 г., стремились к объединению конторщиков “без различия пола, религии и национальности”.^[36] Учрежденное на волне событий первой российской революции казанское “Общество коммерческих служащих” также указывало в своем уставе, изданном, что характерно, на русском и татарском языках, что прием членов осуществляется “без различия пола, национальности и вероисповедания”. Специальным параграфом устава этого общества предусматривалось исключение лиц, вносящих “вражду на почве религиозной и национальной нетерпимости”.^[37] “Общество взаимопомощи тифлисских приказчиков”, открытое в 1901 г., объединяло армянских, русских, еврейских и немецких приказчиков и обучало в своей торговой школе 60 учеников “различных национальностей и вероисповеданий”.^[38]
Парадигмальна в этом отношении история казанского “Вспомогательного общества приказчиков” (основано в 1866 г.). Несмотря на то, что в 1907 г. общее собрание членов отклонило пункт либерального проекта устава, по которому предлагалось принимать в ассоциацию лиц обоего пола, без учета национальных и конфессиональных различий, общество фактически открыло свои двери для представителей татарских коммерческих служащих.^[39] Число приказчиков-татар среди его членов выросло к 1915 г. до 31 (4%), они участвовали во всех органах ассоциативного самоуправления вплоть до ревизионной комиссии и Правления общества.^[40] Все это происходило на фоне изнурительного, оказавшего деструктивное воздействие на межэтническое взаимодействие в Казани, противостояния татарского и русского купечества, поддержанного представителями официального национализма из числа чиновников МВД (в том числе казанского губернатора), членов Государственного совета и Святейшего Синода.^[41]
В целом, можно говорить о том, что в начале XX в. “приказчик” постепенно утрачивает свойственный для второй половины XIX в. этноконфессиональный предикат, а сфера социабильности торгово-промышленных служащих становится пространством диалога представителей различных национальных и религиозных групп.
Наконец, о высокой степени саморефлексии на рубеже веков свидетельствуют попытки приказчиков и торгово-промышленных служащих описать социопрофессиональный и культурный быт своей группы в категориях социологии и статистики. Причем в решении этой задачи они прибегали, как правило, к помощи представителей либеральной общественности в регионах и столицах.^[42]

Политизируя приказчика: “торговый пролетарий” vs. “гражданин-приказчик”

В канун выборов в первую и особенно во вторую и третью Государственные думы приказчики и торгово-промышленные служащие попадают в поле зрения социалистических и кадетской партий. Активная “охота” либералов и социал-демократов за приказчицкими голосами в 1905-1907 гг. станет более понятной, если учесть, что по избирательному закону торгово-промышленные служащие, обладавшие промысловыми свидетельствами или имевшие квартирный ценз, получили право голоса. К тому же, организованные и локализованные в ассоциациях (пока еще) без четких политических предпочтений, они представляли идеальную и легко доступную группу избирателей, которую кадеты, социал-демократы и эсеры могли целенаправленно и в короткие сроки обратить в адептов своих политических программ и идеологий. По данным А. Е. Лосицкого, перед выборами в I Государственную Думу насчитывалось 232.609 приказчиков с правом голоса.^[43] Задача политического миссионерства облегчалась тем, что к первой революции приказчики уже выработали достаточно обширную программу требований по реформированию профессионального образования, условий труда (8 или 10-тичасовой рабочий день, введение письменных трудовых договоров и книжек, оплачиваемые отпуска и отпуска для женщин по уходу за новорожденными детьми и т.д.) и социального обеспечения (прежде всего, введение обязательного медицинского и пенсионного страхования с долевым участием работодателей),^[44] которая, с одной стороны, была поддержана МФ и МТП, а с другой – не противоречила политическим программам либералов и социал-демократов. Таким образом, приказчики и торгово-промышленные служащие могли выбирать между несколькими партиями.
Благодаря своим традиционным легальным связям с ассоциациями торгово-промышленных служащих на местах, активному участию в первых трех всероссийских съездах приказчиков и Союзе Союзов, а также в первой Думе, либеральные представители местных обществ, составившие костяк кадетской партии, имели поначалу заметное преимущество перед социал-демократами. Еще в программной статье первого номера кадетского журнала “Приказчик” А. Краевский критиковал социал-демократическую классовую парадигму применительно к приказчикам, подвергая сомнению правомочность восприятия их как “особого общественного класса, с обособленными интересами, на защиту которых они теперь так смело выступают…”. Краевский указывал на пестрый профессиональный и имущественный состав этого “общественного класса” и задавался вопросом: “Могут ли быть люди столь различного общественного положения соединяемы в одну социальную группу?” И отвечал, что в данном случае мы все же имеем дело не с самостоятельным классом, которому присущи особые классовые интересы, а с некой группой, чьи интересы интегрированы в желания “других общественных слоев”.^[45] Поэтому члены кадетской партии и особенно руководство московского городского комитета, имевшего наиболее тесные контакты с приказчиками, относили торгово-промышленных служащих к “широким демократическим кругам” и признавали в них “своих” традиционных избирателей.^[46] Однако это “само собой разумеющееся” восприятие приказчиков как полноценной общественной группы (как вспомогательного персонала коммерческих и промышленных предприятий), чьи интересы созвучны интересам демократической общественности, подверглось переоценке в ситуации тотальной радикализации Первой русской революции. В преддверии вторых думских выборов социально-политический статус приказчиков попытались переосмыслить как сами приказчики, так и политические партии, боровшиеся за их голоса.^[47] Между кадетами и социалистами развернулась жесткая конкурентная борьба, особенно в Петербурге и Москве, где плотность организаций торгово-промышленных служащих была максимальной. Здесь политические противники вели активную агитацию и ревностно отслеживали настроения избирателей в последние недели перед выборами:

<img src=http://abimperio.net/pics/ak0507.jpg>

Рис. 7. Распределение избирательных голосов 1907 московских приказчиков накануне выборов во II Государственную думу, по данным опроса московского союза торговых служащих “В единении – сила!”, ноябрь-декабрь 1906 г.^[48]

Перед выборами кадеты в спешном порядке организовали в составе московского отделения партии группу торгово-промышленных служащих, которую курировали такие лидеры партии, как Г. Ф. Шершеневич, Н. Н. Щепкин и П. Б. Струве. С начала декабря 1906 г. они наладили выпуск журнала “Приказчик”, посвященного “интересам торговых и коммерческих служащих”. Роль главных идеологов в приказчицком вопросе с этого момента перешла к кадетским деятелям Г. Ф. Шершеневичу и Н. Н. Щепкину. Их перу принадлежат основные программные тексты и либеральные законопроекты, в которых задавались социальные и политические характеристики торгово-промышленного служащего как представителя особого социального класса, либерально мыслящего гражданина, отвергающего революцию и приветствующего реформы:

“Некоторые социал-демократы стараются во что бы то ни стало внушить приказчикам. Что приказчики те же пролетарии. Едва ли в глубине души сами они верят этому… Приказчики – особый общественный класс, со своими особыми интересами. Приказчики – сила, пока они держатся сплоченно, как особый класс, который самостоятельно входит в соглашения с другими классами. Потеряв свою самостоятельность, слившись искусственно с рабочим пролетариатом, приказчичий класс должен будет поддерживать чужие интересы, оставляя позади свои.”^[49]

Фактически приказчицкий дискурс кадетов формулировался ad hoc как ответная реакция на социал-демократический проект опролетаривания приказчиков. Нельзя, правда, не заметить, что кадеты, позиционируя приказчиков как отдельный общественный класс, отказываются так или иначе от описания их особых “классовых” характеристик.
Однако некоторая двойственность отношения к приказчикам была свойственна и политическим оппонентам кадетов – социал-демократическим партиям, которые подчеркивали пролетарскую родословную торгово-промышленных служащих. В частности, меньшевики, ссылаясь на авторитетное для них мнение Карла Каутского,^[50] отождествляли приказчиков с пролетариатом, с той, правда, существенной оговоркой, что торгово-промышленные служащие являются заложниками ложного “мелкобуржуазного” сознания, которое должно смениться истинным пролетарским в процессе разрастания классовых антагонизмов, имманентных для капиталистического общества. В программных статьях первых двух номеров московского журнала “Жизнь приказчика” автор с характерным псевдонимом “Сёмыч” излагал взгляды революционеров на истинный характер труда и классовую принадлежность приказчиков, призывая их:

“…пора, наконец, приказчикам окончательно порвать с своими хозяевами и крикнуть во весь голом: Мы рабочие! Мы рабы капитала, так же как и те, которые работают на фабриках и заводах, как те, которые мучаются в фабричных казармах и подземных шахтах, несмотря на то, что нам приходится щеголять в чистом крахмальном белье, мы такие же рабы, как эти закопченные в дыму и покрытые пылью пролетарии!”^[51]

После неудачных попыток смены руководства вспомогательных обществ приказчиков и превращения их в “боевые профсоюзы” социал-демократы были вынуждены создавать легальные профсоюзы с подставными учредителями, бутафорскими (с точки зрения социалистов) реформистскими программами, уставами, регулярной структурой и деятельностью (кассы взаимопомощи и библиотеки), воспроизводившие модель традиционных вспомогательных обществ приказчиков.^[52] Однако за кулисами профсоюзов действовали нелегальные приказчицкие кружки во главе с профессиональными революционерами. В узком кругу, на частных квартирах или в чайных с “наиболее сознательными” приказчиками проводилась идеологическая работа и из них ковались боевые партийные кадры. Эта двухуровневая система отличала социал-демократов от кадетов, осуществлявших свою кооперацию с уже существующими и традиционно либерально ориентированными приказчицкими ассоциациями на легальной основе и публично агитировавших среди торгово-промышленных служащих за программу либеральных реформ. Поглощение поддерживавших кадетов обществ взаимопомощи приказчиков и торгово-промышленных служащих приказчицкими же социал-демократическими профсоюзами произошло только в 1917-1918 гг.^[53] До этого момента попытки экспроприации недвижимости и капиталов старых вспомогательных обществ оставались безрезультатными, и левые профсоюзы вели параллельное существование, нередко в параллельных (подпольных) мирах.^[54]
Авторы дискурса о пролетарии-приказчике совершили в начале XX в. семантическую революцию, введя в речевой оборот неологизмы “пролетарий прилавка” и “торгово-промышленный пролетариат”, однако пропагандируемый социал-демократами и эсерами дискурс и реальность отстояли в случае приказчиков далеко друг от друга. Идеология пролетарского происхождения приказчиков была привнесена – и это важный момент – в их среду извне и при успешной “инъекции” требовала, по свидетельству самих же социальных “хакеров”, определенного времени для усвоения:

“В Москве недавно сформировался союз служащих в торгово-промышленных предприятиях. Объединяя их на почве экономических интересов, мы постепенно дали им понять, что их борьба, как классовая, должна быть и в то же время и политической. Вначале мы не пугали публику страшными словами. Результатом такой тактики явилось полное принятие союзом нашей программы. Теперь в этом союзе за его двухнедельное существование насчитывается около трехсот человек.^[55]
Недавно сорганизовали союз приказчиков, с которым теперь и возимся, как с малым ребенком.”^[56]

Подкупающая простота аргументов социал-демократов (наемный труд равен пролетарской классовой принадлежности), доступных для понимания массы неискушенных в политических и социологических дебатах приказчиков, ставка на самую многочисленную, малообеспеченную и социально незащищенную группу магазинных и рыночных торговых служащих и затянувшиеся на годы реализация или издание законов об отдыхе и социальном обеспечении служащих и из-за бесконечных дебатов в согласительных комиссиях городских дум, министерствах, Госдуме и Госсовете – обеспечили им в перспективе победу над конкурентами. Заметное “полевение” всероссийских форумов торгово-промышленных служащих наблюдалось уже в 1905-1906 гг.: на III всероссийском съезде приказчиков в Москве (1906) депутат Госдумы меньшевик Исидоре Рамишвили горячо призывал собравшихся к классовой борьбе пролетариата с буржуазией, а немногочисленные представители вновь образованных меньшевиками профессиональных союзов коммерческих служащих требовали от делегатов съезда исполнения “Марсельезы”.^[57] На этом съезде была принята программа, напоминавшая программу-минимум РСДРП, что сильно обеспокоило либералов, МВД (но не чиновников МТП и МФ!) и часть либеральных активистов вспомогательных обществ приказчиков. Однако требования 8-ми часового рабочего дня, государственного медицинского и пенсионного страхования и др. отнюдь не всегда и не везде сигнализировали в тот момент о политической радикализации приказчиков.
Безвременье 1907-1911 гг. одинаково затронуло социал-демократов и кадетов. В это время останавливается издание практически всех партийных газет и журналов для приказчиков.^[58] Революционеры-активисты приказчицких профсоюзов были арестованы и находились в сибирской ссылке или скрывались в подполье, в то время как большинство левых профсоюзов было закрыто правительством. Проблемы кадетов заключались в структуре и статусе их политического объединения, которое не имело официальной регистрации как партия и с большими трудностями осуществляло свою деятельность в провинции. В период 1907-1914 гг. кадеты тщетно боролись за выживание местных отделений партии, за сохранение “базиса” и возможность партийной пропаганды за пределами Москвы и Петербурга,^[59] в то время как забота о сохранении либеральной традиции оставалась уделом активистов и части рядовых членов вспомогательных обществ приказчиков.
В канун выборов в IV Думу “приказчичий вопрос” снова стоял на повестке дня, и между партиями в очередной раз развернулась борьба за голоса торгово-промышленных служащих под уже известными лозунгами.^[60] Отличие новой ситуации заключалось в том, что партийная конкуренция не ограничивалась, как раньше, печатными прокламациями и агитацией внутри приказчицких ассоциаций. Левые партии легализовали свою деятельность после многолетнего перерыва и подполья, а их активисты возникли как официальные представители приказчицкой среды. Так, например, президиум IV всероссийского съезда торгово-промышленных служащих в Москве (1913) целиком состоял из лидеров кадетов и социалистов, а его председателем был избран трудовик А. Ф. Керенский,^[61] незадолго до этого вступивший в общество приказчиков г. Вольска.^[62] Делегаты съезда впервые разделились по партийным фракциям кадетов, “классовой борьбы” (большевики, меньшевики, бундовцы, эсеры) и беспартийных.^[63] В этот период политическое лидерство в приказчицкой среде постепенно переходит к социал-демократам и от меньшевиков к большевикам. О росте популярности последних свидетельствует, в частности, выдвижение В. И. Ленина петербургскими приказчиками в думские выборщики в 1912 году.^[64] Кроме того, в том же году большевиками основывается влиятельный печатный орган “Вестник Приказчика” (Петербург, 1912-1914), отпочковавшийся от “Правды”, где поначалу он существовал в виде отдела “Среди приказчиков”.^[65] Эта газета была единственным партийным органом, обладавшим, к тому же, всеми необходимыми атрибутами дешевого популярного издания, осуществлявшего эффективную политическую пропаганду среди торгово-промышленных служащих.
Бум профсоюзного строительства после февральской и особенно октябрьской революций,^[66] равно как и новые политические условия, способствовал окончательному утверждению пролетарской парадигмы в среде торгово-промышленных служащих. Массовый переход активистов и рядовых участников профессиональных организаций служащих накануне революций 1917 г. в социал-демократический лагерь обеспечили в перспективе их социальную адаптацию и интеграцию в советское общество, а Историческая комиссия профсоюза советских и торговых служащих^[67] создала универсальный метатекст культурной и коммуникативной памяти “пролетария прилавка”, который, начиная с 1917 г., практически безраздельно господствовал в (само)описательных нарративах “торговых и советских служащих”.^[68]

ПРИКАЗЧИЦКАЯ ПОЛИФОНИЯ (ВМЕСТО ЗАКЛЮЧЕНИЯ)

В заключении мне хотелось бы вернуться к сюжету, затрагивавшемуся в той или иной степени в предыдущих разделах. Речь идет о взаимосвязи и взаимообусловленности между отдельными языками (само)описания приказчиков и торгово-промышленных служащих. Как уже отмечалось в начале, несмотря на то, что рассмотренные нарративы формулировались и циркулировали в рамках самостоятельных “языков” описания имперского социального пространства или модусов самоописания конкретных групп в имперском социуме, эти языки вовсе не являлись изолированными лингвистическими пространствами. Их носители находились в постоянном взаимодействии друг с другом, и между ними имелось множество точек соприкосновения. Так, например, конвенции, выработанные и принятые приказчиками на первых двух всероссийских съездах в конце XIX в. послужили одной из основ правительственной политики в сфере социального обеспечения торгово-промышленных служащих. В свою очередь, пересмотр часов работы и отдыха служащих в коммерческих и промышленных предприятиях и последовавшие за ним думские дебаты о реформировании условий труда и введении обязательного социального страхования (в которых помимо служащих и правительственных чиновников принимали активное участие представители политических партий) дали импульс для новых дебатов о социальном статусе и идентичности торгово-промышленных служащих.
Одним из результатов этого взаимодействия стали новые терминологические конвенции. В начале XX в. терминологии, сформировавшейся в приказчицкой среде, а также в ходе разработки министерских проектов реформ и думских дебатов, законодатели попытались^[69] присвоить официальный статус стандартного обозначения для нефизического наемного труда в торговле и промышленности:

“…существующее ныне в законе выражение “приказчик” заменено более общим термином “торговый служащий”, которым должно признаваться всякое лицо, выполняющее по договору личного найма в торговом или промышленном предприятии поручения, вытекающие из осуществления этим предприятием торговых целей.^[70]
По мнению Комиссии, при определении круга лиц, на которых имеет быть распространенным будущий закон, нужно исходить из житейского понятия торгового служащего. Под торговым служащим разумеется лицо, помогающее хозяину в его торговой или промышленной деятельности и выполняющее для этого отдельные поручения хозяина либо заменяющее его. К торговым служащим, таким образом, относятся приказчики, управляющие, бухгалтеры, ученики и т.п. С другой стороны, служащие низшего разряда, исполняющие чисто физические и несложные работы или несложные поручения, как-то швейцары, разносчики, возчики, артельщики и т.п., не принадлежат к торговым служащим.”^[71]

Можно было бы продолжить семантический ряд и обратиться, например, к литературному дискурсу “приказчика”, в рамках которого происходила метафоризация фигуры приказчика^[72] по аналогии с такими литературными и интеллигентскими тропами, как “купец”, “буржуа”, “буржуазия” и “мещанство”, ассоциировавшимися со зловещими креатурами “пошлости” и “антикультуры”;^[73] или к “приказчичьим болезням”, выявлением и предупреждением которых занимались на рубеже веков медики из числа общественных деятелей.^[74] Но это, во-первых, сильно расширило бы рамки и без того объемной статьи, а во-вторых, как мне представляется, основная миссия этого tour d’horizont по исторической семантике терминов “приказчик” и “торгово-промышленный служащий” уже выполнена. Моей главной задачей было показать релевантность этих двух родовых понятий для описания истории социальной культуры поздней Российской империи, продемонстрировав на нескольких примерах динамическую взаимосвязь категорий языка социального (само)описания, семантических коннотаций и референтных полей с конкретными процессами, структурами и практиками многомерного социального и культурного пространства империи.