Систематизация проблем демографического развития коренных народов одного из крупнейших регионов России – Сибири – чрезвычайно важна для комплексного осмысления факта пребывания данной территории в составе Русского государства в течение четырех столетий (XVII-XX вв.) и роли государственного центра в жизни этих народов. В обыденном сознании большинства населения нашей страны деятельность центральной власти в отношении региона виделась и видится лишь как организация колониальной эксплуатации отдаленной территории, осуществляемая без оглядки на живущих там людей. Современные российские СМИ, отдельные публицисты, ссылаясь на действительно имевшие место потери в численности отдельных народов и этнических групп, изображают Сибирь краем, где всегда шло вытеснение коренных жителей с занимаемых ими земель пришельцами-русскими, где аборигены либо вымерли вовсе, либо вымрут и исчезнут в ближайшие годы в силу комплекса социальных факторов ( болезни, алкоголизм, ассимиляция и т.п.). Это обычно вменяется в вину порочной политике, проводимой государственным центром.
Анализ конкретных причин и следствий действительно имевшего место в течение четырех веков уменьшения численности отдельных коренных этносов поможет объяснить до сих пор существующее в публицистике и даже научной историографии противоречие между основанным на некоторых реальных фактах тезисом о постепенном исчезновении коренных сибиряков и достоверно известным общим ростом численности нерусского населения Сибири. В нынешней ситуации многолетнего российского кризиса (на фоне процветающих США) актуален и международный аспект данной темы – анализ аналогичных ситуаций в данном природно-географическом поясе на разных континентах – в Северной Азии и Северной Америке, т.е., проще говоря, сравнение судеб сибирских жителей и североамериканских индейцев, в жизни которых в последние четыре столетия определяющими стали факторы внешнего характера, мало зависящие от них самих.
Для большей объективности наших выводов необходимо детальное освещение и изложение вопросов, связанных с колебаниями численности некоторых народов и этнических групп в этот исторический период. Нужно выявить, систематизировать и осмыслить каждый факт уменьшения численности коренного населения (широкие процессы ассимиляции, миграции, гибель в результате боевых действий, угоны иноземными захватчиками, голодовки, эпидемии болезней, процессы урбанизации, переселения в связи с получением образования и т.д.), определить место данных явлений в общей динамике демографического развития. Отдельно следует рассмотреть погрешности в методиках подсчета численности населения, которые иногда вели к совершенно неверным выводам. Решение данных научных задач поможет ответить на вопрос о том, как политика государственного центра сказывалась на жизни коренного населения Сибири.

Историографические представления о взаимоотношениях русских людей и коренных жителей в Сибири

Длительное время в отечественной историографии существовала, а в зарубежной продолжает бытовать вплоть до настоящего времени тенденция, усматривающая в факте включения Сибири в состав Русского государства исключительно негативные последствия для коренных этносов – жестокий колониальный гнет, истребление, нещадную эксплуатацию коренных жителей со стороны более развитого русского населения, болезни, алкоголизм, нищету, голодовки и т.д. Отсюда выводилось утверждение о постепенном вымирании коренного населения Сибири, исчезновении целых племен, этнических групп и народностей.^[1] Лозунгом этого направления в сибирской историографии можно считать слова Е. И. Титова, писавшего об эвенкийском населении Западной Сибири: “Факторы вымирания действуют не со вчерашнего дня; мы расхлебываем наследство почти трехвекового господства разврата и угнетения; многие племена угасают из года в год”.^[2] “Сибирская газета”, один из рупоров областничества, во второй половине ХIХ в. публиковала такие, например, сообщения: “... инородческое население Минусинского округа... вымирает с такой быстротою, при которой еще через двадцать лет, мы вполне надеемся, не будет в долинах р. Абакана ни одного туземца”.^[3] Один из основоположников областничества Н. М. Ядринцев демонстрировал это утверждение на примере и степных “минусинских инородцев”, и таежных сосьвинских манси, и народов, проживавших в иных районах Сибири. Так, по его мнению, “минусинских инородцев” в 1851 г. было 40,470 чел., а в 1868 г. осталось только 37,153.^[4]
Возникновение и развитие подобных взглядов на историческое развитие коренного населения Сибири было, в основном, связано с сильнейшей областнической традицией в сибирской историографии и публицистике, продолжавшейся и в первые послереволюционные годы. Основания этой традиции заложили Н. М. Ядринцев и Г. Н. Потанин. Областники, видевшие своей целью отделение Сибири от царской России и ее самостоятельное политическое и экономическое развитие, считали все беды этого края явлениями, привнесенными извне и созданными искусственно. Соответственно, отрицалась даже возможность каких-либо положительных русских влияний на коренное население. Часто преднамеренно выпячивались и преувеличивались имевшие место негативные стороны процесса присоединения Сибири и контактов русского и коренного населения на протяжение трех веков. Опираясь на слабую источниковую базу, на ограниченное количестве введенного в научный оборот исторического материала, областническая традиция проявила свою несостоятельность еще до революции. Так, в работе “К вопросу о вымирании инородцев” Н. Н. Козьмин на материалах Абаканского и Аскизского ведомств (современные Хакасия и часть южной территории Красноярского края) показал, что углубленный анализ статистических данных конца ХIХ – начала ХХ в. не подтверждает выводы о вымирании коренных жителей.^[5] С выходом в свет в 1911-1912 гг. работы С. К. Патканова “Племенной состав населения Сибири”, в которой на конкретных цифрах Всероссийской переписи 1897 г. показывался значительный рост численности коренного населения,^[6] несостоятельность областнической традиции была подтверждена обширным и достоверным статистическим материалом. Существенный удар как по историческим и политическим, так и по демографическим концепциям областничества был нанесен уже в советское время, вместе с началом бурного развития Сибири и вводом в научный оборот нового большого источникового материала. Вместе с тем, в советской литературе пропагандистского характера рецидивы подобного подхода к освещению этнической истории Сибири продолжали бытовать вплоть до 1960-х годов, пропагандируя роль Октябрьской революции и Коммунистической партии в деле сохранения сибирских народов, которым в царское время якобы угрожало вырождение и вымирание.^[7] Рассчитанные на широкие слои общественности, публикации подобного рода и создали у большей части населения нашей страны, а также кое-где и за рубежом, представление о Сибири как о крае, где шло массовое вымирание коренных жителей; так, например, американский публицист Дж. Джордж считал, что небольшие местные народы революция спасла от биологического исчезновения и называл в качестве примера… алтайцев?!^[8]
Зарубежные исследователи Сибири, писавшие по указанной теме, в основном, уже в ХХ в., также отдали дань этой негативистской историографической традиции. Часть таких работ имела явно заказной антисоветский характер и соответствующие разделы сочинений отечественных историков и публицистов областнического направления как нельзя лучше подходили для иллюстрации тезиса об исконно враждебной по отношению к коренному населению политике Русского государства и глубоких исторических корнях агрессивности русско-советского империализма. Наиболее заметными представителями этой части зарубежной историографии являются В. Коларз и Р. Конквест.^[9] В то же время зарубежная историография не могла игнорировать конкретных фактов роста общей численности коренного населения как в ХVII-ХIХ, так и в ХХ вв., и в результате появлялись работы, достаточно объективно освещавшие процессы этнического развития в Сибири и национальную политику царского и советского правительств со всеми ее положительными и отрицательными сторонами. Сюда следует отнести работы Т. Армстронга, Р. Пайпса, В. Конолли.^[10] К чести зарубежной историографии следует отметить и тот факт, что, в отличие от отечественной, здесь впервые была сделана попытка объективно объяснить причины несколько более замедленного прироста численности коренного населения Сибири имевшего в 20-70-е гг. ХХ в. (по сравнению с темпами роста численности всего населения СССР).^[11]
Так или иначе, историография всегда трактовала демографию как политику. Задача настоящей статьи – “объективировать” этот подход, пересмотрев подходы к демографическим процессам в Сибири на протяжении последних четырех столетий.

Реальная динамика численности народов Сибири

Конкретное изучение процессов исторического развития отдельных сибирских народов приводит к выводу о несостоятельности положения об их истреблении и вымирании на всем протяжении ХVII-ХХ вв. В работах Г. И. Пелих, например, установлено, что в течение последних четырех столетий численность туземного населения Нарымского края была относительно стабильной, несмотря на постоянный отлив селькупского населения за пределы района. Сохранение постоянного числа населения селькупов могло быть возможно лишь при наличии значительного прироста. Высокий естественный прирост компенсировал не только смертность, но и массовые переселения в новые районы. Так, данные ясашной книги по Нарымскому уезду за 1629 г. приблизительно совпадают с числом его жителей по материалам переписи 1897 г.^[12] А за это время значительное селькупское население появилось в бассейнах рек Таз, Турухан, Енисей и Чулым – там, где в ХVII в. оно не отмечалось. В целом, в Томском уезде в 20-е гг. ХVII в. насчитывалось, максимально, около 2,5 тыс. чел. коренного населения, а в 1820 г. на этой же территории проживало примерно 9 тыс. чел. За 200 лет население увеличилось в 3,6 раза, что предполагает среднегодовой прирост в 1,3 %. Этот прирост осуществлялся как за счет высокой рождаемости, так и за счет включения в ясак отдельных групп пришлого нерусского населения, например, бухарцев, телеутов, казанских татар и других. Тем не менее, естественный прирост давал около 0,5% населения в год.^[13] Если же учесть тот факт, что на протяжении указанного времени проходили процессы постоянного сближения коренного населения с русским и, как следствие данного явления – крещение и исключение из числа ясачных инородцев, то цифру прироста следует считать еще более высокой.
Значительно выросли в численности многие коренные народы. Так, например, за 250 лет (к концу XIX в.) численность якутов выросла приблизительно с 40 тыс. до 244,9 тыс. человек, и даже такой исключительно малый народ, как тофы, испытывавший значительные ассимиляционные влияния со стороны близкородственных тувинцев, не потерял в своем числе – если в 1837 г. их насчитывалось 431 человек, то в 1914 г. – уже 447.^[14] По тщательным подсчетам Б. О. Долгих, в целом по Сибири (включая народы Дальнего Востока и Северо-Востока) в начале ХVII в. насчитывалось около 200 тыс. человек коренного населения, а в пределах русских границ в 50-е годы ХVII в. – около 160 тыс.^[15] Сравнивая эти цифры с данными переписи 1897 г., мы видим, что численность коренного населения увеличилась до 822 тыс. человек, т.е. приблизительно в 4 раза.^[16] Только с 1816 по 1897 г. коренное население выросло с 220 тыс. чел. мужского пола до 413 тыс., или на 87,7%.^[17] Продолжался рост численности коренного населения и в ХХ в., несмотря на тяжелые потери в ходе Великой Отечественной войны.
Однако процесс исторического развития коренных народов в условиях включения в состав Русского государства, несмотря на рост их совокупной численности, действительно, был не всегда однозначным. В отдельные периоды численность населения в пределах некоторых районов реально падала и иногда весьма существенно. Причинами этих колебаний, как выяснили исследователи на примере отдельных народов, были широкие процессы ассимиляции, переселения из одних административных районов в другие, насильственные угоны населения иноземными захватчиками, эпидемии болезней. Были отмечены и некоторые недостатки в системе подсчета численности населения, приводившие к серьезным погрешностям. В то же время, пока детально не выявлен полный комплекс причин колебаний численности, а также не прослежены эти явления на протяжении всего периода совместной жизни русского и коренного населения, что и поддерживает точку зрения о вымирании коренных сибиряков.

Процессы ассимиляции и численность народов Сибири

К моменту прихода русских людей в Сибирь среди коренных жителей уже шли заметные процессы внутренней ассимиляции. Так, у ненцев и северных коми эти явления привели к ассимиляции части ненцев (в основном, через брачные контакты) и к образованию в ХIХ в. особой этнографической группы колвинских ненцев (”колва-яран”); к концу ХIХ в. ненцы Усть-Колвинской волости и более южных районов в большинстве своем были уже православными и жили, как зыряне.^[18] Таким образом, они были исключены из процессов консолидации ненецкого народа. В свою очередь (по данным ХХ в.), среди сибирских ненцев не менее 12% происходили от ассимилированных ненцами ханты и не менее 8% – от ассимилированных ненцами энцев. В течение ХVII в. на Таймыре слились в единое целое “пясидская самоядь” и тавги, образовав новое племя нганасан, которое в течение ХVIII в. ассимилировало часть тунгусов-ванядов (маятов).^[19] Другим заметным явлением в процессах ассимиляции в ХVII-ХХ вв. была начавшаяся задолго до этого тюркизация угро-, кето-, самоедоязычных и других групп населения по всей зоне таких контактов, от Урала до Саян и Якутии. Среди наиболее масштабных здесь были: ассимиляция в ХVII-ХVIII вв. татарами некоторых групп южных ханты (частично устанавливается также и по данным археологических раскопок в Барабе);^[20] селькупского и тунгусского населения в Томском Приобье в ХVII - ХIХ вв. со стороны различных местных групп тюркоязычного населения; кето- и самоедоязычных этнических групп на Енисее (аринцы, ястынцы, котты, моторы, камасинцы, асаны, кашинцы и другие) в ХVII-ХIХ вв. со стороны качинцев, кызыльцев, тубинцев и других тюрков; почти полная к концу ХIХ в. тюркизация кумандинцев (этноса во многом еще не установленного происхождения) со стороны окружающего тюркского населения Алтая; тунгусов и юкагиров со стороны якутов почти по всей территории современной Якутии. На Таймыре оленные эвенки (роды Эджен, Долган и другие) продолжали в ХVIII вв. якутизироваться и впоследствии стали основой нового тюркоязычного народа – долган. В сегодняшней Якутии, например, нет чисто эвенкийских или эвенских селений – эвенки и эвены, как правило, живут вместе с якутами и русскими. В результате смешения якутов и эвенков появилась этнографическая группа ессейских якутов, отличающаяся по многим признакам от основного этноса. По данным переписей, проживавшие в Якутской АССР эвенки считали своим родным языком якутский: в 1959 г. – 76,4%, в 1979 – 82,2%.^[21]
В то же время ассимилировались тюрки и некоторые отюреченные группы, проживавшие среди более многочисленных соседей, в первую очередь, бурят; так, к концу ХIХ в. почти завершились процессы ассимиляции карагасов и сойотов в Прибайкалье. В состав бурятского народа в течение ХVIII-ХIХ вв. влились и тунгусы, проживавшие в южном Прибайкалье и западном Забайкалье: в настоящее время насчитывается около двадцати родовых групп тунгусского происхождения, что составляет приблизительно 10% от общего числа бурятских родов.^[22] Тунгусский компонент в составе бурятского народа так велик, что это сказалось и на языке, и на антропологии – современные буряты в данном отношении заметно отличаются от других народов монгольского происхождения.^[23] К концу ХIХ в. почти исчезло тунгусоязычное население и в междуречье Оби и Енисея, растворившись, в том числе, среди селькупов и чулымских тюрков. Ассимиляции со стороны тунгусов, а затем якутов и, позднее, чукчей, как уже отмечалось, подверглись юкагиры. В ходе проведения в 20-30-е гг. ХХ в. национально-территориального районирования в Средней Сибири, исчезли такие, например, этнические группы, как качинцы, сагайцы, кызыльцы, бельтыры, койбалы, большинство чулымских тюрков; все они официально стали хакасами. Но если первые пять названных групп действительно к настоящему времени слились в единый народ, то чулымские тюрки, жившие, в основном, за пределами границ Хакасии, среди русского населения, почти слились с русскими, хотя около 1 тыс. их в середине 1970-х гг. и были записаны хакасами.^[24] Хакасами числились в начале 1960-х гг. и последние камасинцы.^[25]
Процессы этнической ассимиляции у небольших этносов нарастают в последние десятилетия. Так, это характерно для Красноярского края, заселенного различными по своему происхождению народами. В 1989 г. у чулымских тюрков из 214 супружеских пар однонациональными были лишь 65, у кетов из 184 – лишь 51, у энцев из 62 – лишь 5. В 1990 г. вступили в смешанные браки 37,8% долган, 47% ненцев и 59% нганасан, в то время как в 1971 г. этот показатель у долган был 26,3%, у ненцев 31,4% и у нганасан 15,1%. У эвенков в 1974-1978 гг. вступили в смешанные браки 33,7%, а в 1984-1988 гг. уже 44,9%.^[26]
О масштабности процессов внутренней ассимиляции можно, хотя и косвенно, судить на некоторых конкретных исторических примерах статистики. Так, в 1840 г. в Киренском округе Иркутской губернии насчитывалось 1645 чел. мужского пола тунгусского населения. Перепись же 1897 г. дает здесь всего 1210 чел., т.е., уменьшение на четверть. Однако приблизительно за это же время в пределах округа численность якутского населения выросла с 25 чел. до 1369 чел. мужского пола, или более чем в 50 раз.^[27] В 30-е гг. ХVIII века в Олекминском округе в Якутии в ясак было приписано около 500 якутов и 260 тунгусов. Через столетие 2-я Ясачная комиссия определила число якутов уже в 4197 чел. мужского пола, а тунгусов – в 491 чел. мужского пола. Таким образом, численность якутов за столетие увеличилась в 8 раз, а тунгусов – менее чем в 2 раза. В 1897 г. якутов в округе было уже 7871 чел. мужского пола, а тунгусов – только 448 чел. мужского пола. В результате за 167 лет до переписи якутов стало больше почти в 16 раз, а тунгусов – даже менее, чем в 2 раза.^[28] По данным переписи 1897 г. для 55,5% тунгусского населения Сибири и Дальнего Востока родными языками были русский, бурятский, якутский и юкагирский.^[29] В 70-е гг. ХVIII в. насчитывалось 827 чел. томских телеутов, а в 1858 г. их осталось только 549 (падение более чем на треть), что объяснялось принятием ими ислама и причислением в отчетной документации к другой конфессиональной группе – томским татарам.^[30] К середине ХVIII в. численность туринских татар, например, уменьшилась почти вдвое и падала в дальнейшем, но при этом общая численность ясачных людей (в основном, манси) в Туринском округе росла – 1130 чел. в 1763 г. и 1697 в 1816 г.^[31]
В 90-е гг. ХХ в. наметились и обратные процессы. Ряд потомков небольших этнических групп, ранее вошедших в состав более крупных народов, поднимали вопросы о выделении их из этих этносов и признании в качестве отдельной национальности. Так, активисты национального движения телеутов добились в 1991 г. разрешения сменить прежнюю запись в паспортах “татарин” на “телеут”, и таким образом в список народов России был внесен новый этноним. Несколькими годами позже этого же добились и активисты национального движения сойотов, входивших в бурятский этнос. Отмечается определенное стремление к этническому самоопределению у кумандинцев на Алтае, у чулымских тюрок, официально считающихся хакасами. Если подобные настроения станут массовыми, то численность сибирских татар, алтайцев, хакасов и бурят может официально уменьшиться на несколько тысяч человек.
В течение ХVII в. соседями этносов Сибири стали и русские люди. В силу численного преобладания русского населения уже к началу ХVIII в. и благодаря более высокому уровню развития их хозяйства, в Сибири преобладали процессы ассимиляции коренного населения.
Первыми, уже в течение ХVII- ХVIII вв., вливались в состав верхних слоев русского сибирского общества представители верхушки местного населения, которых жаловали высокими чинами и званиями и привлекали к военной и административной службе. Известны такие династии служилых людей, детей боярских и дворян, как потомки мансийского князя Аблегирима (род Албычевых), мурзы Енбулата, кондинского князя Сатыги, знатного кыргыза Айкана, якутских тойонов Сахалтина, Матвеева-Отконова, Поротова, обуряченных тунгусских князей Гантимуровых и другие. Повсеместно для несения воинской службы широко привлекались и простые люди из числа коренных жителей. Так, например, в г. Тара в 1626 г. служилых юртовских татар было 57 чел., а в 1701 г. – 84.^[32] В 1627 г. томские татары и чатские мурзы составляли около трети служилого населения г. Томска.^[33] Качинцы в ХVII-ХVIII вв. также составляли значительную часть гарнизона г. Красноярска, много местных жителей служило в гарнизонах гг. Тобольска, Кузнецка, Якутска и других. В Забайкалье в начале 60-х гг. ХVIII вв. создавались казачьи полки из конных тунгусов (500 чел.) и из бурят (2400 чел.).
Второй крупной группой коренного населения, влившейся в состав русских сибиряков, были так называемые “ясыри”, т.е. пленные. В большинстве своем они проживали в русской среде, в результате чего крестились и, обычно, обрусевали. Документы многих сибирских городов ХVII – начале ХVIII вв. буквально пестрят подобными сообщениями.
В течение же ХVIII в. упомянутые процессы постепенно прекратились и на первый план вышли явления более широкой, народной ассимиляции. Именно в это время русское население выходит из-за стен острогов и широко расселяется рядом с коренными жителями. Постепенный процесс влияния со стороны соседнего русского населения к середине ХIХ в. приобрел новое качество и привел к полному слиянию с русскими целого ряда групп коренного населения. Это относится ко всем “канским татарам”, к чулымским тюркам, проживавшим по рекам Кия, Б. и М. Кемчуг, эвенкам бассейна Средней Ангары, бурятам или обуряченным тунгусам западной части Прибайкалья и бассейна Верхней Ангары, всему коренному (тюркизированному к тому времени) населению Красноярского лесостепного района и правого берега Енисея от Восточного до Западного Саяна (включая, например, всех койбалов), большинству так называемых “сымских остяков”. К концу ХIХ – началу ХХ в. это были районы чисто русского крестьянского расселения и коренное население там уже официально не фиксировалось. Лишь “воспоминанием о прежних тунгусских жителях по Чуне и Бирюсе, – писал о бассейне левобережья Средней Ангары С. К. Патканов, – служит тип их нынешних обитателей, несколько напоминающий тунгусов”.^[34]
Как показали результаты антропологических обследований в этом же ангарском районе, у современного русского старожильского населения прослеживается заметная монголоидная примесь, свидетельствующая о недавних процессах расового смешивания.^[35] К началу ХIХ в. красноярские качинцы и аринцы настолько обрусели, что даже Качинская степная дума, учитывая трудности сбора ясака с них из-за значительной отдаленности, вынуждена была объявить в 1827 г., что “...ежели они (красноярские качинцы – С.С.) не возвратятся в свои кочевья, то есть в Минусинскую округу к своим князцам, то будут переименованы в крестьяне”. Однако даже перспектива уплачивать более высокие подати, видимо, не испугала их; обрусевшие качинцы продолжали оставаться на прежних местах и проживали вместе с русскими людьми в деревнях Маганской, Шало, Юксеево и других.^[36] Перепись 1897 г. уже не отметила здесь туземного населения вообще.
Основная масса тунгусского населения Забайкалья, обитавшая на юго-востоке области, к концу ХIХ в. проживала вместе с русскими людьми, в результате чего современное русское население многих сел Борзинского и соседних районов Читинской области имеет заметную монголоидную примесь (по собственным наблюдениям автора). Фактически обрусели к концу ХIХ в. и буряты, проживавшие между реками Хилок и Чикой (Цонголов род); в результате ононская русская группа Забайкалья отличается явными признаками монголоидности, свидетельствующими о массовости смешения с местным населением – буряты вошли в эту группу примерно в количестве 40%, а эвенки – 20%.^[37] На территории Бурятии по рр. Селенга и Уда в ХIХ в. также появилась крупная смешанная группа – результат масштабной деятельности Троицко-Селенгинского монастыря, выкупавшего за калым у бурят женщин и выдававшего их после крещения замуж за русских мужчин (беглых и ссыльных). По данным антропологических исследований, в забайкальских популяциях смешанного происхождения доля бурятской крови в целом составляет более 40%.^[38] Антропологические обследования русского населения на Верхней Лене выявили бытовавшую здесь, видимо, в ХVIII-ХIХ вв. сильную метисованность, уменьшившуюся затем в результате нового прилива русских поселенцев. Здесь в русскую среду вошла крупная группа якутов. Старожильческие группы русского населения, проживающие в Заполярье от Лены до Колымы, включили в свой состав значительное число местных жителей – юкагиров, тунгусов и якутов. В настоящее время большая часть этих русских групп близка по своему расовому типу якутам при наличии явных следов участия в этническом смешении эвенов и юкагиров.^[39]
В меньшей степени процессы вливания коренного населения в состав русского были характерны для западного Зауралья, поскольку проживавшее здесь татарское (как и другое мусульманское население Западной Сибири) по причинам религиозных различий слабо вступало в контакты с русским. Но, тем не менее, и здесь в ХVII в. был зафиксирован такой факт, как смена к концу столетия прежнего татарского населения по р. Исеть русским.^[40] Произошло это, в основном, в результате этнического смешения. С конца ХVI и до конца ХVII в. наблюдается сокращение татарского населения средне-иртышского региона.^[41] Численность тюменско-туринских татар несколько уменьшилась и в конце ХVIII в. – с 6501 чел. в 1763 г. до 6268 в 1782 г.^[42] Сильно обрусели к концу ХIХ в. телеуты, проживавшие в русской среде по рекам Ур, Ускат, Кондома и Томь, т.е. в отрыве от центра своего расселения.^[43] В советское время религиозные препятствия стали играть заметно меньшую роль и межэтнические контакты усилились – так, полностью растворились среди русского населения туринские и обские татары, значительная часть калмаков, меньшая часть эуштинцев и барабинцев. В настоящее время количество межэтнических браков (на 85% и более – с русскими) у татар Западной Сибири, проживающих в городах, достигает 60-80%, а в сельской местности – 20-40% в разных регионах.^[44] У приобских селькупов в 1981-1985 гг., например, количество межэтнических браков (также, в основном, с русскими людьми) составило более 97%.^[45]
Серьезное влияние на динамику численности некоторых народов в ХХ в. оказали процессы индустриализации и связанной с этим урбанизации. Наиболее ярким примером здесь является судьба шорцев, проживающих, в основном, на территории одной из самых урбанизированных областей России – Кемеровской. Так, по переписи 1897 г. было учтено 12037 шорцев, а по переписи 1979 г. – 16033 чел. (из них в Кемеровской области - 12767). Известно также, что в 1926 г. в городах проживало всего 45 шорцев, а в 1989 г. уже 9,3 тыс.чел. Только за пределами РСФСР в 1970 г. проживало 1,5 тыс. шорцев.^[46] В течение последних десятилетий шорцы стали одним из самых урбанизированных народов не только Сибири, но страны в целом. Естественно, что оказавшись, в основном, в иноэтничной среде, в отрыве от родных мест, эта весьма значительная часть шорского народа не могла не подвергаться широким процессам ассимиляции и растворялась среди других этносов, в основном, среди русских. Поэтому не удивительно, что если до 1970 г. еще шел общий численный рост шорцев, то в 1979 г. и в дальнейшем фиксировался его спад как в Кемеровской области, так и по стране в целом.^[47]
Вторым по степени урбанизированности из числа крупных сибирских народов, видимо, являются хакасы. Например, число хакасов-горожан с 1926 по 1939 г. выросло в 25 раз и составило 5186 чел., а в настоящее время их удельный вес в общей численности народа выше, чем у алтайцев и бурят. Кроме того, среди хакасов больше лиц, проживающих за пределами своей республики, чем у алтайцев, тувинцев и бурят.^[48]
Процессы ассимиляции коренного населения, как внутренние, так и с русскими людьми заметно сказывались на динамике его численности. Так, устойчиво положительной эта динамика была лишь у наиболее крупных и компактно проживавших этносов Сибири – бурят и якутов. Происходило это за счет как внутреннего воспроизводства, так и включения в их состав иноэтничных элементов. В результате численность бурят с ХVII в. к 1897 г. выросла приблизительно с 25-27 тыс. до 288,6 тыс. чел., а численность якутов за это же время выросла приблизительно с 28-30 тыс. до 225,8 тыс. чел. При этом уменьшалась, иногда до полного исчезновения, численность проживавших на этих же территориях тунгусов, юкагиров, карагасов и сойотов; так, например, в Якутской области число тунгусов с 1859 по 1897 г. уменьшилось с 13152 чел. до 12231.^[49] Совокупное же число коренных жителей неизменно росло. Так, в середине 70-х гг. ХVII в. в Якутском уезде значилось ясачных якутов, тунгусов и юкагиров 9515 чел., в 1737-1738 гг. – 14175 чел., а в 1775 г. – 30183 чел. В Якутской области в 1818 г. насчитывалось коренного населения 142405 чел. обоего пола, в 1897 г. – 235623, а к 1911 г. – 256253.^[50] Значительно прибавили в численности, особенно в течение ХIХ в., и так называемые “минусинские татары”, фактически включив в свой состав большинство окружающих иноэтничных групп. Выросло и число сибирских татар; например, только численность барабинцев выросла с 845 чел. в 1701 г. до 4983 в 1823 г., а общая численность тюркоязычного населения Западно-Сибирской равнины в 1816 г. достигала 35,6 тыс. чел.^[51] В 1989 г. только сибирских татар здесь уже проживало 180 тыс. чел.^[52] При этом численность соседних с татарами ханты, манси и селькупов росла значительно медленнее, а некоторые их территориальные группы исчезли вовсе; так, если в местах проживания обских татар в ХVII – середине ХIХ вв. фиксировались и “татары”, и “остяки”, то в начале ХХ в. “остяки” не упоминались вовсе.
Таким образом, мощные процессы ассимиляции, вместе с рядом других факторов, сдерживали рост численности целого ряда малочисленных или сильно рассеянных на больших территориях этносов. В первую очередь это относится к сибирским тунгусам, расселенность которых на обширных территориях вела к их слиянию с соседями – бурятами, якутами, русскими и другими народами. Общая численность тунгусов с ХVII в. к 1897 г. выросла в 3,5 раза, составив 62068 чел.^[53] Однако динамика роста, особенно применительно к отдельным территориям, была крайне неустойчивой. Например, численность тунгусов Средней и Западной Сибири в ХVII в. по подсчетам В. А. Туголукова составляла 12,6 тыс. чел.; в 1897 г. она упала до 9,8 тыс., а к 1927 г. – до 7,7 тыс. чел., что сам автор объясняет широкими процессами ассимиляции распыленно проживавшего на огромных пространствах тунгусского населения со стороны многочисленных соседей.^[54]
Слабо росла, конечно, и по причинам иного характера, численность некоторых групп населения Обь-Енисейского междуречья; как уже отмечалось, число селькупов Нарымского края по данным ясашной книги 1629 г. приблизительно совпадает с их численностью по материалам переписи 1897 г. Мало выросла за это время и численность ненцев и энцев – приблизительно с 8 тыс. в ХVII в. до 11,5 тыс. чел. в 1897 г. (при этом около 10-12% ненцев происходило от ассимилированных ханты). В последние десятилетия стала заметнее падать численность чулымских тюрков, т. к. это, пожалуй, единственный народ Сибири, у которого метисы не вливаются в данный этнос, а почти поголовно предпочитают считать себя русскими.^[55]
Процессы ассимиляции, особенно заметные с ХIХ в., привели к существенному изменению этнической карты Сибири. То, что именно они в большинстве случаев играли определяющую роль в замедлениях роста, колебаниях численности или в общем уменьшении, иногда вплоть до полного исчезновения, отдельных этнических групп, подтверждается фактом роста общей численности совокупного коренного населения Сибири в ХVII - ХХ вв., несмотря на интенсивное вливание коренного населения в состав русских сибиряков. Внутренняя ассимиляция в среде сибирских аборигенов и ассимиляция с русскими привели к тому, что к началу XX в. на территории региона уже не отмечалось самостоятельного существования нескольких этнических групп, известных здесь ранее, а рост численности ряда небольших этносов заметно сдерживался, поскольку их представители на протяжении долгого времени пополняли состав соседних, более крупных коренных народов.

Боевые действия и их влияние на численность коренного населения

В процессе присоединения Сибири происходили боевые действия, в ходе которых гибли коренные жители. Все случаи вооруженных столкновений можно разделить на три типа: между отдельными группами коренного населения; между русскими и коренными жителями; между коренными жителями и иноземными агрессорами.
“До-русское” время для большинства сибирских народов известно как период ожесточенной межплеменной или межродовой войны. Включение Сибири в состав России не сразу привело к окончанию всех этих конфликтов. В течение ХVII в. и несколько позже продолжались набеги ненцев на ханты и ответные действия последних, убийства тунгусами якутов, которых они заставали в своих охотничьих угодьях на Витиме, Патоме и Олекме, отдельные столкновения между бурятами и тунгусами; отмечалась частая гибель коренного населения в ходе набегов кыргызов на русские ясачные волости. Столкновения эти иногда были весьма масштабными. Так, в 1653 г. ханты разгромили род ненецкого князца Ледерея, находившийся на соболином промысле.^[56] В 1678-79 г. пришли на Обдорь “воровская самоедь больше 400 человек и ясачных остяков, ...убили 23 человек..., а жен их грабили..., а детей имали к себе в полон...”.^[57] Енисейские кыргызы неоднократно громили шорцев, чулымских тюрков, кузнецких татар, убивая десятки людей. В 1692 г. они почти полностью разорили “канских татар”.
К сожалению, точные цифры потерь коренного населения установить не удается, надо полагать, что в целом, в русское время, они были достаточно невелики. В ходе таких столкновений погибло, по нашему мнению, около 0,5 тыс. чел. ненцев и ханты, 0,3-0,4 тыс. тунгусов и якутов, около 1 тыс. чел. населения Саяно-Алтая, несколько сот бурятов и других, т.е. всего несколько более 2 тыс. чел., что составляет около 1% совокупной численности коренного населения на начало ХVII в.
Вооруженные столкновения с русскими людьми были известны на большей части региона, но длились они, за небольшими исключениями, лишь до начала ХVIII в., т.е. в период присоединения Сибири. В дальнейшем они полностью прекращаются и исключаются из числа факторов, влияющих на численность коренного населения.
Первые бои, в которых участвовали сибирские татары, манси и ханты, понесшие определенные потери, произошли еще в ХVI в., в ходе продвижения отряда Ермака. Боевые действия затем продолжались во время походов по территории Западной Сибири. В 1593 г. велась борьба против мансийского князца Аблегирима, а через несколько лет – против селькупского союза племен – Пегой орды. Все это время воевали и против откочевавших в степи и оставшихся верными Кучуму сибирских татар; апогей военный действий пришелся на 1598 г., когда произошло крупное сражение на реке Ирмень. В начале ХVII в., в ходе продвижения на Томь и Енисей, произошли первые столкновения с енисейскими кыргызами, не желавшими расставаться с властью над подчиненным ими населением (кыштымами). Борьба с енисейскими кыргызами, поддерживаемыми монгольскими феодалами, продолжалась почти столетие (до первых лет ХVIII в.) и отличалась крайним ожесточением. В ней, кроме кыргызов, участвовали (а больше страдали от войны) и их бывшие данники – вначале часто на стороне кыргызов, а к концу ХVII в. в основном на стороне России. В ходе продвижения к востоку от Енисея русские отряды столкнулись с тунгусами и бурятами, где особенно упорную борьбу пришлось вести против князцов Тасея и Оилана. Ожесточенные сражения имели место и в ходе присоединения Якутии в 30-40 гг. ХVII в. В целом, для большинства территорий Сибири была характерна ситуация, когда вооруженные столкновения коренного народа с русскими продолжались от нескольких месяцев до 20-25 лет и, в основном, – в период присоединения данных территорий к России. Исключение составляли, как уже указывалось, енисейские кыргызы, а также часть ненцев – “юрацкая самоядь”, последние боевые столкновения с которыми относятся к 1797 г.^[58]
Первым случаем, когда может быть достоверно установлено число потерь коренных жителей в ходе боевых действий против русских людей, является упоминавшееся сражение на реке Ирмень, когда погибло и утонуло более 200 татар.^[59] Завершился же основной период военных столкновений с русскими еще более крупным сражением – разгромом в 1692 г. кыргызов-тубинцев, которые из минусинских степей перекочевали в Канскую землицу, присягнули на верность царям, а затем дотла разграбили местных ясачных людей и двинулись назад, в свои кочевья на р. Тубу. Канские “татары” направили жалобу в Красноярск, и его гарнизон вместе со служилыми “подгородными татарами” вышел на перехват тубинцев. Тубинцы были разгромлены в ожесточенном сражении, в ходе которого погибло около 650 мужчин, а в плен попали почти все женщины и дети, а также 40 мужчин.^[60] В результате один из четырех кыргызских улусов фактически прекратил существование.
К сожалению, точных цифр потерь коренного населения в ходе большинства боевых действий в Сибири мы не имеем. Достаточно уверенно можно лишь сказать, что они никогда не были единовременно так велики, как в названных двух случаях. Так, в ходе разгрома крупного восстания в Якутии в 1642 г., когда в своих острожках погибло некоторое число якутов, воевода П. П. Головин повесил еще 23 чел.^[61] Какие-то потери несли тунгусы и буряты в ходе присоединения их земель к России (например, в 1633 г. было разгромлено стойбище князца Корендея на реке Чуна, а в 1641 г. – улус князца Чепугая на Верхней Лене), но в источниках не отмечено случаев массовой гибели людей. Продолжительность периода военных действий для этих крупнейших коренных народов – якутов, тунгусов и бурят, была невелика и вряд ли боевые потери заметно сказывались на их численности, как, впрочем, и на численности большинства народов Сибири. Относительно же ненцев можно сказать, что их потери, также в целом незначительные, в большинстве случаев были намного ниже, чем потери их противников. Наибольшие же потери от столкновений с русскими понесли сибирские татары в конце ХVI – начале ХVII в. и, особенно, енисейские кыргызы, воевавшие до начала ХVIII в. К сожалению, состояние источников не позволяет произвести точный подсчет потерь. Проведенный нами расчет, весьма приблизительный, позволяет говорить, что всего погибло около 3-3,5 тыс. кыргызов и их кыштымов, не более 1 тыс. татар, вместе около 1 тыс. бурят, тунгусов и якутов и около 0,5 тыс. чел. из других народов, т.е. всего около 6 тыс. чел. Предполагая, что гибли, главным образом, мужчины и условно считая их число в Сибири на начало ХVII в. равным числу женщин (т.е. 80-100 тыс. чел.), можно сказать, что в ходе боевых действий погибло от 6 до 7% мужского населения. При этом не менее половины числа таких потерь пришлось на долю енисейских кыргызов, численность которых вместе с ближними кыштымами на начало века определялась в 8-9 тыс. чел. (т.е. 4-4,5 тыс. мужчин). Для остального же населения Сибири совокупное число потерь мужского населения колебалось, видимо, в пределах 3-4%. При этом необходимо также помнить, что эти потери были разнесены во времени, а к концу ХVII в. численность коренного населения выросла. Потери населения в ходе боевых действий против русских людей были ощутимы, но для подавляющего большинства народов не имели серьезных последствий.
Коренные жители гибли и в результате вторжений иноземных захватчиков (набегов Алтын-ханов, а затем и джунгар в Саяно-Алтае вплоть до начала ХVIII в., калмыков и тех же джунгар в Западной Сибири до середины ХVIII в., а также казахов и каракалпаков вплоть до ХIХ в.; на Северо-Востоке Сибири в конце ХVII в. начались и в течение следующего столетия продолжались набеги независимых тогда чукчей на юкагиров). Вооруженные силы России, включавшие и отряды коренных жителей, были еще не в состоянии обеспечить надежную защиту границ, что приводило к многочисленным случаям гибели коренного населения – сибирских татар (в т.ч. барабинцев, телеутов и других), разнородного населения Приенисейского края и Кузнецкой земли, бурят и “конных тунгусов”, а также юкагиров и других – от рук иноземцев.
Страницы сибирских документов донесли до нас много таких фактов. Общее число потерь, связанных со вторжениями иноземцев, также весьма приблизительно, можно определить для татар в 1,5 тыс., населения Приенисейского края в 1,5-2 тыс., бурят и конных тунгусов в 0,8-1 тыс., юкагиров в несколько сот человек. Всего же в результате таких вторжений погибло от 4 до 5 тыс. чел. из числа коренного населения, что сравнимо с числом погибших от рук русских людей.
В течение большей части ХVIII в. и всего ХIХ в. коренное население было наконец избавлено от потерь, связанных с боевыми действиями, а угроза иноземных вторжений была в основном ликвидирована. Потери такого рода стали известны уже в ХХ в. Призванные на тыловые работы во время Первой мировой войны коренные жители, в основном, оставались в Сибири и работали на заводах, фабриках, железных дорогах, в шахтах и т.д. Участия в боевых действиях они не принимали и число погибших не выходило за рамки производственного травматизма, характерного для довоенного времени, когда многие из них работали на золотых приисках, угольных копях и т.п. В годы Гражданской войны боевые действия на территории Сибири были очень быстротечны и коренного населения почти не коснулись, что показала демографическая Всероссийская перепись 1920 г. Тем не менее, именно к этому времени относится факт массовой единовременной гибели коренных жителей – второй по числу погибших в истории Сибири, когда в ходе подавления антисоветского восстания под руководством П. Лубкова в окрестностях г. Мариинска в бою было убито около 400 сибирских татар (по данным сводок частей особого назначения). Самая же тяжелая ситуация сложилась в годы Великой Отечественной войны. Призывы в действующую армию касались уже большинства коренных жителей, и тысячи мужчин на несколько лет были оторваны от семей. Боевые потери коренного населения Сибири были так же высоки, как и потери остального населения СССР, проживавшего на не оккупированной врагом территории и давшего армии максимальное число мужчин. Лишения военного времени, серьезные трудности с продовольственным обеспечением в тылу и связанная с этим повышенная смертность также негативно сказывались на численности населения.
К сожалению, мы до сих пор не имеем конкретных цифр боевых потерь и смертности в тылу среди коренного населения в годы войны. Поэтому динамику его численности можно проследить лишь по косвенным данным, сравнивая сведения последней предвоенной переписи 1939 г. и первой послевоенной 1959 г. Так, в 1939 г. в Сибири (без народов Дальнего Востока и Северо-Востока) насчитывалось 689,6 тыс. чел. коренного населения, а в 1959 г. – 690,8 тыс. (без тувинцев). За эти 20 лет совокупное население выросло всего на 1,2 тыс. чел., а численность подавляющего большинства народов (кроме бурят) упала. Так, ненцев стало меньше на 1,3 тыс. чел., селькупов на 2,1 тыс., эвенков на 5,6 тыс. чел., эвенов на 0,7 тыс., алтайцев на 4 тыс., шорцев на 1,4 тыс., хакасов на 3,8 тыс., кетов на 0,3 тыс., якутов на 9,8 тыс.^[62] (по другим данным, якутов с 1939 по 1946 г. стало меньше на 20, 3 тыс. чел.).^[63] Большинство названных народов от переписи 1926 г. до переписи 1939 г. и затем после переписи 1959 г., т.е. в мирные годы, показывали, в основном, рост своей численности. Причинами чрезвычайно низкого совокупного прироста за 20 лет с 1939 по 1959 г., а также падения за это время абсолютной численности большинства отдельных народов можно считать, главным образом, высокие потери на полях боев и очень тяжелые условия жизни в тылу в годы войны. В качестве подтверждения данной посылки можно сослаться на пример тувинцев – народа, вошедшего в состав СССР только в 1944 г. и в меньшей степени ощутившего тяготы войны: их численность за эти же 20 лет выросла с 62 тыс. чел. до 99,9 тыс., т.е. более чем на треть.^[64] Таким образом, эта война явно стала причиной крупнейшего за четыре столетия уменьшения численности коренного населения Сибири.
Видимо, война была и одной из важнейших причин отмеченного Т. Армстронгом замедления роста численности северных народов с 1926 по 1959 г., когда она выросла только на 8%, при среднем росте населения по стране 20%.^[65] Наряду с другими факторами, в первую очередь – широкими процессами ассимиляции, на которых акцентировал внимание Т. Армстронг, нужно помнить и о высоких потерях коренного населения в годы войны. Сильное же отставание коренного населения Сибири от общесоюзных темпов роста в эти годы следует объяснять также и тем, что в 1939-1945 гг. в состав СССР вошли новые территории с многочисленным населением, что дало заметный прирост численности к 1959 г. по сравнению с 1926 г. Но уверенно можно заявлять, что если когда-либо будет проведено специальное исследование динамики численности именно довоенного населения СССР (например, какой-то группы, проживавшей на его территории в 1938 г.) за тот же период, то мы получим приблизительно такие же цифры, как и для коренного населения Сибири.
В последние годы рядом исследователей высказывались также мнения, что социально-экономические изменения, происходившие в нашей стране в 20-30-е гг. XX в., негативно сказались на динамике численности коренного населения Сибири. Так, уменьшение числа якутов на 2,6 тыс. чел. с 1926 по 1939 г. объясняется исключительно ломкой традиционной формы их хозяйства в ходе коллективизации в деревне, сокращение численности бурят на 12 тыс. чел. за тот же период – последствиями репрессий и разделением территории Бурят-Монгольской АССР в 1937 г. на несколько частей, а падение численности хакасов с 1926 по 1936 г. на 5 тыс. чел. – массовой принудительной коллективизацией в национальной деревне.^[66] Не подвергая сомнению вероятность потерь численности коренного населения в результате действия указанных факторов, следует напомнить, что одновременно с этим действовал целый комплекс причин и иного рода, не связанных с прямым изъятием людей из воспроизводства населения (гибель, пребывание в заключении и т.д.). Например, В. А. Кышпанаков, охарактеризовавший указанное выше уменьшение числа хакасов (исключая переселения в Туву и другие районы) как прямую его убыль, приводит данные, из которых видно, что с 1936 по 1939 г., т.е., всего за 3 года, хакасов стало больше на 5,5 тыс. чел., и в результате за такой невероятно короткий по демографическим понятиям срок убыль, копившаяся в течение 10 лет, вдруг была компенсирована и даже превзойдена.^[67] Ввиду этого требуется более детальное изучение демографических процессов в нашей стране в 10-50-е гг. XX в. О реальной сложности их в указанное время в Сибири может говорить и такой парадоксальный на первый взгляд факт, как заметный рост численности бурят с 1939 по 1959 г. (с 225 тыс. до 253 тыс. чел.) на фоне отмеченного сильного падения у всех остальных народов Сибири (кроме тувинцев – в силу названных выше причин).