Необходимость и своевременность написания такого рода книги, посвященной теме этнических миграций в региональном масштабе, обусловлена целым рядом обстоятельств. Во-первых, конституируемые иммигрантами национальные меньшинства в принимающих обществах большинства стран Европы, Северной и Латинской Америки и части азиатского и африканского континентов стали для современного мира одной из актуальнейших проблем. Во-вторых, в России в данный момент наблюдается всплеск научного интереса к проблемам иммиграции. В частности, помимо отмеченного автором книги исследовательского проекта по изучению китайской иммиграции в Россию, проведенного московским Центром Карнеги, следует отметить Интернет-проект “Демоскоп” Центра демографии и экологии человека Института народнохозяйственного прогнозирования РАН, проект “Государство. Антропоток” Центра стратегических исследований Приволжского федерального округа, а также публикацию научной серии “Международная миграция населения: Россия и современный мир” Центром по изучению народонаселения факультета экономики МГУ им. М. В. Ломоносова. В-третьих, к сожалению, об иммиграции и ее роли в принимающих обществах сегодня готовы писать и давать комментарии абсолютно все представители научной и властной элиты, хотя область их специализации зачастую весьма далека от научного исследования данной проблемы. Иными словами, на сегодняшний момент в России довольно мало специалистов, глубоко изучивших и продолжающих профессионально изучать миграционные процессы. Несмотря на то, что работе В. Дятлова свойственна некоторая публицистичность и описательность (в ней нет системного научного анализа проблемы), она все же является вкладом в дело формирования фактологической базы, которая, в свою очередь, может послужить материалом для дальнейшей, собственно научной, работы по обобщению и анализу имеющегося материала. Следует отметить и то, что Дятлов попытался рассмотреть и описать иммиграционный процесс, учитывая его многогранность и влияние “разнонаправленных и разноуровневых факторов”.
Эти обстоятельства обусловили подчеркнутый самим автором книги дискуссионный характер работы, что, впрочем, не умаляет ценности проведенного им исследования такого неоднозначного и комплексного процесса, как формирование в современной России национальных меньшинств, включающих в себя преимущественно иммигрантов из стран Закавказья, Средней и Восточной Азии. В то же время неясно, почему в качестве объекта исследования были избраны только мигранты из Кавказа и из Китая. Дятлов проигнорировал существование третьей “проблемной” группы – мигрантов из Средней Азии. Выходцы из среднеазиатских стран постсоветского пространства имеют не меньшее основание быть причисленными к категории “торговых меньшинств”.
Автор книги утверждает, что существование национальных меньшинств, специализирующихся в сфере торговли – это общемировой феномен. Дятлов довольно подробно анализирует термин “торговое меньшинство”, сопоставляя его с категорией “чужой” и проводя исторические параллели между евреями, с одной стороны, и китайцами и кавказцами, с другой. Следует несколько скорректировать указание автора на типичность ситуации в России и странах зарубежного Востока в контексте поиска новой национальной идентичности и “вытекающей из этого обостренностью национальных чувств и конфликтов”. Дело в том, что подобного рода проблемы на самом деле характерны и для большинства стран Запада, где вопросы идентичности отнюдь не находятся на периферии общественной жизни. Это связано с современными иммиграционными и интеграционными процессами и попытками выработки эффективных механизмов их регулирования.
Погружаясь в историю феномена торговой специализации отдельных национальных меньшинств в разных странах и в разное время, автор, впрочем, не выделяет современную специфику положения торговых меньшинств вообще и в России в частности. Кроме того, следует отметить, что Дятлов избирает основной линией работы диахронную стратегию сравнения, состоящую в описании и частичном анализе положения “торговых меньшинств” до революции 1917 г., в советское время и в настоящий момент. Вместе с тем, автор подчеркивает, что синхронной стратегии сравнения положения, например, китайской общины в разных странах в одно и то же время придерживается большинство исследователей, изучающих иммиграцию.
К сожалению, автор не дает ответа на ключевой вопрос, имеющий методологическую значимость для анализа роли и места меньшинств в принимающих обществах: какие факторы влияют на становление национального меньшинства как торгового? Иными словами, почему одни меньшинства “специализируются” в принимающих обществах в сфере торговли, а другие, например, в сферах строительства, сельского хозяйства или сервисного обслуживания? Насколько вообще можно говорить о той или иной специализации, если даже сам автор подчеркивает, что торговля как форма деятельности не только свойственна всем иммигрантам любой национальности, но, более того, часто не является основной сферой их деятельности (“специализации”)? Остается неясным, под влиянием каких именно факторов складывается “специализация” тех или иных иммигрантских национальных меньшинств. Кроме того, не вполне укладывается в логичную схему вывод автора о наличии в современном российском обществе нетерпимости в отношении национальных меньшинств и иммигрантов, что противоречит его же тезису о том, что Российское государство сформировано масштабными переселенческими движениями разных времен, неизбежно формировавших в стране культуру толерантного сосуществования. Как связаны между собой последнее утверждение и сегодняшний рост ксенофобии и нетерпимости?
Автор небезосновательно указывает на объективный характер позиции, занимаемой В. В. Граве, С. Д. Меркуловым и другими дореволюционными российскими политиками, учеными и публицистами, утверждавшими, что появление китайцев в России было нежелательно, но неизбежно. Именно поэтому перед современным российским обществом и государством, как и сто лет назад, стоит вопрос о необходимости создания и имплементации интеграционных процедур. Обращаясь к историческому опыту, Дятлов приводит краткий очерк о присутствии китайцев в Сибири и на Дальнем Востоке, но ничего не пишет о кавказцах.
Явно противоречивый характер имеет утверждение автора о том, что российские города на 90% моноэтничны, что не исключает “расовое и национальное многообразие” состава их населения. Аргументы, указывающие, по мнению Дятлова, на показательность опыта Иркутска в сфере налаживания взаимоотношений между национальным большинством и меньшинством, представляются не вполне убедительными. Автор, в частности, упоминает о таких особенностях Иркутска, послуживших основанием для выбора данного города в качестве уникального объекта анализа: статус провинциального административного центра, особый региональный менталитет населения (“сибирячество”), многонациональность, переселенчество как способ создания и развития города. Впрочем, все вышеперечисленные критерии отнюдь не являются уникальными, так как аналогичный опыт имели десятки российских городов, расположенных на Юге страны и к востоку от Урала. Но, вместе с тем, автор не дает ответа на вопрос, в чем же состоит особенность положения иммигрантов в Сибири, в отличие, например, от юга, Дальнего Востока и севера Российской Федерации? Существуют ли принципиальные отличия (сходства) в отношении к иммигрантам в провинции (а именно в сибирской провинции) и в Москве или Санкт-Петербурге?
Следует отметить заслугу автора, состоящую в раскрытии такого интересного аспекта жизни иммигрантов, как специфические отношения внутри “треугольника” “национальное большинство – укоренившееся национальное меньшинство, успевшее сложиться в постоянную местную диаспору – вновь прибывающие иммигранты”. Вместе с тем, вызывает сомнение явно не обозначенное, но подразумевающееся утверждение о том, что все кавказцы объединены общностью исторической судьбы, длительностью совместного проживания на определенном географическом пространстве, а также длительностью нахождения в Российской империи, СССР, а для некоторой части – в РФ, что определяет более высокую степень их интегрированности в российское общество, чем, например, китайцев. При этом игнорируются существующие в реальности значительные отличия между национальными и религиозными группами, проживающими на Кавказе, нередко обусловливающие между ними конфликтные отношения. Кавказцы отнюдь не так интегрированы в РФ, как, вероятно, хотелось бы “русским” или как это, возможно, представляется из далеких от Кавказа регионов. На самом деле “кавказцев” как цельного, монолитного объекта действительности не существует. Более того, говоря о “кавказцах”, Дятлов имеет в виду одновременно и российский Северный Кавказ и Закавказье, что мотивируется “общей историей” постсоветского пространства. В этом стереотипе восприятия понятие “кавказцы” представляет все народы Кавказа. Не менее спорным является в данном случае употребление этнонима “китайцы”, обозначающего, вероятно, все население Китая. Однако, помимо китайцев, КНР населяют и весьма значительные по численности национальные меньшинства – неханьские народы (уйгуры, монголы, тибетцы и др.). Таким образом, более правомерно сравнение азербайджанцев и китайцев, или, насколько это вообще возможно, “азиатов” и “кавказцев”. Также представляется не вполне обоснованным упоминание о национальном характере и особенностях поведения “кавказцев” вообще, поскольку это обобщение сделано на основе лишь одного примера азербайджанской диаспоры.
Обосновывая особый статус “кавказцев”, автор небезосновательно утверждает, что “кавказские диаспоры формировались в рамках внутригосударственных миграций”, однако вывод о том, что “для принимающего общества кавказцы – это как бы ‘свои чужаки’”, отношение к которым лояльнее, чем к китайцам, отнюдь не бесспорен. Действительно, “значительная часть кавказцев – российские граждане или… граждане ближнего зарубежья. Китайцы же – в подавляющем большинстве иностранные граждане, представители очень далекой от российской и самодостаточной цивилизации. Опыт повседневного контакта здесь чрезвычайно мал, степень взаимопонимания – еще меньше”, – отмечает Дятлов. Однако насколько правомерно утверждение, что опыт повседневного контакта между русскими и кавказцами шире, чем между русскими и китайцами? Владение русским языком большинством кавказцев – фактически единственное их социальное отличие от китайцев (да и оно в последнее время стирается благодаря “эмансипации” “российских китайцев”). Как показывает практика, общее гражданство и вхождение кавказского региона в разное время в состав Российской империи, СССР и РФ отнюдь не свидетельствуют о большей близости кавказцев русским, что подтверждается частотой кавказских “рыночных погромов” и почти полным отсутствием подобных прецедентов в отношении китайцев.
Вместе с тем, Дятлов совершенно прав, указывая на то, что “в глазах принимающего российского общества китайцев и кавказцев сближает – как объекты настороженной подозрительности и конфликта – не только их пришлость, неавтохтонность, чужеродность. Люди начинают видеть в пришлых торговцах опасных конкурентов”. Касаясь причин возникновения и закрепления в России негативных стереотипов в отношении кавказцев, автор справедливо отмечает, что конфликт (как доминанта современных взаимоотношений принимающего общества и мигрантов) был во многом спровоцирован социально-экономической конкуренцией, облеченной в форму этнического соперничества, уходящего корнями в эпоху завоевания Кавказа.
В связи с этим возникает еще более важный вопрос: не опасаются ли россияне реальной ассимиляции иммигрантов гораздо больше, чем их диаспорального изоляционизма? К сожалению, автор практически не уделяет внимания этому вопросу и оставляет за рамками книги подробный анализ экономической, политической и социальной роли диаспор в жизни как самих иммигрантов, так и принимающего общества. Нет ответа и на вопрос о том, какова специфика формирования и существования диаспор в России, как строятся внутригрупповые отношения и т. п. Вероятно, особенность ситуации состоит не в том, что диаспоры действительно обладают внутренними регулирующими и объединяющими механизмами, заставляющими иммигрантов группироваться в общины и противиться ассимиляции, а в том, что принимающее общество априорно воспринимает иммигрантов одной национальности как монолитную группу “чужаков” и потенциальных соперников.
В завершающей книгу главе, посвященной рассмотрению общественно-политической роли иммигрантов, о политических предпочтениях и политической активности самих иммигрантов практически не упоминается. Дятлов ограничивается описанием стереотипного восприятия иммигрантов (т.е. кавказцев и китайцев) местным, принимающим населением и доминирующими общественно-политическими силами. Нельзя не согласиться с выводом автора в том, что антииммиграционная риторика в современной России стала элементом политической борьбы. Происходит это прежде всего потому, что власть воспринимает иммигрантов с правоохранительных, а не с экономических позиций. Так называемый “латентный конфликтогенный потенциал” иммиграции и общин иммигрантов на самом деле представляет собой идеологический конструкт, осознанно или неосознанно создаваемый и эксплуатируемый различными политическими силами в целях мобилизации, манипуляции, лоббизма, инструмента борьбы за власть и/или перераспределение ресурсов. Исходя из этого, следует констатировать, что проблема конфликтности в отношениях иммигрантов и принимающих обществ предопределена одновременно двумя факторами: наличием предубеждений на ментальном уровне (как у принимающего общества, так и у самих иммигрантов), а также тем, что социально-культурная активность иммигрантов отстает от соответствующих экономических процессов и порождает отчуждение.
Нельзя не отметить, что рассматриваемая в книге проблема иммиграции как феномена, обладающего конфликтогенным потенциалом, выходит за пределы простого анализа положения “торговых меньшинств” в принимающих обществах и элементарной констатации того, что темпы иммиграции и темпы аккультурации иммигрантов асинхронны. Автор подчеркивает, что задачи, стоящие сегодня перед российским обществом и государством, сопряжены со стратегическим видением иммиграции как неизбежного процесса и вытекающей из этого необходимостью управления иммиграционными и интеграционными процессами.