Две книги А. Зуева, доцента Новосибирского государственного университета, (“Сибирь: вехи истории (XVI –XIX вв.)” и “Русские и аборигены на крайнем северо-востоке Сибири во второй половине XVII – первой четверти XVIII вв.”), изданные соответственно в 1999 и 2002 гг., безусловно, заслуживают внимания. Компетентность автора и попытка отказа от идеологической политкорректности выделяет рассматриваемые труды на фоне других публикаций на эту же тему. Обе книги затрагивают ключевые проблемы российской истории: причины и способы расширения территории и власти государства, особенности взаимоотношений государства и общества на покоренных землях, а также политики в отношении “инородцев”.
Примечательно, что эти книги, представляющие “авторскую интерпретацию исторических фактов и событий, авторское видение сибирской истории” (А. Зуев. Сибирь. С. 7) отличаются, тем не менее, друг от друга не столько хронологическими и тематическими рамками (раздвинутыми в одной книге и намеренно суженными в другой), сколько неоднородной и даже прямо противоположной интерпретацией одних и тех же событий и фактов. Вероятно, это объясняется обращением к разным читательским аудиториям. Первая из них – школьная, именно для нее и написано учебное пособие, несущее на себе отпечаток как явной внешней цензуры, так и вероятной осмотрительности самого автора. Другая аудитория – небольшой круг исследователей, которому адресована научная монография, изданная крохотным тиражом в 200 экземпляров. Она, как представляется, позволяет обсудить с “посвященными” неоднозначные события в отечественной истории с большей степенью открытости.
Так, автор учебника, задавая вопрос о “причинах русского движения в Сибирь”, считает необходимым упомянуть о нескольких исторических факторах. Один из них заявлен как политический. Речь в данном случае идет о “стремлении Русского государства (после подчинения Казанского и Астраханского ханств) ликвидировать еще одно татарское ханство – Сибирское”, в чем, по словам Зуева, “слились как государственная необходимость ликвидировать военную угрозу с востока, так и желание русского народа отомстить ‘всем татарам’ за позор золотоордынского ига”. Другой фактор – этнический – подан как “общий, обусловивший движение русских на восток”, поскольку “вся мировая история показывает, что любой этнос, создав государство, ‘раскручивается, как сжатая пружина’, занимая все новые и новые территории, до тех пор, пока не столкнется с другим равным по силе этносом, способным дать достойный отпор”. Такая глобализирующая формула дополнена еще и патриотической сентенцией: “Русский, или точнее великорусский этнос, родившийся в жаркой сече на Куликовском поле, объединившись в Московское государство, начал поступательно расширять свое жизненное пространство” (А. Зуев. Сибирь. С. 34). Если в первой ее части можно различить броскую метафору В. О. Ключевского, который, впрочем, ни в одной из своих замечательных лекций не счел нужным подчеркнуть значение битвы на Куликовом поле, то во второй ее части распознается влияние “пассионарно-энергетической” концепции Л. Н. Гумилева, заменившей советскую “теорию этногенеза”.
Отметим, что выделенные в учебнике “факторы” продвижения “великороссов” на восток выглядят интеллектуально и стилистически чуждыми концепции научной монографии Зуева. Вполне можно представить правомерные вопросы ученика, возникшие после прочтения в классе вслух этой страницы учебника: “Значит, русским уже в XVI веке было тесно на своей земле?”, “а почему же в конце XX века, когда русских стало гораздо больше, они начали поступательно сужать свое жизненное пространство, уходя в том числе и из Сибири?”, “и что же, чукчи, давшие достойный отпор русским, были равным им по силе этносом?” Этот же, быть может, не в меру любопытный ученик может продолжить ход размышлений так: хорошо, допустим, что взятие Сибирского ханства в 1582 г. продиктовано желанием русского народа отмстить неразумным хазарам (“всем татарам”) за позор золотоордынского ига, но ведь известно даже из “учебных пособий нового поколения”, что “многонациональная Орда” представляла собой этнический и культурный синтез различных народов,^[1] а потому неудивительно, что в армии князя Дмитрия Донского, выступившей против Мамая, нелегитимного царя Орды, были отряды татар.^[2] И в “интернациональной дружине” Ермака, грабившей всех встречных, независимо от их “этнической принадлежности”, татары тоже имелись. Более того, как сообщаетcя в учебнике, “уже в 1598 г. татарский отряд в 140 человек принял участие в походе на своего бывшего ‘царя’ Кучума” (А. Зуев. Сибирь. С. 69, 123). И еще, почему маньчжуры, атаковавшие острог, построенный Е. Хабаровым на территории, входившей в их сферу влияния, были “агрессорами” (С. 59)? Очевидно, русские распространяли свою месть за давний позор на все коренные народы вплоть до Татарского пролива, где, как известно, татар вообще не было? И почему же агрессивности маньчжуров, подчинивших себе весь Китай, было недостаточно, чтобы установить свое господство на слабо заселенной территории? Почему они не сжигали плодородные поля дауров, в отличие от банды казаков, тем самым лишавших себя, выражаясь высоким стилем Л. Гумилева, “кормящего ландшафта”? Почему, в отличие от Хабарова, они не перегоняли весь локальный урожай зерновых на водку и бездумно не уничтожали тех, кто должен был регулярно доставлять им ясак? Опираясь на ранние советские источники,^[3] не оставляющие в портрете Хабарова ни одной симпатичной черты, Зуев кратко цитирует выдержку из одного из них: “В течение менее чем двух лет цветущий и изобильный край был превращен в пустыню: города стояли в развалинах, пашни были заброшены, население, охваченное паникой, покинуло свои жилища и скрывалось” (А. Зуев. Сибирь. С. 58).
В научной монографии Зуев утверждает, что “ход подчинения аборигенов крайнего Северо-Востока Сибири [русскими] иначе, как войной, назвать нельзя”, что “ни о каком мирном, а тем более добровольном включении указанных народов в русское подданство не может быть и речи” (А. Зуев. Русские и аборигены. С. 178), что сопротивление их “было реакцией на действия русских ‘конкистадоров’, которые не умели или не хотели выстраивать с ‘иноземцами’ мирные отношения” (С. 184), что главным инициатором силовых методов “в конечном итоге было государство” (С. 180). Там же он подтверждает свои выводы составленной подробной хроникой завоевательских походов с 1634 по 1726 гг. (Приложение I, С. 185-273). А учебник, написанный его же рукой, настаивает: “Основные принципы правительственной политики способствовали относительно мирному и легкому включению коренных сибирских народов в социальную и государственную структуру России” (А.Зуев. Сибирь. С. 126, 130). Эти цензорские (?) вставки входят в противоречие с авторским текстом: на противоположной же странице можно прочесть, что аборигены “оказали [русским] самое ожесточенное сопротивление, и их покорение затянулось до второй половины XVIII в., ... восстания подавлялись с огромным трудом и жестокостью” и т. д.
Учебник излагает пять “принципов правительственной политики” (А. Зуев. Сибирь. C. 122-125) прямо противоположно тому, как их резюмирует монография (А. Зуев. Русские и аборигены. C. 56-61, 177-179). Вот лишь несколько примеров. Читаем в монографии: “Благие пожелания правительства защитить аборигенов от произвола со стороны местной администрации фактически не реализовывались... Провозглашаемая охранительная патерналистски-прагматическая политика ... превращалась в пустую декларацию и даже фикцию. На крайнем северо-востоке... казаки и промышленники поражались местным иноземцам, отмечая, что они “люди дикие, что звери” (A. Зуев. Русские и аборигены. С. 179). В учебнике: “Нельзя говорить, что установка правительства на “бережное” отношение к аборигенам была лишь благим пожеланием, она ограничивала произвол местных властей в отношении аборигенов и давала возможность последним искать управу на своих обидчиков…. Многочисленные казачьи “отписки” и челобитные однозначно свидетельствуют, что русские в инородцах видели не дикарей, а мужественных и смелых воинов” (А. Зуев. Сибирь. С. 129). Далее, в монографии: “Малочисленность русских вооруженных сил заставляла власти искать мирные пути взаимодействия с сибирскими племенами, заручаться их союзом и поддержкой. Заметно стремление русского правительства опираться на местную знать, привлекая ее к управлению соплеменниками, в первую очередь, к сбору ясака. При этом знать попадала в зависимость от русской администрации, под ее контроль”. Для сравнения, в учебнике: “Русские власти вели гибкую политику по отношению к аборигенному обществу. Довольствуясь формальным признанием власти ‘белого царя’ и уплатой ясака, русские признавали власть родоплеменных старейшин и вождей..., просто включая аборигенную общину в русскую государственную систему и признавая ее низшим звеном управления наряду с русской волостью”.
Итак, если специалисты, читающие научный труд Зуева, могут соглашаться или нет с его утверждением о том, что процесс расширения русской власти государства за Уралом, “носивший характер завоевания” (А. Зуев. Русские и аборигены. С. 184), был движим главным образом “стремлением к приобретению материальных ценностей – пушнины, моржовой кости, драгоценных металлов и камней” (С. 178), то учебник однозначно призывает “восторгаться подвигом русских казаков, крестьян, купцов, за короткий срок прошедших от Урала до Тихого океана и начавших хозяйственное освоение региона” (А. Зуев. Сибирь. С. 344).
Для того чтобы пояснить и описать практику “мирного сосуществования русских и аборигенов”, учебник выдвигает на первый план “такой немаловажный фактор как национальная и религиозная комплиментарность (так выделено здесь. – Б.Ш.) русского народа”. Зуев трактует этот термин как “способность человека (людей, народа) мирно и безболезненно уживаться с людьми (народом) других убеждений, веры, национальности и расы”. Отметим, что это терминологическое нововведение следовало бы исключить из учебного пособия как абсолютно неуместное, прежде всего потому, что акцентируемое слово имеет совершенно иной смысл (от латинского “complementum” – дополнение). Иначе пришлось бы, например, признать православие русских как дополнение к шаманизму сибирских народов. Этот термин обязан своим появлением, вероятно, тому, что даже рецензенты не решились заменить его общеупотребительным “толерантность”, поскольку факты насилия со стороны сборщиков ясака и властей упоминались на страницах учебника.
Разные способы подачи “фактов” и трактовки исторических событий в двух книгах одного автора иллюстрируют проблему, которую сам же Зуев поднял в историографическом введении к своей научной монографии, а также в ряде статей, объясняющих, как советские историки избавились от “буржуазной” концепции “завоевания” и заменили ее новой – “присоединением”, или “мирным вхождением Сибири в состав России”.^[4] Текст монографии, научную смелость которой следует только приветствовать, не лишен несоответствий. Это касается, прежде всего, слова “присоединение”, историю появления и способы употребления которого автор подвергает подробному рассмотрению и критическому анализу. Показав, что за ним скрываются вполне определенные понятия, такие, как “завоевание”, “покорение”, “подчинение”, “оккупация”, “колонизация”, сам он, тем не менее, принимает его за основу как, очевидно, семантически более нейтральное (такое же, как и термин “землепроходцы”). Однако смысл этого слова в историческом контексте выдает себя в тех фразах, где речь идет не только о присоединении территории, но о “присоединении народа”, “присоединении населения” (А. Зуев. Русские и аборигены. С. 184).^[5] Когда автор стилистически улавливает разницу между объектом и субъектом, злополучный термин сам вписывается в нужную строку: “Процесс покорения коряков и их земель был еще далек от завершения... Равным образом проблематично говорить и о присоединении всего Камчатского полуострова” (С. 184). Можно, конечно, заметить, что сама возможность говорить о “присоединении” к российским землям территорий, на которых проживают чукчи и другие иноземцы, уже выдает отношение к ним государства в период его экспансии.
“Обретение Сибири, – резюмирует учебник повествование об этапах экспансии, – кардинально изменило геополитическое положение России, превратив ее из Московского царства в огромную евроазиатскую империю”. Здесь же Зуев напоминает “пророческие слова” Ломоносова: “Российское могущество прирастать будет Сибирью и Северным океаном”. Но учебник не сообщает, что более чем за век до знаменитого академика совсем иные мысли выразил Ю. Крижанич, умнейший и доброжелательнейший к России первый славофил и сибиролог, которого московские цари на всякий случай упрятали в Тобольск: “Приобретение во многом зависит от случая, от удачи и от раздора среди неприятелей, то есть от причин, лежащих вне человека, а сохранение добытого – это дело природного таланта и высокого ума....” Напоминая о расширении Иваном Грозным Русской державы после завоевания Казани, Астрахани и Сибири, Крижанич говорит о великих смутах и напастях, в которые погрузилась страна, и справедливо предрекает, что она из них “не вырвется, пока не будет упрочена благими законами”.^[6]
Сравнить пророческие взгляды этих двух выдающихся, но столь разных личностей было бы учащимся куда полезнее. Горделивый взор Ломоносова, брошенный из Петербурга в сторону Сибири, подразумевает, что количественные параметры империи обеспечат ее процветание, взгляд же хорватского гуманиста из “страны изгнания” в сторону русской столицы обращает внимание ее правителей на сущность государственной власти.
Именно Крижанич впервые трезво оценил ситуацию, сложившуюся после взятия Сибирского ханства: “Али в оно же исто время, в кое смо ся к возстоку потегнули, от запада смо ся скерчили”.^[7] Ни имени Крижанича, ни подобных мыслей, которые побудили бы учащихся задуматься о роли, которую в судьбе их родины сыграл хаотичный колонизационный процесс, определивший особый путь России, – ничего этого в учебнике нет. А ведь фатальным парадоксом рождавшейся автократической империи стало то, что путь на Восток был ей указан не рукой грозного монарха, но самовольным жестом “гулящих людей”, притом в роковое для страны время. Именно в тот момент, когда ватага казаков громила татарское войско Кучума (несмотря на запоздалый запрет царя!), послы Ивана Грозного вынуждены были подписывать позорный для России мир сначала с Польшей, затем со Швецией. Разорительная для страны война за выход в Балтику, которую вел царь на протяжении четверти века, закончилась поражением, отдалив Россию от Западной Европы и ее культуры. Вольные казаки повернули Россию лицом к Востоку, к территориям тайги и тундры, каковые и обеспечат ей в дальнейшем путь экстенсивного развития, с которого Россия не свернула до сих пор. Здесь “землепроходцы” всех сортов в союзе с властью сформируют особый “сибирский способ производства”, не предусмотренный той схемой периодизации, которая довлеет над умами и нынешних преподавателей истории.^[8]
Полезно сравнить учебник Зуева с главной работой Н. М. Ядринцева, последовательного федералиста и убежденного сторонника децентрализации российской государственной системы. Его книга “Сибирь как колония”, вышедшая впервые в 1892 г. к 300-летнему юбилею “сибирского взятия”, была рекомендована, напомним, для ученических библиотек средних учебных заведений своего времени. В ее заключительной главе “Итоги прошлого и будущность Сибири” автор, уверенный в том, что “наступил момент сознательного отношения к своей истории”, предлагает читателям поразмыслить вместе с ним об “успехах развития колоний у различных народов”, о том, “что недостает русским колониям” и “о необходимых условиях [их] процветания”. Без разрешения этих и поныне актуальных вопросов новая Россия, даже приращенная сибирской нефтью, газом, алмазами и прочими дарами природы, которые черпаются с территорий коренных народов Сибири, будет обречена двигаться по сибирскому тракту, описанному А. П. Чеховым. Очевидно, сознавая это, новосибирские историки и переиздали труд Ядринцева.^[9] Можно ли надеяться, что в следующем издании учебника его автор упомянет об идеях этого великого областника и патриота Сибири и не будет руководствоваться пагубной максимой историка-марксиста М. Н. Покровского, о которой сам Зуев критически отозвался в одной из своих статей: “История – это политика, обращенная в прошлое”?