В понедельник 7 ноября 2005 года премьер-министр Франции Доминик де Вильпен выступил на самом популярном канале французского телевидения в прайм-тайм и сообщил населению страны о введении чрезвычайного положения. Впрочем, самих слов “чрезвычайное положение” он, так же как и президент Республики в своем официальном коммюнике, тщательно избегал и говорил исключительно о применении “закона 1955 года”. “Прибегнуть к этому термину в понедельник вечером, означало признать, что Франция в огне”, – сообщил журналистам некий “член правительства”, пожелавший сохранить анонимность.^[1] В самом деле, это означало признать, что, после того как во многих районах страны почти две недели происходили беспорядки, возникла необходимость во введении таких законов, к каким в обычное время не прибегают. Премьер-министр как человек осторожный говорил только о “комендантском часе”.
Но что, собственно, представляет собой пресловутый “закон 1955 года”? За полвека отношение к нему не изменилось. “Подлый закон”, “закон, легализующий террор”, “негласное введение военного положения”, – так характеризовали этот закон левые депутаты, выступавшие против его введения пятьдесят лет назад;^[2] закон “жестокий, безжалостный и бесполезный”, синоним “гражданской войны”, “жест безумного милитаризма, оправдывающий любые беззакония со стороны полицейского государства”, – так говорят преемники депутатов 1955 года сегодня, полвека спустя.^[3] Сходство проявляется и в другом: в 1955 году члены кабинета оправдывали свои действия положением дел в Алжире, где, по их уверению, “нестабильность ситуации объяснялась прежде всего недостаточностью существующих законов, не рассчитанных на условия мятежа”.^[4] Точно так же нынешнее французское правительство утверждает, что “государству нужна возможность применять все меры, необходимые для скорейшего восстановления спокойствия в районах, охваченных беспорядками”.^[5]
Очевидно, что, при всем их различии, оба заявления подразумевают одно и то же: речь идет о введении исключительного, чрезвычайного положения, которое позволяет представителям государства (сегодня это префекты департаментов, а в 1955 году таким представителем государства был генерал-губернатор Алжира) устанавливать комендантский час, ограничивать передвижение и пребывание в определенных местностях, запрещать тем или иных лицам проживание в стране и высылать их оттуда. Чрезвычайное положение позволяет также закрывать публичные заведения, такие как театры, кафе или залы заседаний, запрещать собрания и скопления народа, конфисковывать оружие у частных лиц, контролировать печатную прессу, радиопередачи, демонстрацию кинофильмов и театральные представления. Наконец, оно лишает органы правосудия их основных прерогатив: отныне административная власть получает право проводить обыски днем и ночью, а военные трибуналы – право судить гражданских лиц.
В 1955 году подобные меры отвечали потребностям французских властей, вынужденных бороться против движения за независимость в Алжире. Тем более удивительно, что к ним прибегли в наши дни во Франции. Как может закон, принятый в 1955 году в совершенно определенных обстоятельствах, быть возрожден сегодня, по прошествии пятидесяти лет, когда обстоятельства кардинальным образом изменились? И что происходило с этим законом в течение полувека?

1955, ЗАКОН ДЛЯ АЛЖИРА

К тому моменту, когда закон о чрезвычайном положении был поставлен на голосование, алжирское восстание, начавшееся в ночь с 31 октября на 1 ноября 1954 года, шло уже пять месяцев; алжирцы вели активную партизанскую борьбу, особенно в районе Оресских гор, где французскому правительству пришлось задействовать тысячи людей в настоящих военных операциях. Кроме того, следствием восстания стали многочисленные террористические акты, тщательно регистрировавшиеся министерством внутренних дел: в его ежемесячных отчетах содержатся сведения о десятках диверсий на железнодорожных и автомобильных дорогах, о поджогах, вооруженных нападениях, взрывах бомб, уничтожении грузов, техники, скота и проч.^[6]
В то же время, Фронт национального освобождения (FLN, далее в тексте – ФНО), созданный группой активных борцов за независимость, готовых действовать с оружием в руках, представлял собой “ряд разрозненных соединений, не имевших общей стратегии и не подчинявшихся единому центру”.^[7] Он действовал сразу по двум направлениям: вербовал бойцов и агитировал среди населения. В начале своей деятельности ФНО не имел ни четкой структуры, ни определенного кадрового состава, т.е. не был партией в строгом смысле слова; его еще предстояло создать путем объединения людей, среди которых на первых порах большинство составляли участники уже существовавшего националистического “Движения за победу демократических свобод” (MTLD). Для того, чтобы восстание, вспыхнувшее без предварительной подготовки, приобрело массовый характер, неизвестной ранее алжирцам организации необходимо было заручиться поддержкой населения.
В обосновании законопроекта речь идет о “недостаточности существующих законов”. В самом деле, алжирцы бросили французским властям вызов: чисто военных мер оказалось недостаточно для того, чтобы на этот вызов ответить. Французским властям пришлось разрушать целую террористическую сеть, оказывавшую также поддержку ФНО, препятствовать созданию полноценной политической организации, бороться с настоящей армией, удерживать жителей Алжира от участия в антифранцузской деятельности, карать тех, кто это свое намерение осуществил. Необходимо было заниматься полицейской работой: : проводить обыски, аресты, допросы, собирать агентурные сведения, следить за передвижениями и поступками подозрительных лиц, бороться с убеждениями, препятствовать пропагандистской деятельности; приходилось предостерегать мужчин и женщин, намеревающихся вступить в борьбу, посредством целого ряда превентивных мер, с одной стороны, и показательных кар, обрушиваемых на виновных, с другой. Именно потребностям этой специфической ситуации, когда власти нуждались в праве контролировать пространство, идеи и индивидов, и отвечало введение чрезвычайного положения. Оно позволяло властям на законном основании пренебречь соблюдением частных и коллективных свобод, рассматривавшихся как препятствие в борьбе с врагом. Власти получали широкие полномочия, но при этом могли не вводить военного положения – единственной альтернативы обычному правопорядку мирного времени.
Дело в том, что военное положение, уместное во время войны и наделяющее всевластием армию, в мирное время создало бы множество трудноразрешимых проблем. В практическом плане полная утрата прав гражданскими властями была нежелательна для обоих составов французского правительства, стоявших у истоков проекта чрезвычайного положения: этого не хотело как правительство Пьера Мендеса-Франса, находившегося у власти до февраля 1955 года, так и правительство Эдгара Фора.^[8] Члены обоих кабинетов считали, что для победы над алжирским национализмом нужно уменьшить правовой разрыв между континентальной Францией и Алжиром. Жаку Сустелю, генералу-губернатору Алжира, назначенному на эту должность Пьером Мендесом-Франсом и сохранившему ее при его преемнике, было поручено обдумать средства для достижения данной цели. В традиции колониального реформизма, издавна популярного среди французских левых, эти политические деятели считали, что нищета алжирцев, их неграмотность и отсутствие у них политических прав укрепляют позиции сепаратистов и в конечном счете подписывают смертный приговор французскому Алжиру. Левые французские политики были убеждены, что для подавления восстания следует не только репрессировать его зачинщиков и участников, но и способствовать политическому развитию страны. А выработка и проведение в жизнь реформ такого рода были невозможны без сохранения действенной гражданской власти. Ради того, чтобы не допустить паралича гражданского управления, французское правительство отказалось от введения военного положения.
С другой стороны, такому решению способствовала убежденность в возможности сравнительно быстрой победы над ФНО, в том, что Алжир останется французским, и что реформы можно будет начать в обозримом будущем. Подобные прогнозы, ошибочные, но вполне ественные в то время, когда националисты делали первые шаги на пути борьбы за независимость, объясняют также и замысел закона о чрезвычайном положении. Правительство делало ставку на быстрое подавление восстания, характеризуемого как “беспорядки”, затеянные “несколькими немногочисленными незаконными бандформированиями”, сконцентрированными в “районах, которые сама природа предназначила для ведения партизанской войны”.^[9] Лишь после 20 августа 1955 г., когда восстание охватило район к северу от Константины, стало очевидно, что неизбежна самая настоящая война. В начале 1955 года эта очевидность была еще не так велика, и потому казалось бессмысленным объявлять военное положение, признавая тем самым неизбежность глубоких и продолжительных потрясений.
Наконец, провозглашение военного положения представлялось несвоевременным и в политическом отношении. Оно повлекло бы за собою квалификацию националистов, ведущих вооруженную борьбу, как военных противников существующей власти, тогда как важно было представить их всего-навсего правонарушителями, преступниками, подлежащими уголовному преследованию, тем самым лишив их действия какой бы то ни было законности. “Люди, которые покушаются таким образом на жизнь и имущество других людей, не могут считаться военными противниками”, – утверждал министр внутренних дел правительства Пьера Мендеса-Франса, Франсуа Миттеран, спустя десять дней после праздника Всех святых 1954 года, и его мнение разделяли все тогдашние политические деятели.^[10] Самая же важная причина заключалась в том, что, признав себя находящейся в состоянии войны, Франция тем самым признала бы своего военного противника – Алжир – отдельной от остальной страны территорией, а не неотъемлемой частью французского государства, разделенной на департаменты, подобно метрополии. Обоснование законопроекта о чрезвычайном положении содержит недвусмысленную констатацию того факта, что “Алжир является составной частью территории Франции, и потому здесь не могут действовать особые порядки”.
Тут-то и подстерегала французских политиков основная трудность: как ввести чрезвычайное положение в Алжире, не навлекая при этом на себя обвинений в дискриминации этой территории, не пошатнув уверенность в том, что Алжир связан с Францией неразрывными узами? Чтобы разрешить эту проблему, правительство сочло необходимым включить чрезвычайное положение во французское законодательство так, чтобы этот закон не казался придуманным специально для восставшего Алжира.
На первом этапе разработки закона министерство внутренних дел собрало различные предложения относительно мер, которые следовало предпринять для восстановления порядка: свою точку зрения высказали генерал-губернатор Алжира, префектуры, министерство юстиции.^[11] Некоторые из предложенных тогда мер восходили к периоду борьбы с последствиями землетрясения в окрестностях Орлеанвиля в октябре 1954 г.: за этой катастрофой последовали грабежи, встревожившие власти и продемонстрировавшие их неспособность положить конец беспорядкам такого рода.^[12] Затем, когда все предложения были учтены при составлении законопроекта, правительство Эдгара Фора представило депутатам его текст под названием “Закон о чрезвычайном положении”. Против принятия закона выступили в основном коммунисты и социалисты; они остались в меньшинстве, и текст с некоторыми парламентскими поправками 3 апреля 1955 г. превратился в закон № 55-385.^[13]
Первая статья этого нового закона гласила:

“Чрезвычайное положение может быть объявлено на всей территории метрополии, Алжира или заморских департаментов или же на ее части в случае неотвратимой опасности, вытекающей из серьезных покушений на общественный порядок, или же вследствие серьезных происшествий, по природе своей угрожающих общественному спокойствию.”

Как видим, в официальном документе ничто не указывает на его связь с алжирским восстанием. Новый закон, применимый на любой части национальной территории, ввел во французскую правовую систему чрезвычайное положение на все случаи жизни. Вторым этапом стало установление чрезвычайного положения на территории Алжира, в соответствии с предписаниями статьи 15-й. Эта статья узаконивала введение на “всей территории Алжира чрезвычайного положения на полгода”, конкретные же зоны, на которые будет распространяться его действие, предстояло определить особым декретом. Избрав тактику соответствия принимаемых мер реальной ситуации и пытаясь оградить районы, охваченные войной, правительство Эдгара Фора предпочло действовать поэтапно: первый декрет, от 6 апреля 1955 года, предусматривал введение чрезвычайного положения лишь в нескольких районах в окрестностях Константины; второй – от 19 мая того же года, распространялся уже на всю восточную часть страны, а также на район Тлесмена, возле марокканской границы. Наконец, лишь 28 августа 1955 года, когда восстание достигло такой силы, что невозможность подавить его обычными средствами сделалась совершенно очевидной, был выпущен третий декрет – о введении чрезвычайного положения на всей территории Алжира. Однако действовал он всего в течение трех месяцев. Дело в том, что закон предусматривал прекращение чрезвычайного положения в случае роспуска Национальной ассамблеи, а 30 ноября 1955 года Эдгар Фор ее распустил. Но даже за столь короткий срок чрезвычайное положение успело принести свои плоды, ибо власти широко пользовались предоставляемыми им возможностями: объявляли комендантский час, конфисковывали тиражи газет, проводили обыски, высылали и интернировали тысячи алжирцев, предавали многих арестованных суду военных трибуналов... Казалось бы, после того, как закон о чрезвычайном положении перестал действовать в Алжире, он должен был стать достоянием истории. Произошло, однако, совсем другое: не прошло и двух с половиной лет, как, после событий 13 мая 1958 года, тот же закон был введен в действие в метрополии.

1958-1963, ЗАКОН ДЛЯ ГРАЖДАНСКОЙ ВЛАСТИ В ОПАСНОСТИ

13 мая 1958 года в городе Алжире толпа демонстрантов, разгневанных неспособностью правительства ІV Республики одержать победу над ФНО, захватила резиденцию генерал-губернатора Алжира. Сторону восставших немедленно приняли военные, стремившиеся сохранить контроль над событиями; поддержали их и сторонники генерала де Голля, полагавшие, что он должен вновь вернуться на политическую сцену и броситься на помощь французскому Алжиру. Восставшие организовали Комитет общественного спасения, заменивший официальные власти. 15 мая генерал Салан, командующий французскими войсками в Алжире, публично призвал на помощь генерала де Голля, де Голль же со своей стороны заявил, что “готов встать во главе Республики”.
В Париже это известие произвело эффект разорвавшейся бомбы. Неужели мятежники хотят изменить государственный строй? Неужели они готовятся захватить власть в столице? Каковы намерения генерала де Голля? Можно ли ему доверять? Станет ли он могильщиком Республики или ее защитником? Под влиянием опасений такого рода 16 мая Пьер Пфлемлен, спешно поставленный Ассамблеей во главе нового правительства, попросил депутатов объявить чрезвычайное положение на территории метрополии. На сей раз коммунисты и социалисты поддержали правительство.
Между тем в 1955 году именно возможность объявлять чрезвычайное положение на территории метрополии стала для коммунистов основанием для голосования против закона. Если социалисты возражали против закона исходя из своей оценки ситуации в Алжире как далеко не столь опасной и не требующей серьезных мер, то коммунисты рассматривали алжирские дела лишь как предлог для реализации планов правительства по введению во французское законодательство новой исключительной меры, которую затем применят внутри страны для подавления рабочего движения. Так, по словам Алисы Спортис, “власти воспользовались ситуацией в Алжире, чтобы выковать грозное оружие против самого французского народа”.^[14]

“Было бы неверно, дамы и господа, не видеть за деревьями леса! – восклицала она. – Конечно, сегодня вы голосуете за проект закона, предназначенного только для колонии – хотя уже сегодня очевидно, что содержание его чревато очень серьезными последствиями, – но не следует забывать, что рано или поздно правительство сможет использовать закон, принятый вами, в совершенно иных целях.”

Поскольку до этого Алиса Спортис высказала убеждение, что для прекращения алжирских беспорядков “в подобном законе не было ни малейшей необходимости”, доводы ее звучали вполне логично.
Публицисты газеты “Монд” прибегали к иным выражениям, но по сути утверждали то же самое. Им также казалось, что закон о чрезвычайном положении носит неоправданно “исключительный” характер и напоминает “стрельбу из пушек по воробьям”. Перечислив статьи предлагаемого закона, автор статьи в “Монд” подводил недвусмысленный итог: “Не слишком ли грозны все эти меры, если речь идет всего-навсего о подавлении мятежа оресских феллахов?” А в конце предостерегал: “Как бы там ни было, нелишне задуматься над тем, какое применение правительство и Национальная ассамблея могут найти этому закону в обстоятельствах, которые мы сегодня не можем предвидеть”.^[15]
Так что единодушная поддержка левыми силами единственной статьи, поставленной на голосование правительством Пьера Пфлемлена в мае 1958 года (чрезвычайное положение “вводится на всей территории метрополии на три месяца со дня утверждения настоящего закона”^[16]) не может не вызывать изумления. А между тем именно это и произошло: из 462 голосов, поданных за проект закона, 236 – иными словами, половина – приходились на коммунистов и социалистов, причем голосовали они очень слаженно и дисциплинированно; против закона был подан из их рядов всего один голос.^[17] Дело в том, что, с точки зрения левых, угроза, нависшая над республиканским режимом, больше, чем что-либо другое, оправдывала введение чрезвычайных мер. Марсель-Эдмон Нежлен, бывший генерал-губернатор Алжира, выдвинутый группой социалистов для объяснения своей позиции, утверждал с трибуны “с величайшим спокойствием, но и с величайшей решимостью свою готовность защищать национальное единство и республиканские установления от любых покушений”.^[18] Что же касается Жака Дюкло, выражавшего мнение коммунистов, он процитировал Сен-Жюста: “Нет свободе для врагов свободы!” Назвав “рабочий класс” и “силы народа” “главным оплотом Республики”, Дюкло потребовал точечного применения чрезвычайного положения исключительно против “мятежников”:

“Для каждого из нас совершенно очевидно, что перед лицом фашистской угрозы труженики и республиканцы нашей страны не могут не дать решительного отпора тем, кто хочет заменить Республику диктатурой.”^[19]

На сей раз чрезвычайное положение снова было объявлено на очень короткий срок. Комиссия Национальной ассамблеи по внутренним делам прибавила к тексту правительства Пьера Пфлемлена абзац, предусматривающий, что полномочия, предоставляемые чрезвычайным положением, “утратят силу в случае смены правительства”. Таким образом депутаты надеялись сохранить контроль над использованием чрезвычайных прав, предоставляемых законом. Получалось, что прежде, чем прибегнуть к чрезвычайному положению, всякий новый кабинет министров будет обязан советоваться с Ассамблеей и добиваться ее согласия. Между тем 1 июня 1958 года генерал де Голль в конце концов возглавил правительство. Он не стал просить продления чрезвычайного положения, и таким образом оно продлилось меньше двух недель и не смогло оказать существенного влияния на ход событий.
Разумеется, став президентом V Республики, новый глава правительства не преминул обратить внимание на закон 1955 года и решительной рукой внес в него коррективы, хотя в это время ни у кого и в мыслях не было объявлять чрезвычайное положение. 15 апреля 1960 года был принят ордонанс, изменяющий процедуру объявления чрезвычайного положения.^[20] Отныне правительство могло самостоятельно вводить декретом чрезвычайное положение на срок до 12 дней. Для продления чрезвычайного положения требовалось вмешательство Национальной ассамблеи. Только она была вправе решить, следует ли продлевать действие этой исключительной меры, и если следует, то на какой срок.
Тут естественным образом напрашивается сравнение с военным положением – этим компрометирующим двойником чрезвычайного положения. Дело в том, что условия его объявления, определенные 36-й статьей Конституции V Республики, полностью совпадают с условиями объявления чрезвычайного положения:

“Решение о введении военного положения принимает Совет министров. Продление его на срок более 12 дней может быть утверждено только парламентом.”

Комментаторы не преминули подчеркнуть, до какой степени сократилась дистанция между этими двумя правовыми позициями. Однако сохранилось и различие, причем различие кардинальное, и именно им объясняется уточнение, введенное в закон в апреле 1960 года: в отличие от военного положения, положение чрезвычайное не дает никаких полномочий армии, оставляя право принимать исключительные меры лишь за гражданскими властями. Подобное уточнение не было случайностью: в 1960 году, когда вышел ордонанс от 15 апреля, у гражданской власти оставалось очень мало веры в армию, так мало, что она инициировала чистку военных кадров и освобождение армейских рядов от лиц, подозреваемых в нелояльном отношении к законной власти.
Таким образом, чтобы понять причины, приведшие к внесению поправок в закон 1955 года, нужно вернуться к главному событию начала 1960 года: неделе мятежей в Алжире (так называемой “баррикадной” неделе), в течение которой радикально настроенные жители французского Алжира бунтовали против алжирской политики генерала де Голля. 16 сентября 1959 года де Голль предложил алжирцам определить судьбу собственной страны в ходе референдума, выбрав один из трех вариантов: статус кво, то есть пребывание в составе Франции, промежуточная автономия или “отделение” (по выражению самого главы государства). Из этого следует, что хотя де Голль и не желал независимости, он все-таки допускал ее и был готов уважать волю народа. Глава французского государства впервые занял такую позицию, и это было уже слишком для тех, кто считал, что Алжир должен оставаться французским, и кто привел де Голля к власти именно для того, чтобы он отстаивал их интересы. Здесь следует искать причины их бунта в январе 1960 года. К подготовке “Баррикадной недели” оказались причастны высшие армейские чины, а войска проявили явную снисходительность к участникам беспорядков. Естественно, что после капитуляции вождей мятежников на армию посыпались наказания и реорганизации.
Изменение закона 1955 года посредством ордонанса от 15 апреля 1960 года доказывает, что генерал де Голль, глава государства, сделавшийся мишенью всех тех, кто не мог смириться с потерей Алжира, извлек из этих событий весьма недвусмысленный урок: он понял, что отныне не может рассчитывать на верность армии. Он сделал вывод, что в случае нового бунта гражданским властям необходимо иметь возможность легко и быстро прибегнуть к исключительным мерам. Между тем “чрезвычайное положение” отвечало лишь первому из этих условий, т.е. оно предоставляло кабинету массу действенных средств для подавления мятежа, однако для их использования требовалась санкция Парламента, а получить ее в короткий срок было не так просто. Отсюда – корректировка закона, в результате которой в случае опасности правительство получало полную свободу действий.
Насколько прав был де Голль в своих предвидениях, стало ясно год спустя, 22 апреля 1961 года, когда власть в Алжире захватили военные. В тот же самый день в Париже Совет министров ввел “чрезвычайное положение” в метрополии, чтобы предотвратить всякие попытки распространения путча за пределы Алжира. Это чрезвычайное положение оказалось наиболее продолжительным и наименее контролируемым, оно продлилось до 31 мая 1963 года, иными словами, целых два года, и не было прервано даже после окончания войны в Алжире, ибо о прекращении огня объявили 19 марта 1962 года, а независимость страны признали 3 июля того же года. Следует отметить, что в данном случае санкции парламента на продление чрезвычайного положения никто не просил.
Между тем, согласно ордонансу от 15 апреля 1960 года, одобрить продление чрезвычайного положения, введенного Советом министров 22 апреля 1961 года (если его длительность превышала 12 дней), должна была Национальная ассамблея. Однако на фоне путча в ход была пущена статья 16-я Конституции, предоставлявшая Президенту Республики неограниченные полномочия. Генерал де Голль не преминул этим воспользоваться и 24 апреля 1961 года подписал целый ряд “решений”, опубликованных “Официальной газетой”, в число которых входило и такое: “чрезвычайное положение, введенное декретами от 22 апреля 1961 года, продлевается впредь до особого распоряжения”. А позже, 29 сентября 1961 года, как раз перед окончанием срока применения статьи 16-й, было принято новое “решение”, продлевавшее чрезвычайное положение до 15 июля 1962 года. Хотя к этому времени Алжир уже получил независимость, члены Секретной армейской организации (ОАS), последние защитники французского Алжира, вынашивали идею убийства самого главы государства. Поэтому де Голль в последний раз воспользовался своим правом принимать любые решения, касающиеся политики в Алжире, и вновь продлил чрезвычайное положение, на сей раз до 31 мая 1963 года.^[21]
В связи с этим наиболее продолжительным чрезвычайным положением в истории метрополии возникает ряд вопросов. Во-первых, каково было его воздействие на общество метрополии? А во-вторых, при каких обстоятельствах и каким образом стала возможной отмена этого чрезвычайного положения, трижды продлевавшегося из-за опасностей, грозивших законной власти. Надо заметить, что на протяжении 1962 и 1963 годов пресса постоянно напоминала французам о том, что чрезвычайное положение действует, что его никто не отменял. Возникает впечатление, что его конкретные проявления были столь локальны или столь неочевидны, что французы могли о нем забыть.^[22] С другой стороны, повторяющиеся напоминания невольно подогревали у читателей газет интерес к перспективам отмены чрезвычайного положения.
Воздействие режима чрезвычайного положения с трудом поддается определению на фоне множества чрезвычайных мер, предпринимавшихся генералом де Голлем для подавления своих политических противников в Алжире и для сохранения режима V Республики. Так, статья 16-я не только позволила ему продлевать чрезвычайное положение, не испрашивая на это согласия депутатов, но помогла, например, продлить срок ареста и задержания сторонников сохранения Алжира в составе Франции до двух недель, а также санкционировала практику их административного интернирования. Соответствующие “решения”, подписанные 21 апреля 1961 года, были продлены одновременно с чрезвычайным положением “решениями” от сентября 1961 и от июля 1962 года. Таким образом, для того чтобы оценить последствия собственно чрезвычайного положения для общества французской метрополии в период между 1961 и 1963 гг., нужно отделить плоды его воздействия от воздействия других исключительных мер. Для сегодняшнего исследователя это – задача не из легких. Впрочем, с ней не справлялись и современники, воспринимавшие все исключительные меры как единое целое. Внутри этого целого меры, формально относящиеся к режиму “чрезвычайного положения”, были неразличимы.
Что же касается вопроса об отмене чрезвычайного положения, он особенно горячо обсуждался в январе 1963 года. При обсуждении бюджета министерства юстиции в Национальной ассамблее депутат от Народного республиканского движения, профессор-юрист Поль Кост-Флоре, произнес речь, доказывавшую, что на деле чрезвычайное положение уже отменено. Он ссылался на то, что 9 октября 1962 года Национальная ассамблея была распущена, а по закону 1955 года это влечет автоматическую отмену чрезвычайного положения. Тогда спор ограничился словесной перепалкой между депутатом и министром юстиции Жаном Фуайе, а также публикацией в “Монде” статей, содержащих противоположные точки зрения по этому вопросу.^[23] В реальности чрезвычайное положение окончилось 1 июня 1963 г. в 0 часов. Генерал де Голль сам объявил, что в положении этом больше нет нужды, поскольку “с подрывной деятельностью покончено”.^[24]
Тем не менее Государственный совет вновь обратился к аргументу Поля Коста-Флоре в... 1969 году: рассматривая заявление о конфискации некоей газеты 22 декабря 1962 года, члены Совета сочли данную меру незаконной, ибо она была принята после роспуска Национальной ассамблеи (автоматически повлекшего, по их мнению, прекращение чрезвычайного положения).^[25] Конечно, постановление Государственного Совета было вынесено слишком поздно и не имело практических последствий, однако оно иллюстрирует остроту дискуссий об окончании чрезвычайного положения как на юридическом уровне, так и на политическом.
К концу первого периода своего существования во французской истории “чрезвычайное положение”, введенное в законодательство, а затем примененное на практике в метрополии, проявило себя двояко. С одной стороны, оно выступает в роли орудия подавления политических противников: в 1955 году – алжирских сепаратистов, а затем, после 1958 года, – сторонников сохранения Алжира в составе Франции, которые ненавидели Пятую республику и ее главу. Однако – и это оборотная сторона медали - оно одновременно предстает законной мерой, вводимой ради защиты Республики (разумеется, если согласиться с парадоксальным допущением о необходимости временного ущемления свобод ради их защиты от тех, кто на них покушается).
Именно этим парадоксом объясняется важность вопроса о прекращении чрезвычайного положения: если введение его происходит в таких обстоятельствах, когда все, включая защитников Республики и индивидуальных и коллективных свобод, признают его необходимость, то как определить момент, когда исключительные меры становятся более не нужны? Иначе говоря: с какого момента чрезвычайное положение – последний оплот республиканского режима в опасности – само превращается в опасность, грозящую этому режиму? Именно это и становится предметом размышлений для тех, кто не отвергает идею чрезвычайного положения изначально и не считает его по определению убийственным для свободы.
В реальности, после попытки путча в апреле 1961 года “чрезвычайное положение” прочно заняло место во французском законодательстве, превратившись в одно из орудий правительства. Из-за неоднократных продлений оно стало восприниматься как некая банальность, что и сделало возможным его воскрешение в 2005 году.

2005 ГОД, ЗАКОН ДЛЯ ОБЩЕСТВЕННОГО МНЕНИЯ?

Объявив в 2005 году о введении чрезвычайного положения согласно “закону 1955 года”, власти как бы зачеркнули весь период правления де Голля и все весьма значительные изменения, которым за это время подверглись текст закона и формы его использования, и объявили себя прямыми преемниками государственных деятелей полувековой давности. Сообщая о новой мере, сегодняшние французские средства массовой информации гораздо чаще возводили ее к тому “чрезвычайному положению”, которое вводилось в первые месяцы войны за независимость Алжира. При этом события 1958-1963 годов отходили на второй план, зато комментаторы часто упоминали последний случай использования чрезвычайного положения, который имел место в 1985 году в Новой Каледонии, хотя этот эпизод весьма неполно описан и малоизвестен.^[26]
События в Каледонии 1980-х годов имели явное сходство с антиколониальным восстанием в Алжире: члены Канакского социалистического фронта национального освобождения (FLNKS), возлагавшие надежды на победу Франсуа Миттерана в президентской гонке 1981 года, довольно быстро убедились в тщетности своих упований и осенью 1984 года взялись за оружие; во главе мятежников встал руководитель радикального крыла движения Элуа Машоро. Однако в Каледонии, в отличие от Алжира – а возможно, именно потому, что алжирский прецедент был еще свеж в памяти, – колонисты соединили усилия и отвергли план референдума о самоопределении, предложенный представителем правительства, Эдгаром Пизани. После этого весь остров охватило восстание, которое удалось приостановить только благодаря убийству Элуа Машоро, совершенного элитным подразделением спецназа французской жандармерии (GIGN) 12 января 1985 года. Именно в этих условиях правительство Лорана Фабьюса приняло закон от 6 сентября 1984 года, распространяющий действие закона 1955 года на Новую Каледонию, а затем ввело там чрезвычайное положение, длившееся до 1 июля 1985 года.^[27]
В 2005 году этот последний исторический прецедент введения чрезвычайного положения на территории французской колонии привлек особое внимание публицистов и политиков. 16 января 2005 года в печати появился коллективный призыв к созданию “постколониального и антиколониального суда присяжных”. Текст призыва был озаглавлен “Мы все – туземцы Республики”. Его авторы утверждали: сегодняшние случаи дискриминации свидетельствуют о том, что Франция осталась “колониальной страной”, в которой по-прежнему действуют “колониальные механизмы”:

“Сегодняшнее обращение с выходцами из колоний есть не что иное, как продолжение колониальной политики, хотя оно к ней и не сводится.”

Из этого они, естественно, делали вывод, что “деколонизация Республики по-прежнему стоит на повестке дня”.
Чуть позже, 23 февраля 2005 года, французский парламент одобрил закон, четвертая статья которого вызвала протесты как у историков, так и у всех противников дискриминации и расизма. Данная статья требовала, чтобы “в школьном курсе была подчеркнута положительная роль, сыгранная французами в заморских владениях, в частности в Северной Африке”. Борьба за отмену четвертой статьи продолжалась в течение целого года, министру внутренних дел Никола Саркози пришлось даже отменить намеченную поездку на Антильские острова, ибо его приезд вызвал бы там взрыв негодования. А президент Республики по этой же причине дал поручение председателю Национальной ассамблеи Жану-Луи Дебре разобраться в отношениях между политиками и историками. Ибо историки сделались настоящими фрондерами: отстаивая независимость исследователей и преподавателей от политической власти в том, что касается интерпретации исторических фактов, они отказывали политикам в праве объявлять роль Франции в колониях “положительной”.
В этом контексте объявление чрезвычайного положения могло показаться непростительной оплошностью. Введенное Советом министров во вторник 8 ноября, на следующий день после того, как о нем по телевидению объявил премьер-министр, оно было в соответствии с требованиями ордонанса от 15 апреля 1960 года подтверждено (на срок до до 21 февраля 2005 года) Национальной ассамблеей, где партии, поддерживающие правительство, имеют прочное большинство.^[28] Чрезвычайное положение вводилось по следам продолжавшихся более десяти дней беспорядков в разных французских населенных пунктах, в частности в кварталах, где проживают наиболее обездоленные и маргинализированные слои общества. Большинство этих маргиналов составляют иммигранты и их семьи, страдающие, в том числе, от дискриминации, которую разоблачали в своем воззвании “туземцы Республики”. В момент, когда Доминик де Вильпен объявил, что “министерство внутренних дел даст префектам право объявлять комендантский час повсюду, где это необходимо”,^[29] поджоги автомобилей – самое очевидное проявление беспорядков, начавшихся двенадцатью днями раньше в ответ на гибель в результате несчастного случая двух североафриканцев, спасавшихся от преследований полиции, – приобрели массовый характер. Каждую ночь сгорало больше тысячи машин. Беспорядки охватили 226 коммун, на их подавление было брошено более десяти тысяч полицейских и жандармов.^[30]
Тем не менее разве не очевидно, что применение закона, который был разработан для того, чтобы остановить “войну за независимость”, начатую алжирцами, и который в последний раз применялся в Новой Каледонии в сходном контексте, для подавления сепаратистского движения, есть в лучшем случае оплошность, а в худшем – провокация? Тем более что “чрезвычайное положение” вводилось на фоне активного общественного обсуждения французского колониального прошлого и колониального наследства. Более того, юристы вовсе не убеждены в том, что введение чрезвычайного положения в современных условиях было совершенно необходимо: одни просто считают его “серьезной ошибкой, вытекающей из неверной оценки ситуации”, поскольку Республика не находилась в опасности. Другие согласны с его введением, но “не в таких масштабах”.^[31] Политики, юристы, журналисты расходятся в деталях, однако сегодня, как и в 1955 году, все они склоняются к мысли, что введение чрезвычайного положения равносильно “стрельбе из пушек по воробьям”.^[32] Даже некий представитель “ближайшего окружения” министра внутренних дел Никола Саркози, общаясь с прессой, сказал, в сущности, то же самое, только более современным языком: “Мы рискуем погубить свою репутацию”.^[33] В самом деле, ведь в основном чрезвычайное положение использовалось только для легитимации объявления комендантского часа в районах, затронутых беспорядками, – но ведь мэры коммун имели это право и без всякого чрезвычайного положения. Кроме того, в Париже и в Лионе были запрещены скопления народа. Неужели для этого необходимо вводить чрезвычайное положение?
Конечно, анализировать по горячим следам события столь недавние довольно затруднительно, однако, насколько можно судить, введение чрезвычайного положения стало плодом определенной политической стратегии: правительство желало удовлетворить электорат, жаждущий спокойствия и безопасности. Причем это действительно самый широкий электорат, ведь тревога насчет собственной безопасности охватила не только правых, но и левых. Введение чрезвычайного положения позволило премьер-министру предстать достойным соперником своего потенциального конкурента на президентских выборах 2007 года, Никола Саркози, укрепило образ Доминика де Вильпена как человека, способного решительно противостоять серьезным опасностям и в трудных обстоятельствах взять ответственность на себя.
Таким образом, введение чрезвычайного положения явилось отнюдь не оплошностью, а, напротив, следствием тонкого расчета. Правительство 2005 года обратилось к закону 1955 года не вопреки его “колониальному” происхождению (хотя это обстоятельство могло символически оскорбить всех, кто считает себя – обоснованно или нет, это другой вопрос – наследниками жертв колониализма), а благодаря этому происхождению, чтобы подать сигнал французам, считающим борьбу за безопасность одной из главных задач нынешней власти, и убедить их в твердости своей позиции. Премьер-министр стремился “нанести удар”^[34] с двойной целью: унять мятежников и успокоить общественное мнение. Вторая цель была достигнута: 73 процента французов, если верить социологическим опросам, одобрили введение чрезвычайного положения.^[35] Иначе говоря, инициаторы введения чрезвычайного положения сознательно воскресили прошлое и использовали закон полувековой давности в весьма современных политических целях.
Означает ли это, что настоящее обречено воспроизводить прошлое? Насколько можно судить, некоторые уроки французские юристы и политики все-таки извлекли, и прежде всего это касается отмены чрезвычайного положения. Уже 10 ноября 2005 года в прессе появились сообщения, что “президент и правительство размышляют над наилучшим способом прекратить чрезвычайное положение”.^[36] Если, вводя чрезвычайное положение, власти шли навстречу общественному мнению, то затягивание чрезвычайного положения могло вызвать обратный эффект. Юристы обратились с ходатайством в Государственный Совет, требуя, чтобы этот орган вынес свое решение по поводу законности чрезвычайного положения немедленно, а не годы спустя. Оперативность подачи заявления юристов позволила членам Государственного Совета заранее высказаться по поводу сроков прекращения чрезвычайного положения. Их постановление было призвано послужить предупреждением правительству на тот случай, если оно захочет продлить чрезвычайное положение вопреки закону, и грозило ему юридическими санкциями.
Протест против введения чрезвычайного положения подали в Государственный Совет семьдесят четыре профессора-юриста, предводительствуемые Фредериком Роленом. Свой жест они мотивировали “несоответствием” подобной меры происходящим событиям. Государственный Совет отозвался на это заявление юристов 14 ноября 2005 года, высказав несогласие с квалификацией чрезвычайного положения как “перегиба”. Напротив, члены Государственного Совета заявили, что “постоянное ухудшение обстановки в пригородах начиная с 27 октября 2005 года, участившиеся случаи насилия и нарушения общественного порядка и распространение этих опасных явлений по всей территории Франции”^[37] полностью оправдывают введение чрезвычайного положения. При этом законность меры они основывали на оценке обстоятельств, вынудивших власти обратиться к ней. Тем самым члены Госсовета облегчили задачу своим возможным будущим оппонентам, которые, иначе оценив те же самые обстоятельства или траекторию их развития, могут захотеть эту законность оспорить.
Профессора-правоведы не смутились первой неудачей и подали в Государственный Совет второе ходатайство, в котором, ссылаясь на окончание беспорядков и насилия, требовали отменить чрезвычайное положение. Этот документ был рассмотрен 9 декабря 2005 года. Государственный Совет, не изменяя логике своего предыдущего заключения, послал представителям политической власти совершенно определенный сигнал: советники высказались в том смысле, что “обстоятельства, вынудившие правительство к введению чрезвычайного положения, существенно изменились”.^[38] Тем не менее, ходатайство юристов Совет отклонил, указав на опасность нового взрыва насилия в связи с новогодними праздниками. Понять намек было нетрудно: если праздники пройдут спокойно, правительство не будет иметь никаких оснований продлевать чрезвычайное положение, и тогда очередное ходатайство может быть принято благосклонно. В конце концов чрезвычайное положение было отменено в четверг 4 января 2006 года. Франция вернулась к обычному правопорядку даже раньше срока, предусмотренного Национальной ассамблеей.
Итак, сегодня, по прошествии полувека после принятия закона о чрезвычайном положении, можем ли мы утверждать, что закон этот по преимуществу колониальный, а новое обращение к нему – проявление постколониального мышления, и что, пуская в ход этот закон, французская власть демонстрирует желание обойтись с сегодняшними иммигрантами и их семьями так же, как она раньше обходилась с алжирцами? Обстановка 2005 года весьма располагала к подобной интерпретации, и те, кто с нею согласились, осудили новейшее введение чрезвычайного положения. Политики и журналисты сочувственно обсуждали воззвание “туземцев Республики” и критиковали закон от 23 февраля 2005 года. Многие представители общественных наук указывали на то, что колониальное прошлое Франции изучено недостаточно и что французы, в отличие от англосаксов, мало интересуются судьбой национальных меньшинств, населяющих их страну.^[39]
Тем не менее представляется, что трактовка чрезвычайного положения только как проявления постколониальных настроений, не вполне адекватна. Как в таком случае объяснить период с 1958 по 1963 год, когда закон 1955 года трансформировался и применялся (причем в течение весьма продолжительного срока) к мятежникам, выступавшим за сохранение Алжира в составе Франции? Все дело в том, что закон о чрезвычайном положении является в равной степени законом для подавления мятежей в колониях и законом для подавления политической оппозиции вообще. Вдобавок, одна функция здесь не противоречит другой. Этот закон теснейшим образом связан с самой сущностью французского республиканского режима, зародившегося в ходе Революции и, что еще важнее, – в ходе Террора, призванного истребить врагов Революции. В обосновании законопроекта используется выражение, восходящее именно к эпохе Террора, – объявление противников “вне закона”. Между тем тот, кого объявляют “вне закона”, – это не просто человек, нарушивший закон, как считают обычно. Использование этого понятия подразумевает, что всякий, покушающийся на порядок, установленный в Республике, обрекает себя на существование вне закона, в этой Республике царящего. Иначе говоря, тот, кто не признает режима Республики, не может претендовать на гарантии и охрану, предоставляемые всем остальным гражданам. На такого человека не распространяется общее право, значит, на него вполне законно может быть распространено право исключительное. Процедура “объявления вне закона” была законодательно введена декретом от 19 марта 1793 года, направленным против вандейских мятежников, которые добивались восстановления монархии. Согласно этому декрету, они “по устному или письменному показанию двух свидетелей” подлежали суду “революционного трибунала (без присяжных), в арсенале которого было одно-единственное наказание – смертный приговор”.^[40]
Таким образом, исключительные репрессивные законы существуют во Франции давно и прочно укоренены в ее истории – неслучайно закон о чрезвычайном положении совершенно естественно вписывается во французский контекст. Он важен не только в силу своей связи с французской колониальной политикой, но и с истоками французского политического режима, в основании которого лежала защита Республики от всех, кто посягает на ее неприкосновенность.