Образование в начале XIII века Великого Монгольского улуса во главе с Чингисханом вызвало глобальные изменения в исторических судьбах Евразии. Вовлеченными в процессы этно-, культуро- и политогенеза народов Южной Сибири оказались и енисейские кыргызы, которые являлись создателями раннесредневекового государства, просуществовавшего в Южной Сибири около шести столетий (с VI по XIII век). Их главенствующая роль в этом сложном многоэтничном и разноязыковом сообществе признается всеми специалистами. В научной литературе для обозначения формы государственного устройства кыргызов часто применяется название “Кыргызский каганат”.
Утратив в X в. гегемонию в Центральной Азии, кыргызы не только сохраняли независимость в окружении сильных монгольских этносоциальных объединений, но и удерживали в повиновении народы-данники (кыштымов). Этнологические данные убедительно свидетельствуют о том, что мощный культурный импульс раннесредневековых тюркоязычных народов (и в том числе – кыргызов) во многих своих проявлениях дошел в той или иной форме до этнографической современности. Так, например, анализируя хакасские генеалогические предания, В. Я. Бутанаев пришел к выводу о том, что большинство хакасских родов и племенных групп “является осколками древнего местного населения, именуемого в средние века кыргызами”.^[1] Этногенез большинства современных тюрко-монгольских этносов протекал именно в эпоху монгольского владычества. Не случайно границами раннего средневековья у народов Средней Азии и Казахстана в большинстве периодизаций указываются VI и XII-XIII века.
Кыргызское государство не смогло воспрепятствовать созданию общей границы с монголами и противостоять объединенной мощи монгольских племен. После курултая весны 1206 года Чингисхан направил на север – в земли “Лесных народов” – войско Правого крыла во главе с Джучи. По нашему мнению, демонстрация силы рождающейся империи была проведена осенью 1206 г.^[2] Ценой значительных организационно-военных усилий в первое десятилетие XIII века монголам удалось установить свою гегемонию в Южной Сибири.
В дальнейшем этногенез предков современных хакасов проходил в условиях политической зависимости или тесного взаимодействия с государствами монгольских династий. Тем не менее исторический фольклор хакасов не содержит упоминаний о деяниях Чингисхана и его потомков. По-видимому, уже к “монгольской” эпохе относятся народные произведения несказочной прозы – “кип-чоох”,^[3] включая и распространенные в Южной Сибири и Центральной Азии предания об Амурсане и Суне-баторе. Историческая память хакасов начинает свой отсчет, по сути, только со времени джунгарской гегемонии и борьбы с русской колонизацией. “Моол Хан” (букв. монгольский хан) в фольклоре – условный образ сказочного врага,^[4] собирательный портрет могущественного повелителя.
В настоящее время основными каналами формирования “исторической идентификации” хакасов являются система среднего и высшего образования, средства массовой информации и сложившиеся стереотипы массового сознания.
Главной составляющей хакасского этнического “мифа” является широко распространенное в массовом сознании представление о существовании в средние века высокоразвитого “древнехакасского государства”, которое обладало необходимыми признаками цивилизации: городами, письменностью и ирригационным земледелием. В этой державе якобы жили миллионы одаренных “древних хакасов”, имевших европеоидную внешность, унаследованную от еще более древних носителей тагарской археологической культуры – “динлинов”.
Данная картина представляется фантастичной на фоне той ситуации в Южной Сибири, которую фиксируют в XVII в. русские источники. Необходимо объяснение гигантского цивилизационного разрыва между “великим прошлым” и этнографической современностью. На роль сокрушителя “древних хакасов” в историческом отрезке так называемых “темных веков” (XV-XVI вв.) могла претендовать только империя Чингисхана и его потомков. Научной базой формирования этой достаточно укоренившейся в сознании населения республики мифологемы стали, главным образом, работы известного историка Л. Р. Кызласова – профессора Московского государственного университета.^[5] В 1993 г. под его редакцией вышла в свет “История Хакасии с древнейших времен до 1917 г.”, которая была призвана учесть и отразить достижения современной науки в области “досоветской истории” региона.
Начало военных столкновений кыргызов с монголами “История Хакасии” связывает с подавлением “мятежа” туматов в 1217-1218 гг.: “Восстание туматов и расправа над ними взволновали все население древнехакасского государства”.^[6] Версия гласит, что Джучи-хан после подавления выступления туматов прошел в Минусинскую котловину по льду Енисея, восстановив признание народами Саяно-Алтайского нагорья гегемонии Великого Монгольского улуса. По утверждению автора соответствующего раздела “Истории Хакасии”, это событие (названное жестоким завоеванием Южной Сибири армией карателей) вызвало “широкий отзвук в Центральной Азии”.^[7]
Тем не менее в книге признается, что разрушения экономики и культуры “самобытного древнехакасского государства” не произошло, т.к. Южной Сибири монголами отводилась роль тыловой базы. Эти резоны достаточно подробно рассматриваются, однако далее следует несколько парадоксальный, но эффектный вывод: “Упорная кровопролитная борьба, которую вело древнехакасское государство против войск Джучи, задержало на несколько десятилетий вторжение основных сил монголов на территорию Восточной Европы, которое произошло уже во время Бату-хана. В этом заключается историческая заслуга населения древнехакасского государства перед западной цивилизацией, и прежде всего перед Русью. Следует особо подчеркнуть, что ни одна из этнических групп, обитавших в Южной Сибири, не участвовала в военных акциях на стороне войск древнемонгольских феодалов и не выставила для их армий ни одного воинского отряда”.^[8] Этот вывод в той или иной форме нашел отражение и в ряде других работ Л. Р. Кызласова.^[9]
Данная концепция, как мы видим, очень заметно перекликается с идеями об особой роли древнерусского государства в прекращении монгольской экспансии в Европе. Широко известно мнение А. С. Пушкина о трагедии, постигшей древнерусские княжества: он определил значение стойкости и мужества русских людей в противостоянии войскам Бату-хана:

“России было определено высокое предназначение... Ее необозримые равнины поглотили силу монголов и остановили их нашествие на самом краю Европы; варвары не осмелились оставить у себя в тылу порабощенную Русь и возвратились на степи своего востока. Образующееся просвещение было спасено растерзанной и издыхающей Россией.”^[10]

Привычным для массового сознания россиян стало представление о том, что европейские страны получили возможность самостоятельного развития благодаря тому, что монгольские войска не посмели оставить у себя в тылу непокоренную Русь. Отсюда закономерно следует уверенность в некоторых исторических обязательствах “Запада” перед “Русью”, которая держала щит “меж двух враждебных рас”, выражаясь словами А. Блока.
Характерные пассажи содержали и базовые школьные учебники: “Героическим сопротивлением русского и других народов нашей страны Центральная и Западная Европа была спасена от ужасов монголо-татарского вторжения и получила возможность для дальнейшего развития своей экономики и культуры”; “После Батыева вторжения Русь стала отставать в своем развитии от некоторых стран Западной Европы”.^[11]
“История Хакасии” относит “окончательную гибель древнехакасского государства” к 1293 г., когда юаньские власти “приступили к осуществлению жестокого плана подавления свободолюбивого населения Саяно-Алтайского нагорья”: “особенно активные и неспокойные группы населения” высылались, а на их место насаждались древнемонгольские военные поселения.

“Недаром личность кровавого завоевателя “князя Хубилая” для хакасов стала воплощением зла, и они до настоящего времени его именем называют одного из злых духов.”^[12]

Вероятно, имеется в виду Хубай (Хулба) – злой дух, душа.^[13] Впрочем, эти военные поселенцы, по предположению автора раздела, “выехали в родные края или были изгнаны” еще до конца XIV – начала XV вв., после чего наступает “темное время в истории народов Саяно-Алтайского нагорья”.
Итак, в соответствии с этой версией “полчища древнемонгольских феодалов” произвели “безжалостный военный разгром и физическое уничтожение больших масс населения”, высылку “бунтовщиков” в чужие земли. На смену “высокой культуре государства средневековых хакасов” пришел “огромный регресс”: “упало самобытное художественное ремесло и производство металлических изделий”, была потеряна книжная культура и разрушена система оросительных каналов, в связи с чем значительно сократилось земледелие, разорвались “внешние культурные взаимоотношения”. “Пострадал” и фенотип населения – место “красивых блондинов” с голубыми глазами и рыжими волосами занял принесенный монголоязычными группами “центральноазиатский физический тип”.^[14]
В адаптированной для школьного преподавания версии эта идея нашла еще более яркое воплощение. В учебном пособии “Рассказы по истории Хакасии” школьники 4 класса читали:

“В 1207 году отряды Чингисхана двинулись на Запад. Хакасское государство первым приняло удар кочевых племен. Беспощадны и злы были монгольские воины. Конница, как смерч, неслась по хакасской земле, сметая с пути селения, разоряя и истребляя мирных жителей. Ни просьбы седого старца, ни крик беззащитного младенца, ни вопли женщин – ничто не останавливало грозного, неумолимого врага… Хакасия запустела. Ее древняя культура пала.”^[15]

В пособии для учителей истории подводится печальный итог:

“С гибелью древнехакасского государства все достижения саяно-алтайских народов – пашенное земледелие с искусственным орошением, градостроительство, письменность, высокий уровень государственного строя…. – пришли в упадок. Угас самый северный в Центральной Азии и Сибири очаг средневековой цивилизации.”^[16]
Соответствующий параграф школьного учебника “История Хакасии” называется “Борьба древних хакасов с монголо-татарским нашествием”. Без особых доказательств пишется, что “над Хакасией установилось иго монголо-татарских ханов. На местное население завоеватели наложили тяжелую дань”. Далее сообщается, что непокорность хакасов “вызывала злобу у завоевателей”, а восстание 1217 г. получило столь широкий резонанс, что бунты порабощенных народов происходили “по всем углам” Монгольской империи. В итоге “Хакасия была оккупирована и потоплена в крови”. Далее следует парадоксальный вывод о том, что “даже усмиренные хакасы представляли большую опасность”, поэтому “начался террор монгольских правителей”. Наконец, “в 1368 г. под ударами угнетенных народов была ликвидирована династия Юань. В 1380 г. победа Дмитрия Донского на Куликовом поле положила начало свержению монголо-татарского ига на Руси”. Подводится печальный итог:

“Почти 180-летнее монголо-татарское иго явилось настоящей катастрофой для хакасского народа… Тысячелетняя культура древних хакасов, их социально-экономические и политические связи и достижения были уничтожены или пришли в упадок... После XIII в. перестали существовать города. Упало самобытное художественное ремесло. Хакасы утратили свое высшее достижение культуры – письменность. В связи с истреблением населения на столетия затормозился процесс формирования хакасской народности и культуры.”^[17]

“История Хакасии” подкрепляет выводы о безвозвратной гибели самобытной цивилизации авторитетом Энгельса: “Плодородие земли достигалось искусственным способом, и оно немедленно исчезало, когда оросительная система приходила в упадок… достаточно бывало одной опустошительной войны, чтобы обезлюдить страну и уничтожить ее цивилизацию на сотни лет”.^[18] В школьном учебнике та же цитата в двух фрагментах поделена между Марксом и Энгельсом.^[19]
Данная схема выглядит “параллелизмом” к официально принятым в советской историографии оценкам. Так, в учебнике по истории СССР утверждалось:

“Положение Руси в середине XIII в. было исключительно тяжелым. Страна была разорена… В самых тяжелых условиях оказались города. Они были разрушены, ремесленных мастеров ордынцы уводили в плен… Многие ремесла были безвозвратно утрачены...
Значительно более тяжелым было положение среднеазиатских, закавказских и ряда других территорий… Имевшие решающее значение для местного населения ирригационные системы были уничтожены, плодородные оазисы запустели…”^[20]
И в настоящее время господствующими остаются представления о том, что современные хакасы стали жертвами катастрофического завоевания. Вот образец “полемики”, которая ведется по данной теме на местных форумах сети Интернет:

“А почему никто не говорит о том, что хакасы пришли на эту землю, когда здесь уже жили люди (закрепилось – “динлины”), которых хакасы, точнее, племена, пришедшие сюда, вытеснили отсюда. Это были люди, говорившие на угорско-финском наречии и на нынешних обитателей степей ничем не походившие ни внешне, ни по образу жизни. Да, конечно, потом здесь появилось мощное государство, со своей культурой и т.п. Этого никто не отрицает. Но! Имеют ли право они претендовать на землю как хозяева? Нет! Они сами пришлые люди, только их было больше в тот момент. Потом пришли другие – и их оказалось больше... Это исторические процессы, которые пытается оспорить небольшая группа людей, выступающая от имени всех 85 тыс. человек! И никто из них на самом деле о народе-то не думает! Как всегда, каждый преследует свои интересы, имеющие мало общего с интересами всех остальных. Тогда уж вините Чингисхана! Как говорят историки, с него начался упадок государства, расположенного на этой территории.”^[21]

Несмотря на некоторую эмоциональность, это сообщение в целом верно отражает господствующие в сознании жителей Хакасии представления об эпохе монгольского владычества.
Своеобразие хакасской версии оттеняет историческая концепция, представленная, например, в коллективной работе “История Тувы”. Автор главы “Тува в эпоху империи Чингисхана” делает вывод о том, что Тува в результате монгольского завоевания “оказалась отброшенной далеко назад”. Однако общая оценка периода монгольского доминирования у него взвешенная: эта эпоха в “истории Тувы имела как положительные моменты, так и отрицательные последствия”.^[22]
Если в 1980-е гг. в тувинской драматургии образ проводника Джучи – Буха-нойона – осмысливался в парадигме предательства родного народа, с начала 1990-х гг. персонажи эпохи Чингисхана стали основой представлений о величии тувинской истории. А уже в XXI в. сам основатель Монгольской империи объявляется местными учеными особенно близким тувинцам.^[23] На вопрос Интернет-журнала “Евразийское обозрение” по поводу “разговоров, что прародиной Чингисхана была именно Тува, а сам великий монгол по происхождению был тувинцем, что могила его находится на территории современной Тувы”, президент Республики Тува Шериг-оол Ооржак ответил:

“Если человек попадает в историю, то, как у хорошего коня, у него появляется много хозяев. Не надо лукавить и обманывать себя. Чингисхан – один из гениальнейших полководцев мира. Его прародина – Монголия, откуда он и ушел воевать. Что касается близости тувинцев к монгольской цивилизации, то она бесспорна. Тувинцы – тюркоязычный народ. Вместе с монгольскими племенами они составляли великую тюркскую цивилизацию. Среди сильнейших полководцев и воинов Чингисхана были и тувинцы. Например, Субедей, главнокомандующий войсками Чингисхана, был тувинцем.”^[24]

Воображение деятелей этнополитического возрождения алтайцев питают образы эпохи великих тюркских каганатов. Автор данного сообщения в этом смог убедиться лично, приняв участие в работе конференции “Международный тюркский костюм” (г. Горно-Алтайск, 23-25 апреля 2005 г.) и побеседовав с рядом руководителей общественных организаций. Один из них, Владимир Кыдыев, пишет:

“Не следует забывать, что одна из крупнейших языковых макросемей планеты также называется “алтайской”. Слово “Алтай” в большинстве земель, населенных тюркскими народами, звучит как пароль общности древней судьбы… Значит, Горный Алтай имеет полное право претендовать на статус прародины тюркских народов, и на террасе у места слияния Чуи и Катуни может быть возведена символическая стела “Алтай – колыбель тюрков”… Представляется, что и в культурно-историческом, и в финансово-экономическом отношениях нам необходимо в спешном порядке начать эксплуатацию данного брэнда (выделено нами. – С.У.) для блага всего населения Республики Алтай.”^[25]

Таким образом, в двух южносибирских республиках этнический миф во многом сознательно конструируется через образы великих империй прошлого. В Республике Хакасия этого, однако, не происходит. Так, в учебном пособии для студентов “Этническая культура хакасов” содержится следующее определение ситуации после похода Джучи:

“Кыргызское государство пало. Его территория была включена в состав монгольской кочевой империи на правах тумена. Самобытная культура приходит в упадок. Забывается руническая письменность, уходит в прошлое плужное земледелие, гончарное производство “кыргызских ваз” и т.д. Население было разорено, подверглось мобилизации в монгольскую армию и частично угнано в плен.”

Таким образом, в общем воспроизводится сложившаяся схема представлений о монгольской эпохе как о периоде национальной катастрофы, несмотря на то, что в том же издании решительно осуждается “археолог Л. Р. Кызласов с его навязчивой идеей о мифических ‘рыжих хакасах’) и др.”^[26] Авторы обобщающего исследования по истории енисейских кыргызов пишут, что “когда в начале XIII века к верховьям Енисея подступила могучая сила монгольской конницы, посланная Чингисханом, она погребла под собой кыргызские княжества, которые не смогли оказать монголам серьезного сопротивления”; минусинские степи обезлюдели в результате похода Джучи 1217 г. “Часть кыргызского населения была перебита и угнана в плен, часть – разбежалась в недоступные таежные места, часть – переселилась в отдаленные северные районы”.^[27]
Опрос руководителей ведущих национально ориентированных хакасских организаций позволил сделать вывод о том, что эпоха Чингисхана не является для них актуальным источником национального возрождения. Так, председатель народного совета Чон Чöбi – исполнительного органа съезда хакасского народа – В. И. Чаптыков считает, что хакасы были частью улуса Джучи, осколком которого стала Россия. Чингисхан при создании своей державы опирался на многие народы, от которых российская историография якобы скрывает их исторические корни.
В современной идентификационной практике хакасов, как нам представляется, более востребованы период кыргызского “великодержавия” (“древнехакасской государственности”) и вообще древнетюркская эпоха, а также времена противостояния енисейских кыргызов русскому проникновению в Южную Сибирь. По сравнению с этими этапами национальной мифологии “монгольский” этап имеет второстепенное значение. Концепция “ига” – плод двухвекового развития российской общественно-политической мысли – остается одной из основополагающих “философем” современной России. Она объясняет отсталость России (от “Запада”) военно-экономическим давлением монголов. Хакасы, не имеющие шансов примкнуть к лагерю “культурно-исторических” наследников Чингисхана и поэтому сохраняющие статус народа-жертвы “ига”, не могут вдохновляться перспективами поиска символов “национального возрождения” 1990-х гг. в деяниях чингисидов.