Проблема управления различиями во второй половине ХХ – начале ХХI вв. стала ключевой для многих западных демократий, которые сегодня пересматривают подходы в этой области в связи с многочисленными “вызовами” современности (эмиграционная политика, угроза терроризма, исламский фундаментализм, формирование единого европейского пространства и проч.). В целом можно говорить о парадигмальном переходе от ассимиляционизма в сугубо гражданских категориях к интеграции на основе культурного плюрализма и мультикультурализма. Причем эта глобальная переориентация происходит не только в рамках научного дискурса, но и на уровне политического руководства многих западных стран, и в практике международных организаций, чья деятельность связана с этнокультурной политикой (ООН, ЮНЕСКО, международная сеть по культурной политике RIPS и т.д.), и на уровне местных органов [само]управления.
Казалось бы, постсоветская Россия участвует в этом парадигмальном “сломе” вместе со всеми и на равных основаниях. На смену советской модели управляемого, в определенной степени стимулируемого и жестко контролируемого из центра этнического многообразия (“государства наций”), которое “объективно” должно было привести к формированию новой надэтнической социальной общности “советский народ”, в конце 1980-х – 1990-е годы приходит политика актуализации и стимулирования национального самосознания. В 2000-х годах в России, столкнувшейся с проблемой этнических конфликтов и войн, национализации регионов, элит и бизнеса, осознается проблема “управления многообразием”, которая ведущими российскими политиками, учеными и отдельными функционерами в сфере культуры артикулируется по-разному, но чаще всего – через парадигму “контроля” и “управления”. Сегодня речь идет о противодействии “формам крайнего национализма и экстремизма”,^[1] о необходимости консолидации граждан при сохранении формулы “единства в многообразии”,^[2] о координации деятельности многочисленных министерств и ведомств, связанных с реализацией этнокультурной политики, на федеральном и региональном уровнях.^[3] При этом ведущие российские эксперты-этнологи и политики часто апеллируют к западному опыту мультикультурализма, позиционируя современные российские проблемы и методы их решения в синхронном международном контексте. Но как интерпретируют их высказывания многочисленные чиновники постсоветского призыва, реально занимающиеся “управлением различиями” на местах? Что ОНИ понимают под “мультикультурализмом”? На какую традицию ориентируются, в какие синхронные и диахронные контексты вписывают современные российские национальные проблемы, насколько они профессионально подготовлены для “управления различиями” и какая часть формулы является для них принципиальной – “различия” или “управление”?
В отличие от ведущей группы ученых и политиков, рассуждающих сегодня о модели российского мультикультурализма, большая часть чиновников, журналистов и лидеров национальных объединений, реализующих эту модель (или модели, или не согласованные между собой политические и культурные проекты?) на местах, не проходили специальной подготовки, не знакомы с реальным западным опытом. Эти люди, пришедшие в местные органы управления и общественные организации из разных профессиональных сфер, в большинстве своем сформировались в советское время на советских представлениях о природе таких феноменов, как этнос, национальная культура, государство и т.д. Основным парадигмальным сломом для них был и остается кризис советского общества, а не некий глобальный переход к культурным моделям интеграции. Современный слой российских региональных общественных деятелей и государственных управленцев и менеджеров – родом из СССР, государства, к которому в массовом сознании прочно пристал ярлык последней империи и которое оценивается позитивно или негативно в зависимости от того, как оно “управляло различиями”. Эта оценка, в свою очередь, зависит от оценки состояния данной сферы в современной России. Таким образом, логично предположить, что у российского “мультикультурного” проекта своя генеалогия и своя специфика, важность изучения которой не должна затмеваться использованием риторики современного западного “мультикультурализма”. По нашему мнению, от того, как перечисленные нами социально-профессиональные группы современного российского общества мыслят этничность, в какие дискуссии оказываются включенными, как видят субъекта этнокультурной политики зависят избираемые ими и реализуемые на практике политические стратегии.
Публикуемые нами в настоящем номере AI отрывки из интервью с экспертами в области этнокультурной политики (2004-2005 гг.) являются частью исследования дискурса данной группы, проведенного в рамках проекта “Оптимизация национально-культурной политики центра и регионов России как условие сохранения стабильности полиэтнического общества (на примере Республики Татарстан – [далее в тексте РТ])”.

“ЭКСПЕРТ”

Для участия в исследовании мы привлекли представителей четырех основных групп, которые с одной стороны, профессионально или институционально включены в национальное культурное производство или контроль над ним, а с другой, – участвуют в реализации этнонациональной политики РТ и РФ и/или являются ее объектами. Таким образом, мы проинтервьюировали:

– государственных служащих Министерства культуры и Министерства образования РТ (а также некоторых других регионов России) и других ведомств;
– представителей национально-культурных обществ Татарстана;
– представителей творческих союзов, известных “культурных” организаций РТ, отдельных деятелей культуры;
– журналистов, освещающих тему межнациональных отношений и культурной политики.

Хотя в большинстве случаев по “академическим” параметрам они не обладают необходимой компетенцией “эксперта” в области этнокультурной политики, делегирование интервьюируемым данного статуса подчеркивает, что мы учитываем их реальную самооценку, что для нас важен профессиональный опыт респондента и его мнение как человека посвященного в дела на местах, отслеживающего или участвующего в регулировании национального культурного производства (в нашем случае – в Татарстане). В современной России нет формальных критериев для оценки “экспертного” соответствия или несоответствия того или иного чиновника, деятеля культуры или общественного активиста, “управляющего различиями”. Мы также не ставим задачу разработки подобных критериев; нас интересует, как эти люди интерпретируют общественные настроения и высказывания ученых; реализуют на уровне конкретной политики те или иные стратегические установки республиканского или федерального правительства; распределяют ресурсы и формируют язык “мультикультурализма” на бюрократическом и на массовом (через средства массовой информации) уровне.

“ЭКСПЕРТИЗА ЭКСПЕРТА”: МЕТОД

Специфика изучаемого нами “экспертного сообщества” предопределила и метод исследования, в основе которого лежит качественная стратегия. В ситуации отсутствия на правительственном уровне четких представлений о характере российской государственности (федеральная либо унитарная модель; российская гражданская нация либо государство наций с государствообразующей русской нацией и т.д.) невозможно серьезно говорить о наличии четкой единой стратегии в этнокультурной сфере и жестких требований к тем, кто реализует эту стратегию на местах. Ситуацию осложняет и тот факт, что, как мы уже говорили, экспертный статус последних определяется не формальным образованием в соответствующей области и даже не длительным опытом работы в сфере энтополитики и знакомством с практикой коллег из других стран, а фактической институциализацией на данный конкретный момент и самооценкой. Поэтому наиболее адекватным методом анализа мы посчитали реконструкцию всего спектра возможных мнений и оценок, характеризующих региональное сообщество экспертов в сфере этнокультурной политики. Это предопределило отказ от статистического метода исследования в пользу качественного.
Качественный метод позволил нам учесть взгляды и опыт, характер повседневной профессиональной деятельности опрашиваемых и раскрыть индивидуальный смысл, который они вкладывают в свои действия. Благодаря избранному методу, мы смогли реконструировать оригинальные значения, вкладываемые опрашиваемыми в используемые ими понятия. Полуформализованный метод интервьюирования позволил сфокусировать интервью на темах, принципиальных для достижения наших исследовательских целей. Однако этот метод предопределил и вариативность протекания интервью, и более активную роль “эксперта”, который мог самостоятельно выбирать порядок и наиболее значимые для него темы разговора. Метод также не исключал возможность разворота интервью в другую, новую для исследователя тему.
Всего в рамках нашего проекта были проведены 25 интервью.
Для каждой группы интервьюируемых мы подготовили перечень тем для обсуждения. Часть тем были общими для всех респондентов, часть – различались в зависимости от специфики деятельности эксперта. В целом логика построения интервью предполагала:

1) выяснение реального профессионального опыта эксперта; это знание позволяло нам затем уточнять степень включенности его самого или организации, в которой он работает (с которой сотрудничает), в реализацию этнокультурной политики;

2) выяснение представлений эксперта об идеальной модели этнокультурной политики в России и в отдельных ее регионах (в первую очередь, в РТ), а также его оценки состояния и перспектив этой политики. В качестве уточняющих в этой части интервью задавались вопросы, выявляющие степень осведомленности эксперта о различных моделях этнокультурной политики в других странах или регионах России. Важно отметить, что в ходе интервью мы избегали использования/навязывания научных терминов, т.к. особый интерес для нас представляло выяснение собственной профессиональной языковой компетенции эксперта.

В интервью обязательно присутствовали вопросы о степени открытости и превентивном потенциале этнокультурной политики государственных ведомств различного уровня – муниципального, республиканского, уровня Поволжского Федерального Округа (далее в тексте – ПФО) и федерального.
Рекрутирование респондентов проводилось нами по телефону, однако все интервью проходили в форме личной беседы. В большинстве случаев интервью записывались с помощью диктофона, однако в некоторых ситуациях респонденты запрещали нам пользоваться записывающей техникой. В таких случаях интервью проходило в форме обычной беседы с последующим отчетом интервьюера о ходе интервью, в котором по возможности полно отражались рассуждения эксперта. К сожалению, результат таких интервью представляет собой не четкую фиксацию мнений эксперта, а скорее его интерпретацию исследователем.
В связи с этим стоит отметить, что против использования диктофона чаще всего высказывались государственные служащие. Да и само рекрутирование их для участия в проекте было наиболее трудным: встречи откладывались, переносились, эксперты зачастую пытались заменить интервью предоставлением официальных документов и брошюр о деятельности ведомства, ссылались на занятость и т.п. Подобное поведение, на наш взгляд, в целом характерно для современной российской бюрократической культуры, достаточно закрытой, не заинтересованной во внешней – как экспертной, так и общественной – оценке. Государственные служащие, как правило, не склонны распространять информацию о своем ведомстве за его пределами, опасаются высказывать личное мнение или иметь позицию, отличную от официальной. Наше впечатление подтвердили и участвовавшие в проекте журналисты, которые отмечали ограниченность доступа к информации о реальном состоянии дел в сфере поддержки этнокультур. Такое поведение свидетельствует о том, что государственные чиновники воспринимают национальную политику как компетенцию государства, как что-то существующее вне и помимо (однако “для”) народа.
Конечно, подобная закрытость и этатистская самодостаточность наблюдалась не у всех интервьюируемых нами чиновников. К счастью, некоторые их них оказались вполне доступными, проявили заинтересованность в нашем исследовании и в его результатах.

РЕЧЬ ЭКСПЕРТНОГО СООБЩЕСТВА

Поскольку, вызывая эксперта на разговор, мы заставляли его проблематизировать собственную деятельность и стоящие за ней идеи, мотивы и ощущения, нас интересовало с помощью каких категорий, в отсылке к какой системе представлений наши респонденты говорят на профессиональные темы. Прежде всего, обращает внимание отсутствие в их речи термина “мультикультурализм”. Мультикультуралистский дискурс, популярный в современной российской академической среде, оказался чужд практически всем участникам нашего проекта. Люди, участвующие в практическом воплощении этнокультурной политики на уровне государственного управления, в культурных и общественных организациях или средствах массовой информации почти полностью воспроизводят советскую риторику этничности, обогащенную неологизмами эпохи Перестройки и ранних постсоветских демократических преобразований (“подъем общественного движения”, “демократические принципы”, “поликонфессиональное, поликультурное сообщество”, “многонациональный народ Татарстана” и пр.). Использование терминов у них ситуативно, и при обсуждении разных тем они могут употреблять различные, порой даже противоречащие друг другу, категории. Подобное речевое поведение выдает противоречивость и фрагментарность дискурса постсоветского “эксперта”, одновременно рассуждающего о необходимости “демократических преобразований” и о полезности установления жесткого контроля центра; об обязательности государственной поддержки “этнических культур” и о возможности их развития только в условиях свободной инициативы самих граждан, без вмешательства чиновников. В этой связи характерна и вариативность языка интервьюируемых, сочетающего узкопрофессиональную, специальную, бюрократическую и обыденную, массовую терминологию. Этот язык в принципе не саморефлективен, его носители не осознают как проблему использование ими крайне политизированных или массовых категорий для вынесения “экспертных” суждений. Наше интервью оказалось для них сложным именно потому, что требовало рефлексии уже на уровне используемых категорий, предполагало некую их градацию, делало явными противоречивость суждений при переходе от одной темы к другой. Многие эксперты признавались, что ранее даже не задумывались над некоторыми темами, предложенными нами для обсуждения.
Именно отсутствие общего профессионального языка характеризует изучаемое нами экспертное сообщество. Каждая группа “экспертов” включает язык “этничности” в более естественный для нее профессиональный дискурс, и уже на этом уровне мы можем говорить о специфике речи наших респондентов.
Так, чиновники склонны оправдывать решения и действия своего ведомства в достаточно явно выраженном декларативном стиле: “мы поддерживаем все народы” и т.п. Они говорят как бы от лица коллективного ведомственного “мы”. Источником легитимации этнонациональных претензий они считают государство и не склонны в принципе подвергать анализу эффективность его политической линии. Меры, осуществляемые их ведомством, по определению позитивны и эффективны, что сказывается в декларативности, однозначности и официальности высказываний. Чиновники чаще других “экспертов” используют юридические категории или включают в речь политические лозунги, а также ссылки на тексты законов, программ, концепций.^[4] Речи чиновника не свойственен диалогический модус или сомнение, они практически не комментируют отношение населения к реализуемым их ведомством мерам (см. например, Цит. 8 в архивной публикации) или конкретные результаты этих мер (за редким исключением – Цит. 12). Адресат их усилий – некое абстрактное общество, имеющее “объективные” интересы, будущие поколения и т.п. (“без этого было немыслимо развитие общества дальше”).
Индивидуальность “эксперта”-чиновника проявляется в его речи лишь в тех редких случаях, когда обсуждаемая тема затрагивает его непосредственно. В таких случаях повышается эмоциональность речи, вариативность высказываний, происходит отказ от использования определенного набора штампов в пользу более разнообразных речевых средств: от просторечных до научных (см. например, Цит. № 2).
Отдельную подгруппу чиновников составляют сотрудники учреждений управления культурой – этнографы и фольклористы по базовой специальности. Профессиональное образование и понимание народной культуры как квинтэссенции нации дает им дополнительные и совершенно особые основания считаться экспертами. Можно сказать, что само обретение чиновничьего статуса в их случае есть пример прямой трансформации их интеллектуального капитала в политический. На этой трансформации и основан их экспертный статус, в поддержании и охранении которого они искренне и кровно заинтересованы. В рамках нашего проекта мы беседовали с этнографами и фольклористами, работающими в республиканском и городском подразделениях культурных ведомств. Эти эксперты, в отличие от основной группы “чиновников”, демонстрировали глубоко личную заинтересованность в сохранении традиционной культуры народов как основы их аутентичной “нравственности и духовности”. Их понятийный аппарат отражает сложный статус этих социальных акторов, совмещающих роли чиновников, профессионалов-исследователей фольклора и непосредственных представителей того народа, традиционную культуру которого они изучают в качестве ученых, регулируют в качестве чиновников и возрождают и воспроизводят в качестве представителей той или иной этнической группы. Они активно прибегают к научной терминологии, как бы подтверждая собственный “настоящий” экспертный статус. В то же время, модус их речи личностный и глубоко эмоциональный. В качестве аутентичных представителей народов в среде чиновников они употребляют лексику этнических языков. Характерное для них понимание феномена этничности как сохраняющейся традиции и собственной миссии как ее защитников проявляется в идеализации патриархальных отношений, деревенского быта и культуры. Они не воспринимают себя как часть современной государственной машины. Напротив, в их лексиконе “модернизация”, так же впрочем, как и “глобализация”, – понятия негативные. Они губительны для этнических культур, а следовательно, и для всего локального социального сообщества (см. Цит. 60).
Определенной спецификой обладает и речь объединенных нами в отдельную группу представителей Национально-Культурных Обществ (далее – НКО). Прежде всего, именно они проявили наибольшую заинтересованность в участии в проекте и знакомство с темами, предложенными нами для обсуждения. По многим вопросам у них имелось уже сформированное мнение, так что интервью, в принципе, не ставило их в тупик. В целом, это – наиболее рефлектирующая группа “экспертов”, для которой сам акт (публичной) речи имеет общественно-политический смысл. Их экспертный статус основан ни на государственной институциализации, ни на формальном образовании, а на в значительной степени неформальном лидерстве, на умении взаимодействовать и противостоять государству, а также описывать в легитимных терминах и утверждать идентичность для своей группы. Не случайно язык этой категории “экспертов” наиболее политизирован и наименее академичен. В тоже время, для него характерно обилие просторечной лексики этнических языков, что, в отличие от языка экспертов-этнографов, является не столько сознательной демонстрацией аутентичной этничности, сколько (у некоторых) следствием недостаточно хорошего владения русским языком. Не менее часто, чем чиновники, руководители НКО легитимируют свои высказывания ссылками на законодательство о национальных автономиях РТ и на другие законодательные и программные документы. Перечень наиболее характерных для этой категории экспертов терминов и понятий, в которых они мыслят этнокультурную деятельность и этничность в целом, много говорит об их политическом и общественном статусе vis-a-vis других групп “экспертов”:

“национальное самосознание”; “возрождение национальных культур”; “национальные движения малочисленных народов”; “инициативная группа”; “коренные жители”; “политическое государственное устройство”; “неформальный лидер”; “неформальные общества”; “национально-пропорциональное представительство”; “представительный орган”; “национальный совещательный орган”; “заинтересованные представители”; “старейшины”; “аксакалы”; “активы организаций”; “компактное проживание населения”; “диаспора”; “национально-политический вопрос”; “национальная община”; “историческая родина”; “НКО”; “национальная политика”; “национально-культурная деятельность”; “культурное мероприятие”; “духовная потребность”; “исполнительный орган”; “фольклоризация”; “элемент гражданского общества”.

Несмотря на преобладание в этом словаре национально-освободительной и общественнической лексики, характерной для постсоветского времени, важнейшим контекстом для референций у лидеров НКО является советский период, к которому они постоянно обращались в ходе интервью. Будучи в основном представителями так называемых “малых” или нетитульных народов, эта категория “экспертов” наиболее остро ощущает ограничения современного российского “мультикультурализма”. Поэтому советское “государство наций” представляет для них положительный полюс, по отношению к которому оценивается текущее состояние дел в сфере этнополитики. Ностальгия по советскому прошлому связана, прежде всего, с такими его элементами, как квотирование и представленность этнических групп в органах государственной власти; с якобы высоким превентивным потенциалом советской национальной политики. В качестве негативных элементов этой политики отмечается нивелирование этнокультурной самобытности народов.
Наконец, стоит поговорить о профессиональном языке “экспертов”-деятелей культуры, говорящих не от лица ведомства или конкретного общества, но от лица культуры в целом. Для них этнокультурная политика связана не с необходимостью сохранения стабильности полиэтнического общества и реализации принципов мультикультурализма через обеспечение прав народов на культурную самореализацию, но с потребностями культурного развития вообще, поддержкой всего наиболее талантливого, высоко профессионального в национальных культурах. Категории культуры как самоценности и профессионализма как легитимации деятельности в сфере управления (их главное требование – передать управление культурой сведущим людям, доверяющим профессионалам и не вторгающимся в ход творческого процесса) для них наиболее принципиальны. Эта группа может быть названа “экспертами-комментаторами”, ее представители смотрят на этнокультурную политику как бы со стороны, хотя сами активно влияют и формируют представления о национальной культуре. Они часто выступают против бюрократических решений, против деятельности многочисленных инспектирующих организаций. Их экспертиза основывается на противопоставлении себя как творческих профессионалов, людей, понимающих, какая именно “культура” заслуживает поддержки, бюрократам. Поскольку их интеллектуальный капитал не трансформирован напрямую в политический, их дискурс более критичен по отношению к государственной этнополитике, хотя деятели культуры признают важность государственной поддержки наиболее талантливых, “истинных” проявлений культуры.
Фиксация на культурной элитарности и профессионализме проявляется в политической речи данной группы “экспертов”, изобилующей узко профессиональными терминами и профессиональным сленгом: “ренессансный трактат”; “национальный репертуар”; “репертуарная политика”; “институт главных специалистов”; “работаем практически всегда вживую”; “творческие амбиции”; “тотальный авангард” и т.д. В целом, для этой группы характерна более развитая и богатая речь, широкое употребление таких понятий, как “многонациональная, многоконфессиональная культура”; “поликонфессиональное общество”; “многоканальное культурное самовыражение” и т.д., что, впрочем, вполне естественно сочетается со стандартными фразами-лозунгами типа “нации должны иметь право на самоопределение и развитие”, или “русская идея, православие, народность”. Подобное сочетание категорий и выражений из разных временных и идеологических контекстов тем менее проблематично, чем более формально. Гораздо более осознанной становится речь данной группы “экспертов”, когда обсуждаются близкие им вопросы развития “высокой” культуры как высшего достижения нации.

ЭТНИЧНОСТЬ

Для большинства экспертов, принимавших участие в проекте, характерно приравнивание нации и этничности. Их позицию в этом вопросе можно, на наш взгляд, обозначить как “стихийный (или неосознаваемый, неорганизованный) примордиализм”. Вполне в духе массовой интерпретации основной категории советской этнографической науки – этничности, современные “эксперты” в области этнокультурной политики понимают ее как некую объективную данность, как общность, характеризуемую единством происхождения ее носителей, как явление, “заложенное в генах” и закрепленное в устойчивых чертах мировосприятия и умонастроения (см. Цитаты № 1, № 2). Вариантом этой трактовки является более адекватный советской этнографической ортодоксии “исторический примордиализм”, когда этносы понимаются как объективная данность, сложившаяся исторически, как результат единства исторического и культурного развития (см. Цитату 3). Последняя позиция также весьма характерна для интервьюируемых экспертов.
В высказываниях некоторых респондентов можно разглядеть элементы конструктивистского мышления, признающего определяющее воздействие неких политических обстоятельств, либо интеллектуальной традиции и культурной среды на эволюцию того или иного этноса (см. Цитату 4).
Совершенно в духе советской национальной политики и риторики, границы между обозначенными нами дискурсами этничности относительны и находятся в диалектическом единстве, позволяющем “управлять” и направлять (поддерживать, стимулировать) развитие такого “объективно” существующего естественного феномена, как этнос. Так, рассуждая об этносе “вообще” в духе “стихийного примордиализма”, тот же респондент неосознанно переходит на позиции последовательного конструктивизма, когда обращается к теме необходимости возрождения традиционной культуры народов (фактически предлагая систему мер в духе политики “affirmative action” – см. Цитаты 5 и 28). И наоборот, презентуя свою позицию как скорее конструктивистскую, эксперт может в ходе беседы допускать характерные оговорки, свидетельствующие об эссенциалистском понимании этничности (См. Цит. № 6). Последовательный “примордиализм” или “конструктивизм” у наших “экспертов” представляет собой, скорее, редкое исключение из правила. Так, было высказано мнение о вредности вторжения в естественный ход развития традиционных культур (не говоря уже о конструировании новых традиций!), поскольку оно может помешать их аутентичному существованию. Столь же опасна тенденция к подавлению этнических проявлений, свободы их самовыражения (см. Цит. 12).
Позднесоветское понимание этничности, концептуально оформленное ведущими советскими этнографами Ю. Бромлеем и С. Токаревым и все еще детерминирующее мышление современных экспертов в области этнокультурной политики, выводило феномен этноса из сферы “политики” в сферу истории, культуры и традиции. Эта характеристика концепта, унаследованная в “пакете” нашими экспертами, оказалась очень удобной в постсоветской ситуации. Абсолютное большинство проинтервьюированных нами экспертов солидарны в признании значимости сохранения и развития сложившегося в России, и в Татарстане в частности, этнокультурного многообразия. Как показали наши интервью, под этим довольно абстрактным лозунгом понимается бережное отношение к языкам и фольклору, к “духовному наследию” любых народов. Оно осмысливается как самоценность, музейный раритет (см. Цит. 7), но ни в коем случае ни как предпосылка для выдвижения политических требований. Здесь, на уровне трактовки и признания этничности и этнокультурного многообразия, стираются принципиальные различия между, скажем, “чиновниками” вообще, “чиновниками” из профессиональных этнографов и прочими категориями наших респондентов.
Более политизированные представители национально-культурных обществ РТ придают дискурсу “признания этнокультурного многообразия” прикладной характер, рассматривая поддержку этнических культур как залог стабильности полиэтнического общества. При этом они приводят расхожий довод о том, что лишь человек, знающий и уважающий свой язык и свою национальную культуру, гордящийся ими, способен уважать чужие языки и культуры, проявлять толерантность по отношению к представителям иных народов. Если же неизбежно и объективно существующие (по мнению примордиалистски мыслящих экспертов) национальные чувства и интересы не имеют выхода вовне, они проявляются в виде необъяснимой агрессии, на деле являющейся своеобразной защитной реакцией. Причем данная группа респондентов считает, что для поддержания социальной безопасности важно, чтобы представители различных этносов знали не только собственные язык и культуру, но и язык и культуру народа-соседа (см. Цит. № 8, № 9). Национализм в этой логике трактуется не как выдвижение этнической группой политических требований национальной территории, преимущественного доступа к власти и ресурсам для себя как для титульной нации и т.п., но как “перекос в сторону этнокультурного изоляционизма” (см. Цит. № 11).
Безусловно, при определенных обстоятельствах подобная единодушная “культурная” интерпретация этничности может служить отличной основой для действительно мультикультуралистской модели общества. Специфика татарстанской ситуации состоит в том, что политика “признания этнокультурного многообразия”, основанная на советской трактовке этноса, направлена преимущественно на нетитульные народы региона, реализующие свою групповую идентичность за пределами национализированной титульной нацией политической сферы в национальной республике, претендующей на суверенитет. Характерно, что эта проблема в связи с общей трактовкой этничности не осознается ни одной категорией проинтервьюированных нами “экспертов”.

МОДЕЛЬ “МУЛЬТИКУЛЬТУРАЛИЗМА” ДЛЯ РОССИИ

В ходе интервью мы приглашали наших собеседников порассуждать на тему о том, какая именно из действующих сегодня в мире, либо существовавших до сих пор в нашей стране, моделей государственной этнокультурной политики могла бы подойти для современного российского общества. Характерно, что первой и наиболее естественной реакцией “экспертов” на наше предложение было обращение к опыту Советского Союза, который остается самым актуальным вне зависимости от конкретной оценки СССР как репрессивной “империи” либо рационально организованного многонационального государства. Более того, однозначных, а тем более однозначно негативных оценок природы советской системы и противопоставления ей постсоветской реальности как постимперской (не говоря уже о завоевывающей себе место под солнцем в академическом дискурсе постколониальной парадигме) мы почти не встретили.
С одной стороны, многие интервьюируемые воспроизводили ставшие привычными за последние десятилетия достаточно общие рассуждения об ошибочности советской политики нивелирования национального содержания жизни народов, сведения ее к внешним формам в ущерб духовной и культурной составляющей, что звучит вполне логично в свете проанализированной нами выше трактовки феномена этноса. Критиковались и советские формулы ранжирования народов типа: “старший брат – младший брат”, “малая родина” и т.д. (см. Цит. № 13).
С другой стороны, в качестве положительного опыта упоминались такие советские практики, как проведение декад, посвященных культуре того или иного народа СССР; финансирование государством детских фестивалей народного творчества и их широкое освещение в средствах массовой информации; материальная поддержка национальных народных коллективов, получавших средства на изготовление костюмов, организацию гастролей и т.д. Более того, в высказываниях части экспертов сквозила откровенная ностальгия по советским временам, когда все народы жили в единой стране – СССР, политика была централизованной, при решении кадровых вопросов учитывался процентный этнический состав населения (если “первый секретарь – татарин, то второй был русский, и это разумно”); когда “было больше порядка и контроля” над различными сторонами общественной жизнедеятельности, включая этнокультурную, и этот контроль осуществлялся, в том числе, органами государственной безопасности, а над вопросами идеологии работал огромный штат “политологов и социологов” (отметим, что первая категория вообще чужда для советской реальности, а вторая имела лишь некоторое отношение к формулированию идеологии; эта сфера находилась, прежде всего, в ведении аппарата Коммунистической партии).
Очевидно, изучаемое нами экспертное сообщество никак не использует ресурс однозначного отмежевания от советского прошлого как базу для построения новой идентичности постсоветского эксперта в области этнокультурной политики. Даже на уровне отдельных категорий “экспертов” нельзя говорить о существовании более-менее определенной оценки советского периода. Объяснить это можно как собственно отсутствием оснований для возникновения профессиональной идентичности эксперта в области “управления различиями” в современной России (нет продуманной и последовательной государственной политики по национальному вопросу; не происходит профессионализация бюрократии; нет прозрачности управленческого аппарата; финансовых ресурсов на местах и проч.), так и общей для сегодняшней России тенденцией к отказу от революционной версии постсоветской истории и выборочному включению советского прошлого в некий единый нарратив российской государственности. На фоне непрофессионализма и неспособности грамотно координировать национальные вопросы на федеральном уровне и проявлений национализма на местном уровне (даже если отдельные группы наших “экспертов” не видят и не признают эти факторы) становится очевидным неоднозначность опыта советского государства в области национальной политики на сложном пространстве, унаследованном им от Российской империи. Наконец, даже поверхностное (не “экспертное”) знакомство с реалиями “западной жизни” затрудняет прямые аналогии с современной российской ситуацией. Адаптация к ней переосмысленного опыта советского этнофедерализма кажется гораздо более естественной.
Об актуальности советского опыта свидетельствует и “ментальная география” наименее институционализированной группы “экспертов” – руководителей национально-культурных организаций. Помимо СССР, они активно апеллируют к современному опыту бывших советских республик – ныне стран СНГ. Татарстанские НКО входят в Ассоциацию НКО, объединяющую, в первую очередь, национально-культурные автономии тех народов, которые составляли ранее население Советского Союза. (см. Цит. № 14, № 15). Соответственно, между ними происходит обмен опытом и информацией.
В целом, сохранение СССР в качестве главной референтной модели оставляет за государством основную роль в “управлении различиями” и речь идет лишь о методах управления и степени вмешательства в дела регионов и народов.
Западный “мультикультурализм” остается для большинства участников нашего проекта пустой фразой, поскольку западный опыт интеграции этнокультурных различий, специфика разнообразных проектов гражданства и идентичности, как и современные западные дискуссии и “парадигмальные сломы” им практически незнакомы. Да и те, кто имеют о них какое-либо представление, не изучали западный опыт специально, а рассуждают о нем на основе отрывочных, почти случайных знаний. Отдельные респонденты заведомо отвергали саму возможность использования западного опыта, ссылаясь на самобытность России и утверждая, что применение к ней каких-либо зарубежных моделей ни к чему хорошему привести не может.
В этой ситуации мы попытались задать некий альтернативный советскому полюс референций и предложили собеседникам собственные краткие характеристики существующих сегодня в мире двух основных моделей построения государственной этнокультурной политики:

1) государство обеспечивает возможность включения различных этнических групп “в процесс управления и самоуправления на разных уровнях государственной иерархии”,^[5] стараясь при этом придерживаться нейтральной по отношению к ним и к их культурам позиции (США, Швеция, Великобритания и др.);
2) государство берет на себя “ответственность за выживание всех групп меньшинств, сохранение их этничности и культурного своеобразия”^[6] (Австралия, Канада и др.).

Большинство экспертов и прежде всего – мыслящие примордиалистски и понимающие этносы как существующие объективно, независимо от воли и сознания людей – высказались за вторую модель как более соответствующую российским условиям. Здесь они основывались на привычных представлениях о государстве как источнике легитимации национальных претензий и гаранта национальной самореализации.


ГОСУДАРСТВО

Ссылаясь на опыт СССР, или выбирая одну из предложенных нами западных альтернатив, эксперты так или иначе выходят на проблему этничности и государства. Российское государство, с их точки зрения, обязано обеспечить поддержку национальных языков и культур, тем более, что их носители – народы России – уже обладают развитым национальным самосознанием (см. Цит. № 16). Наиболее однозначно эту линию проводят чиновники – работники министерств и ведомств РТ, чья деятельность так или иначе связана с управлением культурой. Они настоятельно подчеркивали, что в Татарстане государство должно поддерживать (и реально поддерживает) культуры всех народов, отмечали, что данный вопрос имеет важное политическое значение и в его решении ни в коем случае не стоит полагаться на инициативу общественности. При этом в качестве отрицательного приводился пример положения русского языка и русской культуры в Прибалтике. Игнорирование государством проблем этнокультурного развития может, по их мнению, обернуться большими проблемами в масштабах не только региона, но и России в целом, ростом межэтнической напряженности и т.д. (см. Цит. № 17, № 18).
Некоторые респонденты вполне осознанно говорили о российской традиции централизованного государственного управления процессами этнокультурного развития как об “уникальном опыте построения культуры сверху”, а также о связанной с этим неразвитости у россиян гражданского самосознания, привычки отстаивать свои интересы через общественные организации и, наконец, об отсутствии сети общественных фондов (см. Цит. № 19, № 20). При этом делается вывод, что государство должно поддерживать этнокультурное разнообразие, даже несмотря на отсутствие инициативы снизу. Парадоксальным образом, опрошенные нами эксперты утверждают, что такого рода политика, в конечном счете, будет способствовать становлению в России гражданского общества (см. Цит. № 21). По последнему вопросу, правда, единомыслие отсутствует. Часть экспертов, прежде всего – представители НКО РТ, считают, что инициатива в развитии того или иного языка или культуры все же должна исходить снизу, а не насаждаться посредством этнокультурной политики. Эта группа экспертов подчеркивает мобилизационную роль лидеров национально-культурных движений, “болеющих за свою культуру” (см. Цит. № 22, № 23, № 24). Но даже они рассматривают государство как единственного и главного партнера: именно от государства ожидается поддержка инициатив общественности, прежде всего – финансовая. А значение таких инициатив, в свою очередь, легитимируется их важностью для государства (см. Цит. № 25).
Любопытно наблюдать отсутствие корпоративной солидарности экспертов перед лицом российского государства: каждый интервьюируемый, как правило, стремился подчеркнуть первоочередную важность деятельности именно тех государственных, культурных, общественных организаций и учреждений, которые он сам представляет, относясь критически и часто недооценивая роль и значимость других социальных институтов и не рассматривая сферу этнокультурной политики как единую систему. Так респонденты, профессионально занимающиеся сбором и систематизацией фольклора народов Татарстана, подчеркивали особую значимость государственной поддержки изучения и сохранения традиционного для регионов (конкретных районов/деревень) народного творчества (см. Цит. № 26, № 27). Представители профессионального искусства, в свою очередь, подчеркивали значимость спонсирования государством “высокой” национальной культуры (в частности, в одном из интервью речь шла о систематизации архивов и фонограмм татарской музыки и т.д.). Они говорили о важности государственной поддержки современных национальных художников, композиторов, писателей, создающих произведения не “на потребу дня”, а серьезные инновационные работы. Именно здесь мы столкнулись со столь нетипичными для дискурса экспертов ссылками на опыт современных западных государств, заказывающих отдельным, наиболее выдающимся художникам национальные оперы, симфонии, романы или фильмы (см. Цит. № 30).
Надеясь на государство и ожидая от него моральной и материальной поддержки, эксперты в принципе не высказывались против участия в разного рода инициативах частного капитала. Они признавали, что в России пока еще отсутствуют механизмы стимулирования такого рода деятельности и риторически призывали (исследователей?) подключить СМИ и все иные возможные средства к пропаганде на общественном уровне благотворительности в сфере культуры (см. Цит. № 31). В то же время, вопрос о роли частной инициативы и привлечении независимого финансирования не занимает экспертов в той же мере, в какой волнует роль государства в этнокультурной сфере. Более того, часть опрошенных предостерегала, что в столь серьезном деле, касающемся непосредственно глубинных чувств и интересов народов, надо быть очень осторожными и критически относиться к частным инициативам и источникам финансирования. Таким образом, экспертное сообщество более-менее едино в том, что независимое финансирование и стихийная общественная инициатива ни в коем случае не могут быть альтернативой государственному финансированию и систематическому управлению (см. Цит. № 32).
Политическим субъектом, таким образом, мыслится не этнос, а государство – основной субъект и источник этнокультурной политики. Представители НКО настроены к нему наиболее критично и требовательно, но все равно формулируют свои требования в терминах эксклюзивной субъектности государства, которое должно “учитывать этническое многообразие страны” в своей политике – и не только национальной, но и социальной, экономической и проч. Эта же категория экспертов считает, что национальная политика государства не должна сводиться к этнокультурной деятельности – к так называемому “фольклоризму” (см. Цит. № 33). Расшифровка содержания национальной политики также определялась представлениями о субъектности государства в отношениях с этносами. Так, лидеры НКО выделяли проблему кадровой политики: при назначении крупных руководителей, – говорили они, – предпочтение должно отдаваться тем, кто хорошо знаком с исторически сложившейся национальной психологией и культурой народов, национально-культурными традициями конкретной республики, края, города, сельского района и т.д. (см. Цит. № 34). Отдельные респонденты считали необходимым дифференцировать политику центра по отношению к разным народам, в зависимости от того, какую реакцию у них может вызвать то или иное политическое решение (см. Цит. № 35). Вопреки нашим ожиданиям, многие эксперты не считали, что сегодняшняя государственная политика обеспечивает стабильность межэтнических отношений в стране. Но развернутой критики государственной политики они также не предлагали, заменяя ее рассуждениями о том, что непродуманность и непоследовательность этнокультурной политики может, в совокупности с рядом других факторов (нестабильность на границах нынешней России, рост числа террактов, материальное неблагополучие большинства населения страны), усилить и без того высокую общественную напряженность (см. Цит. № 38).
Учитывая имеющиеся расхождения и оговорки, все категории экспертов, тем не менее, ожидают от государства последовательной и продуманной “этнополитики”. Именно этой цели, например, должна служить отсутствующая, по мнению респондентов, в современной России система постоянного мониторинга общественного мнения, способная дать полную и своевременную информацию о социальном самочувствии и настроениях граждан – представителей различных этносов. Нынешнюю этнокультурную политику страны они характеризовали как политику реакции на конкретную ситуацию (см. Цит. № 36), в то время как постоянный учет общественного мнения государством должен превратить реактивную политику в конструктивную и превентивную.
За всеми этими рассуждениями стоит порой не до конца рационализированное представление о том, что в российском контексте сильное, авторитетное, контролирующее как политическую, так и культурную и экономическую сферы государство – благо для этноса и залог этнической стабильности. Хорошо, если это Государство учитывает весь спектр общественного мнения и формирует свою политическую стратегию на его основе. Есть ли у этого государства национальное лицо? Какое это государство – федеративное, национальное? Готово ли оно поделиться политической властью с “этносами” – со всеми, только с титульными и т.д.? Эти вопросы если и занимают экспертное сообщество, то – как это ни парадоксально – не в связи с конкретной проблемой “управления различиями”. Не случайно наши эксперты столь легко совмещают опыт советского, современного российского и национальных государств СНГ.

МИГРАНТЫ

Проблема адаптации сложившимися обществами мигрантов стоит в центре современных международных дискуссий о мультикультурализме. Наши эксперты также выделили эту проблему как важную, однако она чаще мыслится не в связи с общей “этнокультурной” политикой, приоритеты которой связываются с поддержкой традиционных культур и народов, а как отдельная социальная проблема, характерная для постсоветской России. Международный контекст в ее обсуждении присутствует лишь спорадически. Чиновников и культурных деятелей проблема миграции интересует вообще довольно мало, в то время как журналисты и лидеры НКО мигрантских сообществ охотно обсуждают этот вопрос. Основными субъектами проблемы в их изложении выступают не Этнос и Государство, а “местное население” (объединяющее в данном случае титульный и нетитульные народы), мигрантские сообщества и государство.
Журналисты и руководители мигрантских НКО говорят о важности преодоления этнокультурных стереотипов местного населения по отношению к этническим мигрантам; о необходимости признания не только их экономического (в качестве активных налогоплательщиков), но и культурного вклада в экономику региона и России в целом; об уважении “национальной чести и достоинства” мигрантов. Государство должно учитывать эти пожелания, считают эксперты, при формировании этнокультурной политики центра и регионов России (см. Цит. № 39, № 40). Они же предлагают программу деятельности, требующей государственной поддержки:

1) Распространение идей толерантности к этническим меньшинствам, в том числе и к иммигрантским, среди принимающего населения, которому необходимо объяснять, что при сегодняшней демографической ситуации мигранты России просто необходимы. Именно в контексте данной темы респонденты вспоминали “западный опыт”;
2) Популяризация этнокультурного разнообразия с помощью разного рода образовательных, телевизионных и прочих программ (см. Цит. № 41). Сегодня, как отметила принимавшая участие в проекте журналистка, данная тема не вписывается в “формат” и программную стратегию многих СМИ (см. Цит. № 42);
3) Проведение этнокультурной адаптации мигрантов, причем с учетом локального контекста принимающего общества. Эксперты подчеркивали, что “этнически инаковым” мигрантам необходима помощь для успешного освоения ими этнокультурных особенностей – обычаев, традиций, правил повседневной жизни – тех людей, которые проживают в местах их нового пребывания (см. Цит. № 43).

Характерно не только то, что миграция как проблема осознается и обсуждается наименее институционализированными представителями изучаемого экспертного сообщества. Важно, что даже эта группа респондентов мыслит общество как организованное в этнические группы, которые, в свою очередь, образуют совокупность “местного населения” и отличающихся от них “обычаями и традициями” “приезжих” этнических групп. Интеграция мигрантов, таким образом, может происходить только в некую совокупную “этническую культуру” “местного населения” посредством освоения характерных для нее “обычаев и традиций”. Подобное конструирование элементарных единиц общества с трудом вписывается в контекст современных дискуссий о феномене миграции, где фигурирует сложный набор переменных: поколенческие, лингвистические, структурные (экономические, характер урбанизации), политические, исторические, юридические и проч.
В этой связи стоит отметить и то, что наши респонденты затрагивали тему возможной единой российской идентичности только с нашей подачи (в виде напрямую заданных вопросов типа: нужна ли российском обществу общая идентичность; на чем она может строиться? и т.п.) Большая часть экспертов сомневается в возможности реализации проекта единой российской идентичности (см. Цит. № 57). При этом, практически все эксперты, за редким исключением, отвергают возможность ее построения на основе “русской этнокультурной компоненты” (см. Цит. № 58, № 59). Идея общегражданской идентичности как альтернативы “этнокультурной” им либо неизвестна, либо не входит в набор актуальных для них идей.

МЕХАНИЗМЫ РЕАЛИЗАЦИИ ПОЛИТИКИ ЭТНОКУЛЬТУРНОГО МНОГООБРАЗИЯ

Единственным и главным субъектом “политики этнокультурного многообразия” в дискурсе региональных экспертов выступает государство. Его роль определяется не только доминирующими представлениями о природе этнического, но и фактическим положением дел в сфере централизованного финансирования общественных инициатив официальных национальных объединений. Поэтому в качестве основной задачи опрошенные эксперты выделили “разработку принципов распределения государственного финансирования, выделяемого на развитие этноязыков и этнокультур”. Для решения этой задачи практически все эксперты прибегли к знакомым советским сценариям централизованного распределения государством ограниченных ресурсов между неравноправными субъектами.
Так, один из членов НКО заявил, что критерием финансирования должно стать “представительство – национально-пропорциональное представительство в данном государстве” (См. Инт. № 1.). Его коллеги по НКО добавили еще один критерий – степень инициативности конкретных национально-культурных обществ (“пропорционально населению и исходя из плана работы”, См. Инт. № 5). Идеи неравного распределения ресурсов, разного рода квотирования в целом оказались очень популярными. Одни выступали за “квотированную поддержку” лишь отдельных этнокультурных групп, как в целом в России так и непосредственно в Татарстане (видимо предполагая, что эти группы определяются государственными органами на федеральном и республиканском уровнях). Другие требовали целевой поддержки исключительно для этнических меньшинств (поскольку их представители тоже платят налоги и поэтому имеют право на дотации – см. Цит. № 44). Конкретизируя это предложение, часть экспертов считала справедливым поддерживать лишь традиционно проживающие на территории России меньшинства, в то время как другие имели в виду все национальные меньшинства (см. Цит. № 44).
В проектах “передела” государственных денег реализовались и хорошо знакомые жалобы на ущемленность в России русских – с одной стороны, и необходимость проведения политики “позитивного действия” (affirmative action) по отношению к титульным республиканским национальностям (конкретно – татарской) – с другой. Некоторые эксперты ссылались на факт наличия у ряда народов России собственных относительно самостоятельных национально-территориальных образований в составе РФ, что, по их мнению, подчеркивало обделенность в этом плане русских. Эта группа респондентов предлагала официально закрепить за российским государством функцию сохранения русской этнической культуры (см. Цит. № 45). С другой стороны, высказывались голоса за то, чтобы в Татарстане официальная преимущественная поддержка оказывалась языку и культуре титульного этноса региона (см. Цит. № 46, № 47).
Эксперты-деятели культуры стоят по вопросу о распределении ресурсов несколько особняком, поскольку считают, что деньги должны поступать не объединениям, народам или меньшинствам, а под конкретные культурные проекты, и распределяться с помощью коллегиального органа на конкурсной основе. При выделении средств необходимо соблюдать принцип максимальной открытости, равноправия всех участников, независимо от их национальной принадлежности, а поощрять следует все “наиболее талантливое” (см. Инт. № 5). Вопрос о критериях измерения “инициативности” того или иного объединения, или “талантливости” того или иного культурного проекта, как и о составе и процедуре назначения (или избрания?) коллегиального распределительного органа у респондентов, как правило, не возникает. Объяснить это можно как отсутствием реального опыта и незнанием технологической стороны аналогичных моделей, принятых в других странах, так и изначальным делегированием распределительной и высшей административной функции государству.
Вообще, вопросы технической организации этнонациональной политики мало волнуют наших экспертов. Лишь отдельные респонденты – почти исключительно представители НКО – делились с нами соображениями относительно ее институционального оформления. Парадоксально, что даже эта категория экспертов не предлагала проектов общественных ассоциаций с широкими полномочиями или четкого законодательства, которое бы снимало с государства функции арбитра, разработчика критериев, покровителя или душителя национальных культур. Один из лидеров НКО предложил учредить Министерство национальной политики и дать ему определенные полномочия в отношении других министерств при решении вопросов, могущих повлиять на межэтнические отношения (см. Цит. № 48). Некоторые его коллеги выдвигали проекты продвижения руководителей НКО в государственную власть, предлагая включить их в состав правительства (см. Цит. № 50). Наиболее далекие амбиции в плане развития общественного потенциала национально-этнических объединений простирались до уровня совещательного органа при Президенте России, куда входили бы представители общественности (см. Цит. № 49).
Наш вопрос – Какой может быть идеальная для России модель распределения полномочий центра и регионов в этнокультурной сфере? – эксперты понимали однозначно как вопрос о размежевании полномочий между центральными и федеральными органами законодательной и исполнительной власти. Здесь они были единодушны и на уровне общей модели воспроизводили вполне цивилизованную федералистскую схему:^[7] предметом ведения федеральных органов власти и управления должно быть выстраивание общей концепции в названной сфере, законотворческая деятельность, а также контроль за соблюдением принятых законов, разработка федеральных программ по поддержке этнокультурного развития. Данная функция, по замечанию ряда интервьюируемых, сегодня выполняется федеральным центром лишь частично (см. Цит. № 51). Региональные же власти должны осуществлять относительно самостоятельную (с учетом выработанной на федеральном уровне концепции) этнокультурную политику на местах, исходя из конкретного социокультурного контекста.
Что именно имели ввиду наши респонденты, воспроизводя данную схему, становилось понятно лишь из контекста интервью. Так, часть экспертов подчеркивали важность укрепления власти центра в сфере культуры посредством расширения полномочий Министерства культуры РФ (см. Цит. № 52). Мыслящие в том же ключе респонденты признавали полезность в этом контексте такого промежуточного координирующего уровня современной российской “вертикали власти”, как Приволжский федеральный округ. При этом выяснялось, что практически никто из них не имеет реального опыта сотрудничества с управляющими структурами ПФО. Тем не менее, для этатистски настроенных экспертов важным оказалось включить все уровни власти в “вертикаль”, соединяющую центр и регион. Данная позиция близка не только этатистам, но и в целом экспертам, не рассматривающим себя как управленцев от лица титульной нации РТ.
Их оппоненты, наоборот, звучали гораздо более “федералистски”, выступали против укрепления властной вертикали и в качестве главного принципа конкретной деятельности федеральных ведомств предлагали принцип невмешательства в этнокультурные дела регионов. Независимость от центра в вопросах этнокультурной политики принципиальна для группы экспертов, выступающих от лица титульной нации РТ.
Наконец, наименее конкретизировано звучали голоса в пользу диалогических, партнерских отношений центра и регионов, приоритета договорных отношений между ними в этнокультурной сфере (см. Цит. № 53).
Особых разногласий на уровне интерпретации не вызывала лишь роль центра как координирующего агента между народами и регионами России (см. Цит. № 54, № 55). Сегодня связи между регионами, – подчеркивали многие эксперты, – чаще всего сводятся к личным контактам между деятелями культуры и представителями конкретных организаций (если не считать собираемые федеральным центром совещания на уровне министров культуры регионов, либо отдельные инициативы конкретных творческих союзов).
В этой связи затрагивался и вопрос о координации в России и в регионах этнокультурной политики на горизонтальном или межведомственном уровне. Все респонденты свидетельствовали об отсутствии “горизонтальной” координации деятельности различных агентов этнополитики даже на уровне одного государственного ведомства. Вытекающий отсюда факт несуществования их самих как сообщества профессионалов, делающих общее дело, был для респондентов совершенно неочевиден. О конкретных формах координации деятельности в сферы культуры и этнокультурного развития на уровне РТ никто из них не задумывался и ничего по этому поводу сказать не мог. Также никто из экспертов не взялся оценить еще относительно свежий на момент проведения интервью факт образования нового ведомства – Министерства культуры и массовых коммуникаций РФ, которое приняло на себя функции упраздненных Министерства культуры и Министерства по делам печати, телерадиовещания и средств массовых коммуникаций. Новое Министерство как раз должно было обеспечивать координацию усилий федеральной власти в культурной (и этнокультурной) сфере.

* * *

Соблазнительно было бы назвать постсоветских “управленцев различиями” новым экспертным сообществом, объединившим государственных чиновников и общественных деятелей, работников культуры и представителей средств массовой информации – т.е. людей, формирующих новый язык мультикультурализма, обеспечивающих отсутствовавшие ранее возможности для национальной самореализации, формирующих новые практики в этой сфере и т.п. Можно было бы априори предположить высокую идеологическую разнородность данной группы экспертов, поскольку кто-то из них обслуживает титульный национальный проект, кто-то – “малый” национальный проект, а кто-то действительно работает в логике демократического мультикультурализма равных возможностей. В любом случае, эту группу легко помыслить как постимперскую по определению, поскольку ее прямой задачей является коррекция “искривлений” советского “империализма”, политика “позитивного действия”, “техническое” обслуживание новой постсоветской федеративной модели… Наконец, интересующая нас группа экспертов имеет все предпосылки к интеграции в современные международные дебаты, проекты, начинания, связанные с актуальной во всем мире проблемой “управления различиями”.
Как показало наше исследование, практически ни одно из этих предположений не соответствует реальности. Прежде всего, не существует экспертного сообщества как такового: не выработан самостоятельный, отличный от бюрократического или узко-профессионального дискурс, нет осознания общности проблем и задач, нет даже горизонтальной коммуникации между экспертами на уровне одного региона. Символический капитал, к умножению и обладанию которым они стремятся, лежит мертвым грузом – “экспертам” не удается адекватно описать его “стоимость” и, соответственно, конвертировать в политический капитал (при этом сохранив “права владения”, а не делегируя их добровольно государству).
Основным актуальным референтным контекстом для всех экспертов остается советский контекст – как на уровне понимания феномена этничности и отношения к государству как к эксклюзивному политическому субъекту, так и на уровне представлений о структуре современного общества и репертуара моделей его “мультикультуралистского” совершенствования. Называть постсоветских экспертов в сфере этнополитики “постимперскими” не имеет смысла просто потому, что они, как правило, не противопоставляют себя “империи” (как и никакой системе вообще), им чужд антисоветский, антиколониальный и любой другой мобилизующий группу “анти-” дискурс. Советское понимание многонационального государства как “государства наций” живет в них в позднеэтнографическом варианте как “государство и его этнические группы”. В соответствующем контексте подобная схема вполне может обслуживать имперский проект.
Присутствие в словаре изученного нами (искусственно сконструированного) экспертного сообщества терминов из словаря современного мультикультурализма не значит практически ничего – эти термины и понятия наделяются смыслом посредством включения их в единственно знакомый и понятный экспертам язык советской этничности. Подобная ситуация может стать основанием имперского проекта, о чем мы уже говорили. Но с той же вероятностью она могла бы лечь в основание современного мультикультурного проекта (грубо говоря, можно, подобно русским народникам, надеявшимся, что традиционная крестьянская община приведет народ прямо в социализм, перескочить из домодерной “этнической” стадии к постмодерному признанию права всех и каждого на культурную самореализацию), если бы современные российские эксперты рефлексировали собственный метод, осознавали, что их культурная трактовка этничности деполитизирует ее, и что в этих условиях передача политических функций государству (тем более – государству титульной нации) создает опасный дисбаланс и т.п. Но проанализированный нами дискурс постсоветских экспертов совершенно не саморефлективен и потому сложно ожидать, что он сможет конвертироваться в современный мультикультуралистский дискурс.
Поскольку настоящая статья является предисловием к публикации отрывков из интервью, мы не станем излагать возможные, на наш взгляд, пути решения обозначенной проблемы. Однако нам кажется, что серьезное изучение дискурса постсоветских экспертов в области “управления различиями” позволит лучше понять и так называемое “постимперское” состояние современного российского общества, потому что изученная нами группа – не эксперты в буквальном смысле этого слова. Все вместе они могут рассматриваться только как коллективный слепок современного российского общества. В силу своего своеобразного “экспертного” статуса они оказались вынужденными проговаривать многие вещи, о которых большинство российских граждан говорит лишь тогда, когда “этнокультурная политика” вдруг конкретизируется и начинает затрагивать их лично.

ЗАМЕТКИ ПУБЛИКАТОРОВ

В силу взятых на себя этических обязательств мы не можем публиковать записанные интервью целиком, поскольку специфика деятельности того или иного респондента в текстах столь очевидна, что позволяет идентифицировать их должности и имена. Поэтому мы решились опубликовать цитаты из интервью, которые, тем не менее, передают все аспекты дискурса интересующей нас группы экспертов в области “управления различиями”.
Мы благодарим всех участников проекта, согласившихся побеседовать с нами на профессиональные темы.