Российская Карелия первый раз в своей истории стала единым административным образованием 7 июня 1920 г. Постановление Всероссийского Центрального Исполнительного Комитета (ВЦИКа), обнародованное на следующий день, просто провозглашало, что “в целях борьбы за социальное освобождение трудящихся Карелии” в районах Олонецкой и Архангельской губерний, населенных карелами, должно быть сформировано “областное объединение” под названием Карельская Трудовая Коммуна (КТК).^[1] Отсутствие в этом документе точных указаний на цели создания нового региона, его административный статус и территорию свидетельствовало о противоречиях, конфликтных устремлениях и взаимных трениях идеологии и требований жизни, присущих советской внешней, национальной и экономической политике в начале 1920-х гг. В данной статье рассматривается региональное конструирование Карельской автономии в рамках общероссийского пространства, в связи с процессом планомерного и импровизационного принятия решений в этих сферах в первое десятилетие советской власти.
Замысел советской карельской автономии принадлежит финскому социал-демократу Э. А. Гюллингу, который после провала революции в Финляндии обосновался в изгнании в Стокгольме. В письме к другому финскому социалистическому лидеру – Ю. Сирола (бежавшему в Петроград в начале апреля 1918 г. и в августе того же года основавшему в Москве Коммунистическую Партию Финляндии, КПФ) Гюллинг изложил свое видение структуры и задач карельской автономии.^[2] По его замыслу, автономия охватывала бы экономически однородную территорию между финской границей на западе и Онежским озером и Белым морем на востоке, к северу простираясь до Северного Ледовитого океана. Она должна быть основана на тех же самых принципах, что и Петроградская коммуна, с правами самоуправления во внутренних делах, экономике и образовании. На этой земле

часть финского красного населения могла бы получить заработок при открытии области для производительной экономическое деятельности, а также военное обучение для охраны границы, могла бы в то же время, не вмешивая Советскую Россию в дело, вести революционную агитацию и посредством основания образцового общества на границе Финляндией подготовлять в идейном отношении почву для Финляндской революции.

Чтобы Карельская автономия могла исполнить предначертанную ей Гюллингом роль в намеченной им “подлинно революционной стратегии” для северной Европы, и чтобы противостоять буржуазному “мелкому сепаратизму” местных карелов, управление автономией по мнению Гюллинга следовало передать Красным Финнам, и он сам с величайшей готовностью предлагал свои услуги в этом деле.^[3] В другом письме, Гюллинг рисовал еще более радужные перспективы: Карельская автономия могла оказаться полезной не только для Советской России и революции в северной Европе, но и для мировой революции. По его плану Карелия стала бы базой Скандинавской Советской Республики, которая монополизировав лесные ресурсы, могла бы “диктовать свою волю капиталистической Западной Европе”.^[4]
Предположения Гюллинга, касающиеся пространственной ориентации Карелии в сторону Скандинавии и ее роли в революционной географии Севера, а также его противостояние мелочному, по его представлению, стремлению карел к самоопределению (которое они продемонстрировали в ходе ряда митингов и деклараций во время гражданской войны и интервенции союзников в 1919-1920 гг.) были откровенно националистическими.^[5] Его концепция пространственного предназначения Карелии происходила из финского романтического мифа об этой земле как источнике и хранилище древних национальных преданий. Начиная с конца XIX века “карельство” было основным мотивом финской национальной культуры, а объединение мнимо отчужденной под российской властью Карелии с Финляндией стало мобилизующим лозунгом финского национализма, стоящего выше партийных разногласий.^[6] Таким образом, национальная идеология Гюллинга не отличалась по сути от идеологии правых финских патриотов по своим культурным предположениям и пространственным амбициям – хотя имела, конечно же, другие политические цели.^[7]
Гюллинг не пытался маскировать свои националистические убеждения. Не было у него проблем и с тем, чтобы примирить их со своей не менее искренней, хотя и более прагматичной, преданностью советскому делу. В июле 1921 г. Гюллинг объявил на пятом съезде КПФ: “Правда, что мое предложение [по поводу финского руководства Карелией] можно назвать националистическим. Но если мы стимулируем национализм, это будет хорошо для революции… Постольку, поскольку это революционный национализм, мы должны его поддерживать.”^[8] Для Гюллинга эта формулировка не представлялась парадоксальной: он верил, что поднимая карелов до высшего (т.е. финского) уровня национального сознания через образование и экономическое развитие, он также сможет привязать их к советской власти.^[9] Наблюдая появление нового национального самосознания у карел и добровольное участие карел в социалистическом строительстве, их финские и скандинавские собратья убедятся тогда в том, что революция и возможна, и желательна в их собственных странах не только ради торжества социализма, но и окончательного объединения национальной территории.^[10] Национальный фактор сыграл бы ключевую роль в установлении смычки между численно слабым финским пролетариатом и крестьянством, которое прежде уже продемонстрировало двойственное или враждебное отношение к делу социализма. “Для некоторых националистических кругов среди мелкого крестьянства [в Финляндии],” – писал Гюллинг Чичерину в начале 1920 г., – “революция, которая объединит все финские народы, приобретет некоторую привлекательность.”^[11] Открыто противореча догмам ортодоксального марксизма в том, что касается отношения и к национализму, и к крестьянству, “революционный национализм” Гюллинга, как доктрина и тактика, совпадал отчасти с ленинскими размышлениями того времени на эти темы и разделялся некоторыми – хотя и не всеми – финскими социалистами.^[12]
План Гюллинга для Карелии привлек внимание Ленина, который в мае 1920 г. пригласил его в Москву изложить свой проект и обосновать его выполнимость. Сирола, также присутствовавший при этой встрече, отнёсся к этим планам скептически: в Карелии слишком мало рабочих, сказал он, а те, что есть, это не карелы. Гюллинг, однако, смотрел на ситуацию с большим оптимизмом и убежденно заверял Ленина, что автономия даст мощный толчок развитию региона и вдохновит карельское население на борьбу за “культуру и укрепление Советской власти”.^[13]
Эти доводы убедили Ленина: 18 мая 1920 г. Политбюро согласилось в принципе на организацию КТК и назначило комитет под председательством заместителя наркома внутренних дел М. Ф. Владимирского для рассмотрения этого проекта.^[14] Как видим, национализм Гюллинга вполне можно было примирить с большевистской национальной политикой – Карелия могла бы даже стать показательным примером ее практического воплощения.^[15] Несомненно, Ленин имел в виду также и стратегические соображения. Весной 1920 г. Советской России было совершенно необходимо срочно заключить мирный договор с Финляндией, чтобы собрать все силы против польской угрозы, надвигающейся с юга, не опасаясь одновременной атаки с севера. С тех пор как Россия в первый раз предложила прекращение огня в августе 1919 г., финская делегация уже неоднократно демонстративно обрывала переговоры. 10 мая (через четыре дня после того, как польские войска оккупировали Киев) Народный Комиссар иностранных дел Г. В. Чичерин писал Ленину о крайней важности в данный момент избежать финского нападения и советовал Политбюро обуздать финский шовинизм, предложив финнам дипломатические переговоры о заключении мирного договора.^[16] Провозгласив 7 июня карельскую автономию, Ленин в сущности предложил финскому правительству подачку, льстящую его национальным чувствам, не уступая при этом ни пяди земли к югу от полярного круга. Через несколько дней в Тарту возобновились советско-финские переговоры. 17 июня глава советской делегации Я. А. Берзин доложил Ленину, что, по его мнению, финны теперь вероятно довольно легко примирятся с судьбой Карелии.^[17]
И в самом деле, несмотря на подозрения, что создание КТК это в лучшем случае пустые обещания, а в худшем – циничная дипломатическая уловка, после двух лет неопределенности финское правительство так стремилось достичь соглашения, что согласилось – к замешательству большей части общественного мнения в стране – с советским предложением, поставив условием, чтобы Россия формально провозгласила декларацию о правах автономной Карелии и ее коренного населения. 14 октября 1920 г. состоялось подписание Тартуского договора и Декларации о Карелии (на правах приложения к договору, оформленной как самостоятельный документ). Декларация была частично основана на проекте, составленном Гюллингом.^[18]

Определение пространства Карельской автономий

Для конституирования любой государственной территории решающее значение имеет определение внутренних границ, которые и на местности и на карте выражают концепцию пространственного порядка, лежащую в основе разграничения данной территории, и выделяют в ней регионы, в свою очередь образующие каркас для будущей деятельности – теоретической и практической – в рамках данного государственного образования.
Большевики пришли к власти не имея ясной политики или рекомендаций по управлению обширными пространствами и многонациональным населением, которые они унаследовали от почившей царской империи.^[19] Однако было ясно, что даже при высокоцентрализованной государственной власти требовалась какая-то форма передачи части полномочий по принятию решений региональным инстанциям более низкого уровня.^[20] Также было ясно, что существующая система губерний и уездов не предоставляла подходящей формы для социалистического развития: она не принимала во внимание территориальные устремления нерусских меньшинств и больше не соответствовала ни демографическому распределению, ни оптимальным экономическим районам.^[21] Большевики, однако, выступали как за права национальностей, так и за экономическое развитие. Не существовало первоначального намерения восстановить империю. Поэтому основной вопрос, вставший теперь перед советскими лидерами, создающими новые пространственные “рамки”, заключался в том, отдавать ли предпочтение партикуляристским территориальным притязаниям национальностей над требованиями экономической рациональности, или, наоборот, отдавать приоритет “пространству” плана над “местом” бывших угнетенных народностей.^[22] Создание унифицированного экономического пространства с рациональным разделением труда, разумеется, имело мощный имперский подтекст. Последующие дебаты вокруг проведения границ и районирования вскрыли проблемные зоны как внутри большевистской идеологии, так и среди институтов нового режима.^[23]
Как упоминалось выше, декрет о Карельской Трудовой Коммуне от 7 июня 1920 г. не определил ни ее территории, ни ее административного центра. “Ревком может работать”, писал Гюллинг через месяц после создания КТК, “только если границы КТК точно определены и районы, над которыми ревком будет иметь бесспорную власть – очерчены...”^[24] Образование Карельской автономии в пределах Советского государства следует рассмотреть в двух главных аспектах: во-первых установление региональных границ КТК; и во-вторых, решение районных пограничных споров. Третий аспект – роль, которую сыграла экономическая автономия Карелии в пределах более обширного северо-западного региона, подробно рассмотрен нами в другом месте.^[25] И на центральном, и на региональном уровне урегулирование границ Карелии порождало споры и вызывало столкновения соперничавших концепций советского пространства, воплощавших разнообразие концепций постреволюционного государственного строительства.

Определение Карельских региональных границ

Напрашивается предположение, что Гюллинг, финский националист, выступавший за объединение всех карел в единую автономию, был решительным сторонником размежевания исключительно по чисто национальным критериям, другими словами, собирался включить в автономию только районы с карельским населением. На самом же деле Гюллинг, который был также прагматиком и профессиональным экономистом, со времени своего прибытия в Москву неустанно подчеркивал в письменных докладах и в беседах с Лениным, Сталиным, Чичериным, Владимирским и другими, что хотя новый регион должен иметь карельское большинство, он должен также располагать производственными ресурсами сырья и рабочей силы в размере достаточном, чтобы обеспечить жизнеспособность автономии.^[26] Исходя из этого, Гюллинг требовал проведения границ по смешанному принципу: “КТК”, заявлял он прямо, “может существовать как экономическая единица только в национально-экономических границах”.^[27] Это означало включить в автономию русское население в количестве около 60.000 человек (сосредоточенных в Петрозаводске, который Гюллинг потребовал присоединить к автономии из-за его статуса регионального “экономического центра”, и в тяготеющих к нему районах), и исключить приблизительно 20.000 карел и вепсов (преимущественно в районах к югу от реки Свирь и к востоку от Онежского озера).^[28] Интересно сходство “национально-экономический варианта” Гюллинга со сталинской концепцией “региональной автономии пограничных земель”, впервые опубликованной в Правде от 10 октября 1920 г. (за четыре дня до Тартуского договора), которая подчеркивала, что автономия единиц разных уровней должна быть как “культурно-национальной”, так и экономической.^[29]
Может показаться, что национально-экономические границы – давшие карелам едва достаточное большинство в их собственном регионе – подрывали националистические идеи Гюллинга, послужившие обоснованием создания карельской автономии. Но как мы уже показали, Гюллинг был не заинтересован в осуществлении карельских национальных стремлений, которые он отвергал как мелкобуржуазный шовинизм: “Карельский ревком”, заявлял он многозначительно, “считает, что право народов на самоопределение принадлежит нациям, а не отдельным деревням и волостям”.^[30] Более важная, по его мнению, задача финского нациестроительства лучше всего достигалась при помощи развития торговли, промышленности и рабочей силы в Советской Карелии: в результате построения образцовой социалистической экономики в автономном регионе он мог бы предложить пример, вдохновляющий финских рабочих на взятие власти в своей стране, и этим путем способствовать окончательному упразднению “неестественной” восточной границы. Гюллинг понимал, что для развития экономики Карелии была необходима русская рабочая сила, поскольку коренное население было по-прежнему необразованным и преимущественно сельским, а возможности набора достаточного количества скандинавских рабочих были ограниченными. Его не беспокоила чрезмерно перспектива появления в Карелии значительного русского меньшинства. В ближайшее время это послужило бы примером воплощения советского интернационализма на практике, а также окончательно остановило бы местные поползновения к самоопределению или к объединению с капиталистической Финляндией.^[31] А в долгосрочной перспективе, если только руководство Гюллинга будет в состоянии проводить правильную национальную политику, карелы превратятся в финнов – в конце концов, согласно националистической финской версии они были прото-финами, – и тогда территория Карелии объединится с Великой Красной Финляндией или Скандинавской Советской Республикой. В таком случае не было бы никакой причины опасаться, что в умеренных количествах присоединенные русские районы и население разбавят или поставят под угрозу основной национальный характер нового политического образования. Таким образом Гюллинг выдвинул особую этнографическую концепцию Карелии и ее населении – “финско-карельскую”, которая позволила ему примирить финский национализм с настойчивым утверждением примата экономических критериев в проведении границ автономии.
“Национально-экономические” границы, предложенные Карельским Революционным Комитетом под председательством Гюллинга, были введены декретом ВЦИКа от 4 августа 1920 г.^[32] В этих границах карелы составляли 66 процентов населения КТК.^[33] За следующие несколько дней КТК получила еще населенные карелами районы Кемского уезда Архангельской губернии; Архангельское руководство сохранило несколько русских районов, которые были переведены в Онежский уезд под его управлением (о дальнейшей истории этих районов см. ниже).^[34] Но руководство Олонецкой губернии, по-прежнему действующее в своих петрозаводских административных зданиях, яростно оспаривало этот декрет: сознавая, что создание КТК, которую они осуждали как “искусственное образование” означает для них неизбежное территориальное расчленение, они решились хотя бы ограничить размеры своих потерь.^[35] “С присоединением обширных территорий, населенных исключительно великорусами”, утверждали они, “самое название КТК потеряет всякий смысл”.^[36] Опираясь на эти доводы, они отказывались уступить Гюллингу несколько районов на западном берегу Онежского озера, в которых русские составляли почти три четверти населения. Гюллинг указывал, что и с присоединением этих районов в КТК все еще оставалось бы пятьдесят шесть процентов национального населения, что он по-видимому считал достаточным для оправдания ее автономного статуса.^[37]
Если Гюллинг твердо решил придерживаться чисто экономических критериев, – продолжали олонецкие руководители, – “то для создания жизнеспособного целого в соответствии с экономическим тяготением отдельных районов территорию КТК следует расширить еще дальше на восток [по сравнению с его проектом]”. Здесь имелось в виду присоединение к КТК Пудожского уезда, чтобы охватить весь бассейн Онежского озера. По существу Олонецкие власти отвергли как “нелепость” все попытки оправдать расширение КТК ссылками на “теорию тяготения” – применяя эту логику, замечали они иронически, придется сказать не только, что уезды Пудож, Вытегра и Лодейное Поле все “тяготеют” к Петрозаводску, но и Петрозаводск “тяготеет” к Петрограду, а Петроград “тяготеет” к Европе.^[38] О подразумеваемых выводах из этого утверждения они умолчали. Зато они предложили и нанесли на 25-верстной карте Карелии свой чисто “национальный” вариант границ КТК, почти точно следующий этническим границам. В этом варианте Карелия теряла большую часть территории к востоку от Мурманской железной дороги, включая Петрозаводск. В октябре обе стороны представили свои заявления в Президиум ВЦИКа, сопроводив их картой, подробно иллюстрирующей предложенные границы.^[39]
Перед Москвой стал выбор: изменить границы Карелии, или назначить оставшемуся от Олонецкой губернии огрызку новый центр, однако она так и не вынесла ни того, ни другого решения. В течение двух лет Олонецкое руководство работало в том же самом здании в Петрозаводске, что и новое правительство КТК. Ситуация “двух медведей в одной берлоге”, как и следовало ожидать, породила постоянные трения и призывы каждой из сторон изгнать другую из Петрозаводска.^[40] В начале 1921 года Президиум Олонецкого губернского съезда советов направил Президиуму ВЦИКа решительный протест против “хищнических тенденций” и “экспансионистской политики карельского центра”, и повторил требования чисто национальных границ.^[41] В мае 1922 г. Олонецкие власти опять ходатайствовали о перенесении центра КТК севернее в Кемь и о перемещении ее границы на запад и на север в соответствии с этнографическим принципом.^[42] Создание КТК было в их глазах всего лишь “акцией, продиктованной исключительно международной и национальной политикой советской власти”.^[43] Поэтому у КТК не должно быть власти над русскими районами: “принцип самоопределения нельзя превращать в право пренебрегать интересами населения [т.е. русского], оказавшегося, случайно или по недоразумению, внутри границ этого национального образования”.^[44]
В то же время Олонецкие власти предлагали преобразовать весь Онежский бассейн в целом в отдельный комплексный административно-экономический район под их управлением. В пределах этого района Петрозаводск несомненно был крупнейшим населенным пунктом, региональным рынком, транспортным узлом и средоточием культурной деятельности, и поэтому должен был остаться Олонецкой региональной столицей. Обосновывая свои претензии на Петрозаводск, они приводили, между прочим, тот оригинальный довод, что восемьдесят процентов больных в психиатрическом отделении петрозаводской больницы поступило из Олонецкой губернии, а не с карельской территории. Если бы город передали КТК, добавляли они, Олонецкую губернию пришлось бы расформировать, так как другого подходящего центра для нее нет. Однако расформировать Олонецкую губернии значило бы что КТК будет вынуждена принять обширные районы, населенные русскими (в уездах: Пудожском, Повенецком и Лодейное Поле), и таким образом снизить долю национального населения Карелии до всего лишь тридцати пяти процентов от его общей численности.^[45]
В 1921 и 1922 годах Гюллинг вынужден был преодолевать враждебность не только этнически русских властей Олонецкой губернии, но и “коренных” карел в администрации самой КТК, протестующих против присвоения их автономии финскими эмигрантами.^[46] В феврале 1921 г. на Первом Съезде Советов КТК финны столкнулись с сильной оппозицией своему руководству. Девять дней подряд русские и карельские делегаты внимали Гюллингу, развивающему приоритетные планы создания на белофинской границе “маленького красного гособъединения”, из которого советская модель развития могла бы “переброситься” в Финляндию и Скандинавию; Куусинену, неспособному произнести речь по-русски, (другой финский изгнанник, Кустаа Ровио – восемью годами позднее он стал карельским партийным вождем – должен был подключиться как переводчик); и патриотической финской музыке Сибелиуса – а затем проголосовали за вывод всех финнов из карельского исполкома, оставив только двоих.^[47]
Немедленно после съезда Гюллинг написал разъяренное письмо в Наркоминдел и Наркомнац, перечислив свои “исходные требования для переговоров”: Олонецкий исполком должен немедленно покинуть Петрозаводск; КТК должна иметь свой собственный партийный комитет отдельно от Олонецкого комитета; если карельские границы будут пересматриваться, национальный состав региона при этом не должен заметно изменяться.^[48] Позднее в том же году центр присоединился к требованию Гюллинга об отдельном партийном комитете для КТК, но ничего не предпринял, чтобы разрешить основной спор о границах.
В конце 1921 г. член партии из Кемского уезда, карел по национальности, возобновил на местном уровне нападения на “крайнее национальное высокомерие финских товарищей”, которые заняли все высшие должности и окружили себя другими финнами. “Неужели ВЦИК хочет, чтобы карельский регион стал подопытным полем в столь неопытных руках?” – вопрошал он.^[49] В феврале 1922 г. коллектив петрозаводских финнов – основа власти Гюллинга в региональной партийной организации – ответил на эту критику письмом в объединенный Карельско-Олонецкий партийный комитет. Авторы письма опровергали точку зрения местных карел на образование автономии как на простой “временный дипломатический шахматный ход”, который установление мира с финнами сделало ненужным. Карелия, заявляли они снова, может стать “буфером” между Россией и Западом и плавильным тиглем для “идеологического огня революции” в северной Европе. Чтобы выполнить эти задачи, красные финны требовали во-первых, прекратить травлю, якобы развернутую против них противниками, и во-вторых, предоставить им больше свободы проводить собственную линию в национальной политике. Особенно важным они считали ввести двуязычие (“финско-карельский” и русский языки) в администрации и образовании, что по их мнению должно было сблизить местное население с советской властью.^[50]
На следующий день при обсуждении этого письма на пленуме Карельско-Олонецкого партийного комитета красные финны были подвергнуты едкой критике. Секретарь комитета В. М. Куджиев (карел по рождению, один из руководителей революции в Петрозаводске в 1917 г.) яростно напал на лозунг регионального советского вождя “через карельский национализм к коммунизму” на том основании, что любая насильственная “национализация”, будь то русификация или финизация, способствовала бы возрождению карельского шовинизма (следует напомнить, что пленум происходил как раз в тот момент, когда последние отряды вторгшихся в Карелию белофиннов и карельских мятежников бежали через границу в Финляндию).^[51]
Взбешенный попыткой Куджиева сорвать его честолюбивые замыслы, Гюллинг пригрозил уехать из Карелии и увезти с собой финнов-эмигрантов. Куджиев пытался покончить спор компромиссом, принимая во внимание, что уход Гюллинга вызвал бы нежелательный “скандал”, поскольку его “личность... за границей представляется неразрывно связанной с КТК”. Тем не менее, он предложил, чтобы КТК заменила принцип Гюллинга на альтернативный “через интернационализм к коммунизму”. Он признавал, что Карелия это “буфер между Россией и Финляндией”, но утверждал, что в нынешних границах она не имеет никакого национального статуса и является просто “экономической организацией. ….Мы должны прояснить взгляды центра на карельскую автономию, чтобы можно было работать в этих рамках”.
Другие карелы возражали Гюллингу более откровенно: просто обучая олонецких карелов финскому языку, говорил один из них, “мы не переделаем карел в финнов!” Другой же заявил: “мы должны получить ровно столько автономии, сколько можем переварить”. Один русский партийный чиновник задал провокационный вопрос: “Что Вам делать с русскими – загнать в подполье, или изгнать из Коммуны?”
Гюллинг отказывался пойти на уступки. “Местный подход всё испортит” заявил он на пленуме, повторив угрозу уехать из Карелии, так как “если мы не выправим политический курс, то потеряем шанс на мировую революцию в самое ближайшее время”. Он поднял планку еще выше, требуя для Карелии собственной армии, потому что: “у нас протяженная граница на западе, через которую мы сможем перебрасывать небольшие группы в Финляндию для участия в революции”. Он закончил свою речь заявлением: “марка КТК высоко ценится за границей, и мы должны поднять свой уровень, чтобы стать достойными этой репутации”.
Заканчивая пленум, Куджиев подытожил свою позицию в споре:

“Товарищ Гюллинг говорит, что перед КТК стоят как внешние, так и внутренние задачи. Вопрос конечно в том, каким же задачам должен быть отдан приоритет, исходя из нынешнего соотношения сил в мире. Гюллинг говорит, что мы должны подняться до уровня нашей ‘торговой марки’ за границей. Но если за границу поступает неправильная информация, то возникают ошибки. Нам нужно говорить правду. Но если мы скажем рабочему классу правду, наша марка уже не будет стоять так высоко. Нам не следует искусственно ее поддерживать.”

Карельские и русские товарищи единодушно проголосовали против Гюллинга по каждому пункту резолюции. Затем решение пленума было направлено в ЦК для окончательного утверждения.
Но Гюллинг пользовался влиянием в центре, а местные коммунисты нет. Захватывающие перспективы международной роли Карелии заинтересовали Москву достаточно, чтобы обеспечить поддержку его стратегии “революционного национализма”. Поэтому заседание Организационного Бюро (Оргбюро) ЦК от 6 марта 1922 г. под председательством Сталина полностью поддержало красных финнов, утвердив все основные пункты проекта резолюции, составленного Гюллингом, подкрепило своим авторитетом его положение карельского лидера и санкционировало использование “финско-карельского” языка в системе образования и администрации как средства развития коренного населения (в соответствии с общей политикой коренизации).^[52] Сам Сталин поддерживал масштабные пространственные замыслы Гюллинга и его национальную политику. Свое сочувствие этим идеям он выразил со своей обычной грубостью: позднее в том же году на вопрос о возможности объединения Карелии с Финляндией, Сталин весело заметил: “Возьмите сразу все!”. А когда его спросили, что же делать с русскими жителями Карелии, он ответил: “просто выгоните их вон!”.^[53]
Несмотря на это решение Оргбюро, чиновники из администрации КТК – карелы и русские – завязали бесполезную арьергардную битву против руководства Гюллинга и его самозванного статуса “Карельского вождя”.^[54] Как они уверяли ВЦИК в одном из посланий в июне 1922 г., сперва они сотрудничали с Гюллингом, потому что он “казался интернационалистом”. Вскоре, однако, финны стали “реорганизовывать регион на принудительных и искусственных принципах, проявляя при этом крайний фанатизм и неуступчивость”, навязывая свои “эксперименты и иллюзии” и тем оттолкнули местное население. При всем том карельские чиновники сознавали, что им недостает влияния в центре: “может быть вы нам – рядовым коммунистам вы окажете меньше доверия, чем финским товарищам, уже хорошо известным в центре”, добавляли они бестактно.^[55]
Действительно, как они и опасались, центр не прислушался к их мнению – все же Гюллинг имел прямой выход на центральное руководство. Зимой Куджиев был командирован – а правильнее сказать, изгнан – из Карелии в Омск. Есть сведения, что Ленин был недоволен его непрекращающейся оппозицией Гюллингу, а Сталин обвинял в “русификаторстве” (карельский деятель отвечал на это напрасными, хотя и справедливыми, обвинениями Сталина в поддержке финизации).^[56] На место Куджиева в марте был назначен еще один финский эмигрант, И. А. Ярвисалo, первым секретарем нового объединенного Карельского партийного обкома.^[57] Главой Карельского Экономического Совета был назначен тоже финн, один из старейших соратников Ленина, А. В. Шотман (впрочем меньше чем через год он вернулся в Москву работать представителем КТК в Наркомнаце).^[58]
В июле президиум ВЦИКа решил, что лучшим способом разрешить споры между КТК и Олонецкой администрацией будет расформировать Олонецкую губернию – это было одно из предложений самого Олонецкого руководства – и приписать некоторые ее районы к КТК на основе их “экономического тяготения”, хотя это и сводило долю титульной национальности в Карелии всего лишь к сорока процентам.^[59] Гюллинг должен был решить, что предпочтительнее – сохранить минимальное карельское большинство в КТК, или получить большие массивы девственного леса в Пудожском уезде, к востоку от Онежского озера. На заседании Северо-Западного Экономического Совета (Севзапекосо) он возражал против присоединения Пудожа. В то же время Коллегия Наркоминдела со своей стороны была серьезно озабочена тем впечатлением, которое эта мера должна была произвести на иностранное общественное мнение. Тем не менее было решено включить эти районы в Карелию на временной основе до тех пор, пока совет не разработает общую систему региональных границ в северо-западной России.^[60] В конце концов решением от 18 сентября 1922 г. Олонецкая губерния была расформирована; Повенецкий уезд был присоединен к Карелии, а большая часть Пудожского уезда временно ей переподчинена.^[61] Эта временная мера так никогда и не была отменена – начиная с этой даты, титульная нация в Карельском автономном регионе потеряла свое большинство.^[62]

Определение Карельских районных границ

И на низшем уровне – при установлении районных границ, и на более высоком – в процессе территориального деления всего северо-западного региона (что выходит за рамки настоящей работы) велись одни и те же дебаты о принципах регионального строительства и возникали те же самые основные столкновения между экономическими и национальными приоритетами в политике, и между разными моделями районирования. После установления Советской власти одним из первых начинаний нового правительства было пространственное раскрепощение населения России – январский (1918 г.) декрет о границах постановил, что каждый населенный пункт имеет право выйти из любого экономической или территориальной единицы, в которую был “насильно включен” при старом режиме, и “свободно соединиться с другими пунктами вокруг естественных центров к которым они тяготеют”.^[63]
Фактически русское население уже имело это право раньше: в начале девятнадцатого века, например, было удовлетворено ходатайство повенецких крестьян о переподчинении их района другой администрации (из-за отдаленности прежнего административного и рыночного центра). Но по мере того, как народные стремления нарастали и управление страной было потеряно в первые годы революции, декларация о границах породила множество приходских и сельских сходов, самовольно перекраивающих свои границы. Чтобы упорядочить этот процесс, в середине 1919 г. правительство постановило, что границы может менять только НКВД на основе местных ходатайств.^[64] В начале 1920 года Административная Комиссия ВЦИКа, которой были поручены контрольные функции (поскольку ВЦИК теперь получил право решать внутренние территориальные проблемы), констатировала, что она не в состоянии проследить все изменения местных границ и названий. Таким образом государство лишилось “знания” о своей собственной территории. Чтобы восстановить это “знание”, Административная Комиссия потребовала от всех губерний представить списки административных единиц низшего уровня, находящихся в их подчинении.^[65]
Вслед за тем, по указанию Ленина, НКВД начал составлять и собирать картографический материал о территориальном делении.^[66] В середине 1921 года Административный Отдел НКВД направил в КТК и в Олонецкую губернию две карты Карелии, требуя обозначить на одной из них губернские и уездные, а на другой волостные границы как в старом, так и в новом варианте и затем вернуть их в центр.^[67] На основе полученных данных, Корпус Военных Топографов (КВТ) в декабре 1921 года составил первую карту КТК, в среднем масштабе 1:1.050.000 (двадцать пять верст на дюйм) с границами, обозначенными по состоянию на 1 мая.^[68] Границы, однако, еще не были установлены окончательно – из-за их последующих изменений карта быстро устарела и стала непригодной для административных целей. 5.000 копий карты Карелии, заказанных НКВД, и 100.000 копий карты европейской России масштабом 1:3.000.000 – составленной в середине 1921 года по указанию Ленина, чтобы точно отразить сетку территориальных подразделений – стали таким образом палимпсестами, на котором новые пограничные линии выводились карандашом или чернилами разных цветов также быстро, как стирались старые.^[69] В картографическом фонде НКВД имеется копия карты КТК, составленной около 1925 г. (масштаб 1:420.000 – 10 верст на дюйм), хранящая на себе рукописные следы не менее чем шести исправлений границ в период между 4 августа 1920 г. и концом 1924 г.^[70]
Как именно протекал процесс пересмотра районных границ станет яснее, когда мы коротко проследим затянувшуюся историю одного такого пересмотра – на вышеупомянутой карте он показан пятым и датирован 30 апреля 1923 г. – присоединившего к КТК пять волостей на южном берегу Белого моря. Эти районы прежде были частью Кемского уезда, но в августе 1920 г., когда Архангельская губерния передала Кемь в состав КТК, они были переведены в Онежский уезд Архангельской губернии на основании того, что их население было преимущественно русским.^[71] К концу 1920 года, однако, исполнительные комитеты (исполкомы) четырех из этих районов постановили просить о своем присоединении в КТК. Причиной послужило то, что они не получали продовольствие из Онеги, удаленной от них на 200 верст.^[72] В январе 1921 года на совместном заседании представители этих волостей решило подать коллективное заявление о включении их в КТК.^[73] Свое намерение они объясняли тем, что, во-первых Кемь – это самый близкий к ним крупный центр, а город Онега находится чересчур далеко и пути сообщения часто отрезаны, во-вторых, тем, что население этих волостей – в основном рыбаки – “тяготеет” в экономическом и бытовом смысле к прибрежному району Кемского уезда; и в третьих, тем, что их торговля зависит от Мурманской железной дороги, которая проходит лишь в 50 верстах к западу от них по территории КТК.^[74]
В середине февраля их инициатива была одобрена Первым Всекарельским Съездом Советов, который поручил Исполкому КТК подать об этом заявление ВЦИКу.^[75] Примерно в это же время Административная Комиссия Архангельского Исполкома разработала анкету для районов с целью представить полученную информацию Административной Комиссии ВЦИКа. Вопросы этой анкеты проливают яркий свет на принципы, принятые в те годы за основу территориального размежевания, и отражают исходные допущения и приоритеты, руководившие территориальным планированием:

(1) Какова площадь и полная численность населения нынешней территориальной единицы?
(2) Существуют ли естественные препятствия (болота, реки), отрезывающие населенные пункты от их волостных или поселковых центров?
(3) Имеется ли очевидное экономическое тяготение населения к какому-нибудь другому населенному пункту?...
(5) Оптимально ли расположение местного административного центра, т.е. занимает ли он центральное положение в территории волости, или смещен в сторону; на каких расстояниях от него находятся деревни, какие пути и средства транспорта (естественные или искусственные) связывают деревни с административным центром?
(6) Будет ли новая территориальная структура лучше подходить населению согласно вышеупомянутым критериям?^[76]

Очевидно, что идеальный тип района, согласно этим критериям, определяется “полем тяготения” некоего пункта, который одновременно является и физическим центром “естественно” связанного пространства и узлом коммуникаций административной единицы. Эти критерии проведения границ были приложимы не только на волостном уровне; их можно было применить и для формирования структуры любого уезда. Аналогичными принципами в большем масштабе оперировал Госплан в своей схеме макро-регионов 1921 г. – правда, на этой ранней стадии регионализации планировщики уделяли больше внимания определению крупномасштабной специализации на основе имеющихся полезных ресурсов (по принципу внутренней региональной однородности), и только к концу десятилетия перенесли акцент на тяготение, динамическое развитие и комплексную региональную экономику, – приоритеты, уже известные даже составителям этих деревенских вопросников.
В июле 1921 года Президиум Архангельского Исполкома дал свое согласие на просьбу четырех районов о переводе их в КТК, и направил центру на утверждение свою собственную резолюцию.^[77] В сентябре Карельский Исполком сделал от себя независимую заявку.^[78] В то время, однако, Административная Комиссия ВЦИКа не вынесла никакого решения по этому вопросу. В конце того года внимание местных советских властей было целиком поглощено карельским восстанием и набегами белофиннов. Коллегия Наркоминдела решила, что сейчас не время осуществлять официальное переподчинение, а руководство КТК взяло инициативу в свои руки и организовало революционные комитеты для защиты советской власти во всех четырех районах и в пятом, немного восточнее, хотя эти места еще формально не перешли под его юрисдикцию.^[79] В апреле 1922 г., когда восстание было уже подавлено, но военные представители Карельского исполкома еще оставались в этих пяти районах, Карельский Исполком заново принял заявления от всех районов и в мае направил их запросы в центр.^[80] Центральные власти работали медленно, обрабатывая массу запросов, приходящих со всех концов страны, на изменение границ и географических названий. В январе 1923 г. Административная Комиссия КТК представила еще один запрос на утверждение новой границы.^[81] И, наконец, 30 апреля М. И. Калинин подписал резолюцию ВЦИКа, утверждающую включение этих пяти волостей в КТК.^[82]
В сентябре 1923 года в связи с повышением статуса КТК до уровня автономной республики были основаны два новых уезда (Ухтинский и Паданский), чтобы разделить административной границей населенные карелами западные приграничные районы и русское население, проживавшее восточнее.^[83] В декабре 1924 г. Ленинградская губерния передала Карелии две волости из уезда Лодейное Поле, в основном населенные карелами и чудью.^[84] Это было последнее урегулирование границ Карелии до второй половины 1930-х годов. На конец 1925 года Карельская автономия включала в себя семь уездов: три уезда, первоначально включенные в КТК при ее создании (Петрозаводск, Олонец и Кемь), позднейшие приобретения (Повенец и Пудож) и два новых административных подразделения (Паданский и Ухта). Эти семь уездов были разделены на шестьдесят три волости. В марте 1927 года Карельское правительство, несмотря на протесты Госплана РСФСР и местных жителей, уменьшило число районов с 63 до 55.^[85] Наконец в августе того же года постановлением ВЦИКа Карельская территория была разделена на 26 районов и 191 сельсовет. Эта мера соответствовала общенациональной политике административного районирования, стремившейся упорядочить местную бюрократию и облегчить в национальных районах перевод администрации и образования на “местные” языки.^[86] Средний размер каждого района был 5.500 кв. километров, а среднее население составляло всего 10.300 человек, что делало Карелию самым редконаселенным регионом в Европейской России.^[87]

Заключение

К концу 1920-х годов Карелия обеспечила себе значительную автономию, особенно в области национальной и экономической политики.^[88] Своим особым статусом Карелия была обязана Гюллингу, которому удалось убедить центральные власти поддержать его план преобразования региона в стратегический плацдарм и экономическую модель для будущей финской социалистической республики. В 1920 г. КТК получила границы, обеспечивавшие ей, по мнению Гюллинга, оптимальный баланс между экономической жизнеспособностью и национальной целостностью. В 1922-1924 годах Карелия расширила свою территорию, что дало ей экономические преимущества, однако за это пришлось заплатить присоединением русско-населенных районов и сведением к меньшинству национального населения. По представлению Гюллинга, Советская Карелия была лишь промежуточным образованием – ей предстояло в будущем стать частью Великой Красной Финляндии или Скандинавской Советской Республики, так что эта ограниченная “денационализация” с его точки зрения была просто временной уступкой – шаг назад, два шага вперёд в главном деле финского национального строительства.
В ожидании неминуемого распространения революции за пределы границ Советской России, большевистские вожди сперва поддерживали политику Гюллинга, и тем самым его территориальную концепцию. По этим причинам Карелия в 1920-х годах оставалась “двойной периферией”, ориентированной как на советский центр (или центры, принимая во внимание значение Ленинграда для карельской автономии), так и на Финляндию. Однако все, что получила Карелия – свою территорию, налоговые льготы и возможность проводить собственную национальную политику – было даровано декретом, и, так как конституционных гарантий статуса республики не существовало, все это могло быть отнято у нее в любой момент. Карельское руководство так зависело для сохранения своих привилегий от благосклонного отношения союзных или российских властей.
В течение 1920-х и 1930-х годов, однако, многое изменилось – динамическое, безграничное пространство революции свернулось и застыло в определенной и ограниченной форме государства, замкнувшегося на себя. Сталинская командная экономика стремилась заменить рациональным и унифицированным “пространством” плана партикуляристские притязания “мест”. Сталинское политическое руководство развернуло все более яростные атаки на предполагаемое региональное сопротивление контролю центра. Проявления местного национализма, особенно в пограничных регионах, воспринимались как предательские центром, который все больше начинал определять себя в категориях русской националистической географии с имперскими наклонностями, что особенно проявилось в противопоставлении “буржуазному” национализму народов, оказавшихся по обе стороны государственной границы. Логическим следствием растущего пространственного увлечения режима властью центра стало все более острое восприятие значения границ, не только в интересах обороны и идеологической безопасности, но и как фактора, определяющего или “обозначающего” культурное ядро государства. Соответственно, растущая поглощенность границами привела к постепенному переосмыслению периферии – из открытого поля возможностей и плацдарма для экспансии она превратилась в закрытую зону, подверженную опасностям иностранного вторжения или заражения чуждыми силами. Хотя территориальная структура Карельского региона в течение следующего десятилетия не менялась до Финской Войны 1939-1940 гг. (кроме одного исправления границ в 1938 г.), ее смысл как периферии подвергся глубокой трансформации. Процесс денационализации Карелии, который невольно начал сам Гюллинг со своей стратегией “революционного национализма” и экономичого прагматизма, в дальнейшем ускорился, и руководство Красных Финнов, вместе с их замыслами по поводу Карельской автономии, ее роли как “двойной периферии” и будущей судъбы государственной границы, которые первоначально оправдывали создание регионального пространства, стали жертвой сталинской централизации и закрытости.