Пять независимых государств, возникших в постсоветский период на территории Средней Азии, уже более десяти лет сталкиваются с необходимостью “приспосабливать” свои научные институции к новым государственным границам, образовавшимся после крушения Советского Союза, и к независимому статусу, обретенному в 1991 году. Национальным университетам и академическим институтам пришлось пересмотреть свою научно-исследовательскую политику, переориентировать ее в таком направлении, которое отвечало бы задачам и политическим требованиям, стоящим перед новыми национальными государствами. Реформы в научной сфере непосредственно определяют будущее местных интеллектуальных элит: возможности накопления ими символического капитала независимо от власти или сотрудничая с ней; через интеграцию в международный интеллектуальный и институциональный контекст или благодаря изоляции от него. Сложные взаимоотношения интеллектуальной элиты и власти сконцентрированы в области “национального вопроса”. Поэтому взаимосвязь между такими факторами, как изменение статуса, ухудшение материального положения академических работников, с одной стороны, и выработкой нового языка обсуждения национальных проблем, с другой, нельзя понять без рассмотрения третьего важнейшего участника этого процесса – политической власти.
Горбачевская либерализация 1980-х годов затронула государства Средней Азии лишь в незначительной степени, в настоящее же время местные власти действуют посредством авторитарных и патерналистских методов. Позиционируя себя как современных лидеров, они по-прежнему нуждаются в санкции “науки”, но при этом стремятся к тому, чтобы влияние политики на интеллектуальную сферу было всеобъемлющим. Хотя в разных среднеазиатских государствах–бывших советских республиках степень политизации образования и, в частности, преподавания истории, разнится, власть в каждой из них занята выработкой “президентской линии”, которая должна лечь в основу любых научных построений. Власть присвоила себе право диктовать нормы разговора об истории, она создает “места памяти” для строящегося национального государства и способствует распространению нового казенного языка политологической науки, единственным легитимным объектом изучения которой оказывается обретенная в 1991 году независимость.
В Узбекистане в разряд важнейших наук попала не только политология, но, например, археология, которая сделалась наукой стратегического значения. От нее зависит подтверждение или опровержение древности присутствия узбекского народа на территории современного Узбекистана. Именно от археологии ожидают доказательств того факта, что блистательные оседлые цивилизации, сформировавшиеся в мифических Бактрии и Согдиане, были созданы не кем иным, как узбеками. Этнология также вызывает повышенный интерес со стороны властей, поскольку подобно этнографии времен Советского Союза, она формирует на концептуальном уровне и одновременно служит научному оправданию проводимой в стране национальной политики. Политический заказ сегодня ставит перед учеными Узбекистана следующую двуединую задачу: подыскать “неопровержимые доказательства” главенства узбекского народа-эпонима над другими национальными группами, проживающими на территории современного Узбекистана, а также обосновать этническую, политическую и лингвистическую преемственность узбеков по отношению к древним народам, проживавшим на территории современного Узбекистана. Изучение процесса, в советские времена получившего название “этногенез”, служит утверждению извечного существования узбекского народа и его национального самосознания, якобы сформировавшегося еще в незапамятные времена.

ФОРМЫ И ЭТАПЫ ПОЛЕМИКИ

“Этнический атлас Узбекистана”^[1] был составлен по заказу Института “Открытое общество” (основан американским филантропом Джорджем Соросом) и опубликован на его средства. Главный редактор издания, Алишер Ильхамов – социолог, занимавшийся, в частности, исследованиями сельскохозяйственного сектора, впоследствии возглавил узбекский Институт “Открытое общество”. Его соавторами были узбекские ученые. В описательной манере в “Атласе” представлены варианты решения национального вопроса в современном Узбекистане. “Атлас” разделен на две большие части: в первой перечислены в алфавитном порядке семь десятков народов, проживающих сегодня в Узбекистане, вторая посвящена исключительно узбекам.
В книге не говорится ничего крамольного относительно положения национальных меньшинств, авторы старательно воздерживаются от слишком откровенного комментирования современной ситуации. Однако для них было принципиальным упомянуть не только те народы, которые “традиционно” связывают с Узбекистаном (к ним относятся коренные народы: дунганы, бухарские евреи, каракалпаки, казахи и уйгуры, а также народы, появившиеся здесь в советскую эпоху: русские, поляки, немцы, армяне), но также и европейцев (ученых и путешественников XІX века, современных представителей неправительственных организаций и проч.). Хотя книга называется “атласом”, в ней мало карт, по сути она является скорее словарем “народностей”, населяющих Узбекистан. Нуждается в уточнениях и использование в названии термина “этнический”, поскольку на практике речь идет о “национальных меньшинствах”, как их традиционно определяли в советских переписях населения, об “этнических группах” (понимаемых в “племенном” смысле), что же касается современной узбекской нации, то ей посвящена целиком вторая часть книги. Главной целью “Атласа” являлся не столько обзор национального разнообразия страны, сколько показ того, каким образом узбеки писали и пишут свою историю.
Осенью 2003 года вокруг “Атласа” развернулась яростная полемика в сетевом “Этножурнале”. Критический отзыв на книгу написал Ш. Камолиддин, арабист по образованию, ведущий сотрудник Института истории Академии наук Узбекистана. 14-15 января 2004 года в официальном печатном органе Узбекистана “Правда Востока” появилась большая статья, подписанная тремя авторами: Д. Алимовым, директором узбекского Института истории, З. Арифхановой, возглавляющей в этом институте секцию этнологии, и Ш. Камолиддином. Сотрудники Института истории, принявшие участие в полемике такого рода, прекрасно осознавали, что выступление на страницах официального (и даже официозного) издания, “Правды Востока”, воспринимается как жест не столько научный, сколько политический. Поэтому они попытались перенести спор на академическую почву и вторично опубликовали ту же статью (с минимальными изменениями) в апреле 2004 года в главном историческом журнале Узбекистана “Озбекистон тарихи” – ежеквартальнике, основанном по указанию президента республики Ислама Каримова в 1998 г. переживавшим тогда пору обновления Институтом истории. Директор узбекского отделения Фонда Сороса и главный объект критики, Алишер Ильхамов, попытался опровергнуть предъявленные ему обвинения, однако “Правда Востока” печатать его статью отказалась.^[2] Тогда он высказал свое мнение в двух статьях, опубликованных в электронном виде – в “Этножурнале” и на интернет-сайте узбекского отделения Фонда Сороса. Сам “Атлас”, из-за невозможности его широкого распространения в Узбекистане, был также вывешен Ильхамовым в сети, на двух неофициальных сайтах.^[3]
Эти события разворачивались на фоне кампании против Фонда Сороса, обвиненного в том, что осенью 2003 г. он способствовал низвержению грузинского президента Э. Шеварнадзе и избранию на этот пост М. Саакашвили. Соответственно, в Узбекистане отношение к Фонду сделалось резко отрицательным – власти опасались его возможного участия в дестабилизации режима Ислама Каримова. На этом фоне “Атлас” стал лишь предлогом, а реакция на него – одним из многочисленных проявлений перемен в отношении к западному присутствию в Узбекистане. Так, всем иностранным неправительственным организациям было предписано пройти регистрацию в Министерстве юстиции, в результате чего многие организации были закрыты, а остальные подверглись жесткому давлению. Кроме того, было объявлено, что получить разрешение на проведение социологических опросов совместно с западными учеными отныне будет гораздо труднее, чем раньше. Это ставило под сомнение будущее научных дисциплин, и прежде находивших в загоне, таких как социология или антропология. Фонд Сороса, работавший в Узбекистане с 1996 года, 1 марта 2004 года был вынужден закрыться, потому что по “странному” стечению обстоятельств не смог пройти перерегистрацию. Ташкентский интернет-сайт Фонда больше недоступен; ученые, многие годы принимавшие участие в различных его проектах, лишились возможности получать гранты под свои исследования; некоторым членам Правления и грантополучателям не выдали деньги в Бизнес-Банке, а директору Узбекского Фонда Сороса Алишеру Ильхамову пришлось покинуть страну.
Научная полемика, попавшая под запрет в Узбекистане, и по сей день продолжается в интернете, а также в российской печати. В частности, ее поддерживают российские этнологи, для которых важно отмежеваться от своих узбекских коллег и продемонстрировать, что в современной российской этнологии господствует плюрализм, и что различные точки зрения на этнические проблемы имеют в России равное право на публичное существование. Между тем, и российские участники полемики разделены на два лагеря: сторонникам конструктивистского подхода к этнологии противостоят защитники советских традиций, чьи научные интересы сосредоточены на изучении процессов “этногенеза”. Валерий Тишков, сменивший Юлиана Бромлея на посту директора Института этнографии (нынешнего Института этнологии и антропологии), уже много лет пытается придать своей науке новое направление и пересмотреть догмы советского периода. Возможностью широко обсудить историю с “Этническим атласом” Тишков воспользовался для того, чтобы укрепить позиции своих научных сторонников во внутрироссийской полемике и наглядно продемонстрировать заблуждения своих противников. Не случайно журнал “Этнографическое обозрение”, издающийся сотрудниками Института этнологии и антропологии, предоставил свои страницы участникам “узбекской полемики”: первый номер журнала за 2005 содержал статьи российских, узбекских, американских и французских ученых. Выход в свет этого номера “Этнографического обозрения” (далее – ЭО) ташкентский Институт истории воспринял как несправедливую и оскорбительную атаку против узбекской науки и потребовал права публично отстоять свою позицию. Так что в 2006 году журнал намеревается опубликовать пространный ответ ведущих ученых узбекского Института истории своим критикам. Кроме того, руководство Института истории подало официальный протест во Французский институт изучения Центральной Азии, который уже около десяти лет работает в Ташкенте. Авторы письма обвинили Институт в причастности к нападкам на узбекскую Академию наук, которые нашли выражение в опубликованной в ЭО статье сотрудницы института, Марлен Ларюэль.
Дело в том, что две статьи, напечатанные в этом журнале, придали полемике новое направление. Статья Марлен Ларюэль была посвящена не столько “Атласу” как таковому, сколько официальной узбекской науке, поскольку ситуация с “Атласом” просто обнажила положение дел в современных узбекских академических кругах. Автор второй статьи, Борис Петрик, попытался поместить в более широкий контекст неоднозначно оцениваемую деятельность западных неправительственных организаций в новых независимых государствах Средней Азии. Он утверждал, что стремление неправительственных организаций защищать права национальных меньшинств может способствовать процессам этнической дифференциации в обществе, и что эти организации становятся орудием Запада и опосредованно помогают ему оказывать политическое давление на страны региона.
Сегодня обсуждение именно этих тем продолжается на страницах Ab Imperio. Сергей Абашин размышляет о восприятии конструктивистских теорий в Средней Азии; Марианна Камп и Адиб Халид стремятся поместить современное обсуждение сложного вопроса о природе и происхождении узбекской нации в широкий антропологический и исторический контекст; Марлен Ларюэль излагает историю развития теории этногенеза в Узбекистане советского и постсоветского периода. Наконец, Алишер Ильхамов рассуждает о месте, которое занимает проблема национальных меньшинств в общественном сознании: по его мнению, тот, кто отказывается от защиты национальных меньшинств, играет на руку господствующим режимам, которые сочетают деспотическое правление с этнократизацией общества.

СПОР О МЕТОДОЛОГИИ И НАЦИОНАЛЬНОЙ ИДЕНТИЧНОСТИ

Впрочем, в начале нужно все-таки напомнить о тех научных задачах, которые ставили перед собой создатели “Атласа”, и о тех методологических основаниях, на которых строилось последующее его обсуждение. Хотя споры вокруг “Атласа” поначалу касались преимущественно вопросов методологии, на самом деле разногласия между участниками полемики объяснялись крайней политизацией вопроса о формировании узбекской нации. Ильхамов, которому принадлежит вся вторая часть “Атласа”, посвященная исключительно узбекам, открыто выступил против тех подходов к национальному этногенезу, которые на протяжении последних пятидесяти с лишним лет господствовали в Узбекистане. При этом Ильхамов основывался на выработанных на Западе конструктивистских теориях, развивал идею о том, что нация есть плод политического, интеллектуального и государственного конструирования, и называл “наивным”^[4] представление о формировании узбекской нации как о естественном и объективном историческом процессе. Целую главу Ильхамов посвятил конструированию национальной идентичности в советский период: он особо подчеркивал фактор перекраивания территории и образования в 1924 году Советской социалистической республики, напоминал о искусственности создания на основе одного из узбекских диалектов литературного языка, предложенного всем остальным узбекам в качестве языковой нормы. Наконец, Ильхамов выделял три главные политические силы, исторически заинтересованные в конструировании узбекского национального самосознания: джадиды; местные коммунисты 1920 – 1930-х годов (впоследствии уничтоженные в ходе сталинских “чисток”); и советский аппарат коммунистической партии.
Таким образом, Ильхамов не скрывал своих расхождений с официальной историографией в том, что касалось вопросов этногенеза. Он обвинил классиков советской науки в причастности к “канонизации узбекской национальной истории”^[5] и к подмене истории телеологией нации. В качестве одной из главных, фундаментальных двусмысленностей советской этнографии он выделил факт отождествления этноса и нации, что выразилось в развитии теории этногенеза. Предваряя публикацию своей статьи в Интернете, Ильхамов ясно изложил свое отношение к этой теории:

“Само понятие этногенеза мне кажется не вполне подходящим к эволюции становления этносов и наций, так как оно взято из арсенала биологических наук, представляя социальные процессы в качестве естественно-исторических, где воля индивидуумов, институтов власти, групп, особенно элит, одним словом – социальных субъектов, как бы остается за кадром.”^[6]
Подобное иконоборческое отношение к доминирующей трактовке национальной идентичности не могло не вызвать возмущения в официальных кругах, и реакция руководителей Института истории стала лишь одним из проявлений этого возмущения.^[7] В духе классических советских традиций, оппоненты Ильхамова не столько критиковали отличную от их собственной точку зрения, сколько сразу отвергали ее как “антинаучную”^[8] – этот эпитет неоднократно повторяется во всех статьях, опубликованных ими в ходе полемики. Многочисленные ссылки Ильхамова на работы западных антропологов, подразумевающие теоретическое превосходство последних, оскорбили представителей местной академической элиты, имеющих об этих текстах лишь самое смутное представление. Для них гораздо более актуальной являлась традиция советской рефлексии в области национального вопроса, в которой огромное место уделялось проблематике коренного населения. Так, Ш. Камолиддин еще осенью 2003 года опубликовал статью, в которой обвинил Ильхамова в том, что из его утверждений вытекает мысль о извечно кочевой природе тюркских народов, между тем как в основании узбекской историографии лежит мысль о развитой оседлой и городской цивилизации, существовавшей на территории Узбекистана с незапамятных времен. Камолиддин убежден также в том, что “так называемые пратюрки, т.е. далекие исторические и этнические предки тюрко-язычных народов, были первоначальными обитателями этого региона и составляли часть его древнейшего доиндоевропейского населения”.^[9]
Если Ильхамов считает основополагающим в истории нации-эпонима 1924 год, когда была создана Узбекская советская социалистическая республика, то его противники отказываются видеть в этом событии поворотный момент узбекской истории. Оставаясь в рамках телеологической интерпретации истории, они представляют создание Узбекской ССР в 1924 году как один из “этапов” становления узбекской государственности, которая в разных формах существовала уже много столетий, начиная с античности. Руководствуясь данным подходом, авторы статьи в “Правде Востока” обвинили авторов “Атласа” в изображении узбеков и вообще всех тюркских народов как некультурных кочевников, радикально отличавшихся от оседлого населения региона.^[10]
Подобная риторика помогает понять ту легкость, с которой история с “Атласом” мгновенно переросла из эпизода научной полемики в эпизод политической борьбы. Так, выступая по узбекскому телевидению, президент Ислам Каримов счел нужным разъяснить причины закрытия в Узбекистане Фонда Сороса. Он обвинил Фонд в противозаконной деятельности и перечислили соответствующие прегрешения. В ряду последних он намекнул и на причастность Фонда к публикации “Атласа”:

“Были очень серьезные попытки мобилизовать отдельные группы населения. Например, вопрос межэтнических отношений. Началась публикация, переводы по межэтническим отношениям. Откуда произошли узбеки, откуда произошли таджики и так далее. Абсолютно ничем не подтвержденные издания, книги, журналы. И это собственно не выдерживает элементарной критики. Наши историки выступали, объясняли это. Но главная их задача заключалась в избирательном подходе. Главная их цель в том, чтобы отобрать из интеллигенции узбекской тех, кто мог бы стать их опорой и их оболванивать, обрабатывать против конституционного строя.”^[11]

ЦЕЛИ И МЕТОДОЛОГИЧЕСКИЕ ОСНОВАНИЯ ПОЛЕМИКИ

Нет смысла напоминать, что в интеллектуальной сфере противостояние мнений неизбежно и часто оно весьма плодотворно. Важнее обратить внимание на то, что полемика вокруг “Атласа” не являлась спором “западников” со сторонниками пусть национализированного по содержанию, но “советского” по своей сути подхода к национальному вопросу. В самом деле, методологическое разделение на конструктивистов и примордиалистов нельзя свести лишь к поколенческим или “географическим” факторам. В так называемой “западной” науке также сосуществуют и противоборствуют эти тенденции, там также далеко не все сочувствуют “постмодернистским” теориям, многие сохраняют верность позитивистскому подходу. Как отмечает Адиб Халид, нынешняя популярность теорий, в основе которых лежит понятие “столкновения цивилизаций”, свидетельствует о том, что для многих западных интеллектуалов эссенциализм отнюдь не утратил своей привлекательности. Если на постсоветском пространстве сторонники конструктивизма встречаются крайне редко, то происходит это потому, что в Советском Союзе по политическим причинам выбор между разными теориями был ограничен, тогда как западные ученые располагали свободой выбора и дискуссий.
Советская этнографическая наука предпочитала позитивистский метод и исторические объяснения, и возникшие во второй половине ХХ века структуралистские и функционалистские теории не смогли переломить эту тенденцию. Конструктивисты рассматривают объект своего исследования как социальный конструкт, а его соотношения с реальностью – как подчиненные и зависящие от целого ряда случайностей. Напротив, популярные в России эпистемологические теории исходят из того, что объект изучения этнологии – этнос, нация – не только реален, но даже священен.^[12] Теоретики этногенеза любят повторять, что чем больше фактических данных, чем больше информации накапливает наука, тем более законченными и убедительными для всех будут ее выводы. Так что современные приверженцы теории этногенеза не расходятся со своими советскими предшественниками ни в способах ставить вопросы, ни в неготовности признать, что ответ на вопрос зависит от того, в какой форме он поставлен.
“Этнический Атлас Узбекистана” нельзя назвать стопроцентно конструктивистским. Перечень национальностей, помещенный в первой части издания, носит откровенно примордиалистский характер; во второй части “Атласа” Ильхамов рассуждает о существовании этнических групп, ставших основой современной узбекской нации, в манере, которую вполне можно было бы назвать примордиалистской. В этой связи стоит обратить внимание на характер критики “конструктивистского подхода”, с которой выступают представители Института истории: она выявляет их слабое знакомство с критикуемой традицией, ошибочность представлений об истинных задачах, которые ставят перед собой сторонники конструктивистского метода. В самом деле, если приверженцы конструктивизма понимают национальную идентичность как “конструкт”, они вовсе не считают, что она создается из ничего, что всякий индивид – это tabula rasa, на которую политик наносит любые неизвестно откуда появившиеся идентичности, и что эти идентичности бесконечно податливы и в любую минуту могут обратиться в собственную противоположность. Реальная цель конструктивизма – в решительном опровержении телеологического подхода: история каждого народа представляет собой множественность различных путей развития; теоретически может осуществиться каждый из них, но в реальности, под влиянием обстоятельств, сложившихся так, а не иначе, осуществляется всего один. Таким образом, если используется термин “воображаемое сообщество”, он вовсе не предполагает, что это сообщество не становится реальностью для тех, кто в него входит, что оно не является действительной политической и социальной силой, во имя которой люди живут и умирают.
Наконец, следует отметить избирательную политизацию эссенциалистского подхода, проповедуемого Институтом истории: современным узбекским ученым прекрасно известно, что русские этнографы XІX века, чьими категориями они пользуются и на чьи выводы ссылаются, были сотрудниками колониальной администрации. Их научные изыскания имели целью, среди прочего, объяснить властям метрополии, что представляли собой многообразные местные народности и как сделать их более управляемыми. Однако это знание вовсе не заставляет современных узбекских исследователей национальной истории и этногенеза относиться критически к этнонимам, созданным в XIX веке. С другой стороны, ученые из Института истории не желают признавать, что представители узбекской политической элиты ХХ века сами творили свою историю. Подобная избирательная политическая ангажированность академической верхушки Узбекистана порождает полемический запал у специалистов типа Алишера Ильхамова, который указывает на то, что если в историческом плане апелляция к демосу-этносу была орудием борьбы за демократию и подрывала веру в богоданность власти, в наши дни она может использоваться для легитимации авторитарных режимов, отвергающих гражданскую концепцию нации. Советская энтография, наследниками которой являются узбекские критики “Атласа”, в своем эссенциализме отвергла главенствующую роль политики. Поэтому выполняя по сути политический заказ, узбекские этнологи не способны отрефлексировать степень собственной политической ангажированности, воспринять себя и свои исследовательские категории как объект исследования.
Учитывая все сказанное, критику, с которой обрушились на “Атлас” узбекские ученые, нельзя считать исключительно конъюнктурной. Правильнее будет сказать, что истинные причины полемики связаны с ситуацией, сложившейся в постсоветской науке, где друг другу противостоят ученые советской и новой формаций, где существует конкуренция двух типов “научного капитала”, где остро ощущается недостаток финансирования (общая беда всей современной науки). В Узбекистане, как и в других постсоветских государствах, исследователи, участвующие в совместных проектах с западными фондами или институтами и потому имеющие доход помимо государственных окладов, навлекают на себя резкую неприязнь коллег – неприязнь, в которой зависть к чужому материальному благополучию сливается с ненавистью к соотечественникам, якобы предавшим национальное ученое сообщество. Ситуация усугубляется ограниченными возможностями для публикации научных работ в Узбекистане. На этом фоне “Атлас” оказался особенно заметным, исключительным событием научной жизни.
Наконец, следует учитывать специфику революционных по своей сути преобразований постсоветского времени, в которые ученые оказались вовлечены вместе со всем населением. Естественно, что они разбиваются по лагерям в зависимости от отношения к текущим политическим процессам. Но у представителей научного сообщества подобная политическая стратификация сопровождается и методологическим самоопределением, ориентацией на тот или иной тип символического “научного капитала” и тот или иной способ трансформации его капитал политический.
Публикация “Атласа” и последовавшая дискуссия проявили и обострили все перечисленные тенденции. Кроме того, эти события еще раз продемонстрировали отсутствие на постстоветском пространстве культуры научной полемики. Изолированные в собственной интеллектуальной и институциональной традиции представители узбекского Института истории не могут поверить, что аргументы, служившие советской этнографии верой и правдой в течение многих десятилетий и удачно адаптированные ими к новой национальной ситуации, могут терять свое универсальное значение в более плюралистичном научном и политическом контексте. Они продолжают некритически и внеисторически относится к наследию отцов-основателей узбекской этнологии, осмысливая их вклад в науку в апологетическо-биографическом жанре. Потому критический подход Ильхамова стал для них настоящим потрясением. Впрочем, новую конфигурацию “власти – знания” осознают все участники дискуссии о происхождении узбекской нации. Представители Института истории явно понимали, что делали, предоставляя властям научные основания для принятия политических мер против Фонда Сороса. Проводившие исследования при поддержке Фонда ученые предложили собственную версию национальной истории, расходящуюся с официальной, и таким образом позволили втянуть себя в конфликт, выходящий за рамки гуманитарных и общественных наук прямо в сферу публичной политики.
В Узбекистане, как и в других постсоветских государствах Средней Азии, ужесточение политического режима происходит параллельно с обострением внимания к национальной проблематике. Демократия в этом регионе не состоялась. Возникает впечатление, что трудности, с которыми сталкиваются жители стран региона, принуждают власти к более жесткой трактовке национальных вопросов. Возрастание интенсивности и многословности рассуждений о нации и национальном вопросе на официальном уровне прямо пропорционально идеологизации Среднеазиатских режимов, когда национальный вопрос мыслится властями как единственная допустимая идеологическая отдушина. Вместо того, чтобы выражать свое отношение к конкретной власти, людям предлагают утверждать собственную национальность и искать врагов нации. Таким образом власти надеются (насколько обоснованно – это уже другой вопрос), что национализм заменит гражданам возможность совершать свободный политический и общественный выбор.