Анализ тех форм, в которых происходит обсуждение национального вопроса, – превосходный способ исследования различных способов собственной легитимации, какими пользуются вожди новых государств Средней Азии, и того научного инструментария, к которому их элиты прибегают для придания себе политического веса. В частности, в Узбекистане, как, впрочем, и во всех других постсоветских республиках, вопрос о многовековом присутствии нации на территории, которую она занимает ныне, – основополагающая составляющая официального дискурса. Исторический анализ этого феномена носит эссенциалистский характер: все построения исходят из того, что узбекская нация, которая на самом деле была искусственно создана советской властью, существовала испокон веков, и что этносы представляют собой объективные и естественные образования, чье возникновение в полной мере объясняет и оправдывает современные национальные образования. В Узбекистане вопрос о коренном населении стоит особенно остро, поскольку на этой территории узбеки – тюркский народ, чья культура испытала очень сильное влияние персидской, – с очень давних пор соперничают с таджиками.
В 2002 году при поддержке Фонда Сороса был опубликован “Этнический атлас Узбекистана”. Составители построили его на принципах, не совпадающих с официальным подходом к этническим проблемам, и попытались применить к узбекской реальности конструктивистский западный подход; попытка эта вызвала гневные возражения. Власти очень внимательно следят за работой этнологов, поскольку, согласно советской традиции, эта научная дисциплина помогает научно обосновывать национальную политику, проводимую на данной территории. Сегодня свою главную задачу они видят в том, чтобы поставить на так называемую “бесспорную” основу господство узбекского народа на всем пространстве одноименного государства и мотивировать превосходство узбеков над прочими национальными группами утверждением их извечного этнического, политического и лингвистического присутствия на этом пространстве. Поэтому для лучшего понимания современных дискуссий следует обратиться к истории этногенетических исследований и определить их место в национальной политике советского Узбекистана. Такой анализ позволит вернее оценить события истекшего десятилетия и понять, что процесс построения национального государства, который совершается сейчас на наших глазах, начался отнюдь не сегодня и вызревал в течение предшествующих пятидесяти с лишним лет. Проблемы национальной самоидентификации и ее научного, в частности этнологического, оправдания возникли гораздо раньше обретения страной политической независимости; они не родились в постсоветскую эпоху, а, напротив, лишь обрели свое завершение.

* * *

Научное обоснование тезиса, согласно которому не только сам узбекский народ, но и его национальное самосознание существуют с незапамятных времен, взяла на себя дисциплина, которая в советской традиции именовалась этногенезом. В Средней Азии дисциплина эта возникла в 1940-х годах и с тех пор господствовала в этнологии; она сосредоточивала деятельность ученых на изучении “этнических процессов” и не подвергала сомнению фундаментальный постулат о том, что в исследовании национальных явлений между естественными и общественными науками качественных различий не существует. Один из главных вопросов, ответ на который искали этнологи, как советские, так и постсоветские, – это вопрос о коренном населении. В самом деле, как совместить сталинское определение нации с нашими представлениями об исторической реальности? Ведь известные нам факты говорят, что на пространстве степей постоянно происходили миграции населения, и процессы эти продолжались до сравнительно недавнего времени (до XVІ, а то и до XVІІ века). В советский период нациями считались те общности, за которыми закреплена определенная территория. Если австромарксистский подход мыслил нацию в рамках национально-культурной автономии, то советская наука исходила из представления о неразрывной связи между народом и территорией, которую он занимает. По этой причине основным стимулом рассказа о национальной истории становилось желание любой ценой доказать, что народ-эпоним обитает на этой территории с самых древних времен. Наука постсоветского периода ни в чем не отступила от этой традиции; более того, она постаралась ее углубить и укрепить.

ЭТНОГЕНЕЗ УЗБЕКОВ И СТАЛИНИЗМ

В советскую эпоху сосредоточение научных исследований на этнических проблемах преследовало сразу несколько целей. Во-первых, необходимо было подвести теоретический фундамент под национальную политику, проводившуюся властями. Политика же эта почти постоянно, за исключением некоторых отступлений в 1930-х годах, заключалась в “позитивной дискриминации” национальных меньшинств, за которыми с разной интенсивностью (степень которой зависела от воли центральной власти) закреплялись национальные идентичности, территории, особые административные и культурные полномочия.^[1] Во-вторых, подчинение этнологических исследований исследованиям историческим влекло за собой необходимость подвергать характеристики того или иного народа хронологическому рассмотрению; этногенетические разыскания воспринимались как этнологический вариант разысканий исторических; предполагалось, что необходимо исследовать эволюцию национальных общностей во времени, ибо все они проходят одни и те же стадии развития: племя, народность, народ, нация, причем каждая из этих стадий соответствует определенной общественно-исторической формации (как их определяет марксистско-ленинская наука). Наконец, повышенное внимание к этническим проблемам позволяло активно использовать данные физической антропологии. Дело в том, что в Советском Союзе после Второй мировой войны соматические исследования народов на вполне законных основаниях заняли свое место в изучении национального состава страны. Порой физическая антропология остается на вторых ролях, порой главенствует, но в той или иной степени она неизменно присутствует в описании специфических черт каждого из советских народов, равно как и в определении и сохранении того, что по-русски называется “генофондом”, который, как предполагается, у каждого народа особый, специфический.
Серьезные дискуссии, еще в 1920-е годы разделившие этнологов на разные лагеря,^[2] в то время практически не доходили до Средней Азии, где этнология находилась в зачаточном состоянии, а соответствующие академические институты еще не были созданы. В ту пору основным и едва ли не единственным местом, где сосредоточивалась и развивалась этнографическая наука, были региональные музеи; что же касается университетской науки, то в ней этнографии места не было. В 1930-е годы, когда в общественных науках главенствуют теории Николая Марра и тезис о стадиальности развития народов, о множественности толкований этнологии приходится забыть. В эту эпоху главным предметом изучения этой дисциплины, которая очень долго блуждала в поисках собственного специфического объекта, становится этнос; изучение его полностью подчиняется исторической науке.^[3] Неудивительно, что с конца 1930-х годов этногенетические исследования легко находят свое место в рамках этой научной дисциплины. Они с особой легкостью позволяют применить на практике определение нации, данное Сталиным и подхваченное советской этнологией: “Нация есть исторически сложившаяся устойчивая общность людей, возникшая на базе общности языка, территории, экономической жизни и психического склада, проявляющегося в общности культуры... Только наличие всех признаков вместе взятых даёт нам нацию”.^[4] В этом определении присутствуют все основные особенности этногенетического подхода: понятие территории гарантирует, что мы имеем дело с коренным населением, язык и особенности “психического склада” позволяют толковать понятие общности с эссенциалистических и натуралистических позиций, формула “исторически сложившаяся” напоминает о том, что в рамках марксизма работа с понятием “национального” невозможна без его соотнесения с хронологией и марксистской же стадиальностью.
Этногенетические исследования развивались в тридцатые годы благодаря интересу к национальным настроениям советских народов, вновь возрожденному в сталинскую эпоху. Реабилитация русского национализма, начинающаяся во второй половине 1930-х годов (новый подход к истории, провозглашенный в 1934 году, сто двадцать пятая годовщина Бородинской битвы, отпразднованная в 1937 году, фильм Эйзенштейна об Александре Невском, вышедший в 1939 году), повлекла за собой политическое и физическое уничтожение крупных фигур в других национальных республиках. Однако после нападения фашистской Германии на Советский Союз в 1941 году положение меняется: властям приходится всячески стимулировать мощный патриотический подъем. Для этого они идут на примирение с бывшими противниками – с церковью и национализмом – и создают новое общественное согласие посредством воскрешения национализма. Следствием этого становится популярность этногенетических исследований среди всех советских народов и, в частности, в Средней Азии, где желание закрепить раз и навсегда мысль о древнем и славном происхождении народов-эпонимов проявляется с особой интенсивностью. В Узбекистане этот интерес к эпонимической истории приводит к выдвижению на первый план фигуры Алишера Навои (1441-1501), который объявляется величайшим узбекским писателем, хотя таджики также претендуют на включение этого автора в их национальный пантеон. Празднование пятисотлетнего юбилея Навои в 1941 году способствует возрождению в сердцах представителей узбекской элиты национального чувства, которое в 1930-е годы последовательно заглушалось и уничтожалось. Это воскрешение гармонично вписывается в общий процесс примирения советского патриотизма с патриотизмами национальными, примирения, входившего в задачи Сталина.
В 1941 году историк и востоковед А. Ю. Якубовский (1886-1953)^[5] получает от Комитета по подготовке празднования юбилея Алишера Навои, образованного при Центральном Комитете Узбекской коммунистической партии, заказ на написание небольшой брошюры об этногенезе узбекского народа. Автору предлагается пересмотреть взгляд на национальную историю, господствовавший до этого в советских исследованиях. Авторы прежних работ отсчитывали историю узбеков от того момента, когда на территории современной Узбекской республики появилось кочевое племя, пришедшее с востока территории Золотой Орды и названное по имени Узбека (хана Золотой Орды в 1312-1342 годах); племя это обосновалось в Трансоксиане в начале XVІ века; правила им династия узбекских ханов Шейбанидов. Если в 1920 –1930-е годы эта династия считалась национальной святыней узбеков, то в 1941 году начинается процесс переписывания истории, и на роль национальных символов выдвигаются другие фигуры и династии, прежде всего династия Тимуридов. Выдвижение Тимуридов на первый план было выгодно, среди прочего, тем, что позволяло подчеркнуть средневековые корни “дружбы народов” между узбеками и русскими; ведь во время монгольского владычества Тамерлан заключил с московской Русью союз против Золотой Орды. Аналогичные поиски в национальном прошлом фигур примирителей и фактов, подтверждающих древнюю близость с большим русским братом, производились и во всех других национальных республиках; на Украине, например, плодом подобных изысканий стала реабилитация Богдана Хмельницкого.^[6]
Впрочем, главной задачей, которую предстояло решить Якубовскому, был отход от прежних представлений о становлении узбекского национального самосознания; прежние теории не устраивали власть, поскольку согласно им такое становление происходило слишком поздно; требовалось наделить узбекский народ генеалогией более древней и более престижной. Якубовский оспорил тезис о том, что узбеки как народ появились на мировой сцене лишь одновременно с возникновением их этнонима; уже в первой части своей книги он утверждает постулат, ставший основополагающим для последующих этногенетических исследований: необходимо отделить историю формирования того или иного народа от истории его имени.^[7] Тем самым Якубовский прямо признает, что позднее возникновение этнонима узбеков и древнее присутствие народов на территории современного Узбекистана – это две разные проблемы; возможность отождествления истории территории с историей народа, не говоря уж об истории этнонима, представляется Якубовскому сомнительной. Он предлагает считать эти феномены принципиально различными и разделимыми, а раз так, идея этногенеза дает простор для любых подтасовок; возникает возможность ставить ее на службу самым разным национальным целям.
Итак, “объективными” факторами этногенеза объявляются отныне не миграции населения, но преемственность определенного образа жизни и присутствие в регионе тюркских топонимов. Не имея возможности утверждать, что узбеки были одним из множества народов, населявших древнюю Бактриану, Якубовский, однако, пытается отодвинуть их этногенез в глубь времен и датировать его не XVІ, а Х веком: в VІІІ веке тюркские племена появляются на этой территории, во время правления династии Караханидов они обретают оседлость; таким образом, уже в это время складываются предпосылки для формирования узбеков как народа Узбекистана. Протоузбекский язык, если верить Якубовскому, существовал уже при Караханидах, что же касается нашествия монголов в XІІІ веке, то оно уже не могло оказать значительного влияния на узбекский этнос. Наконец, на XVІ век, когда на территорию нынешнего Узбекистана из Золотой Орды пришли те, кто именовались “узбеками”, пришелся, согласно теории Якубовского, не первый, а последний этап этногенеза. Якубовский замечает по этому поводу без малейшего колебания, что все тюркское прошлое этого края может быть названо “староузбекским” и что этот народ имел долгую и непрерывную историю развития на территории Узбекистана.^[8]
Подобные исследования этногенеза узбеков продолжались в течение всего советского периода; в основе их лежало стремление представить научные доказательства того факта, что два критерия, считающиеся принципиально важными: древность нации и неизменность территории, – в Узбекистане присутствуют одновременно. Так, сразу после основания Узбекской Академии наук (1943) местные историки предпринимают издание двухтомной “Истории народов Узбекистана”. Как ни странно, второй том, касающийся хронологически более позднего периода (от династии Шейбанидов до революции 1917 года), вышел первым, в 1947 году. Некоторые историки объясняют эту спешку нежеланием учитывать выводы Якубовского, пересмотревшего роль Шейбанидов как династии основоположников узбекской нации. Во всяком случае, вышедший из печати первым второй том по-прежнему исходил из того, что рождение узбекской нации связано с периодом Шейбанидов. Из чего можно сделать вывод, что относительно этого чувствительного пункта среди местных историков существовали подспудные разногласия; впрочем, то были последние попытки проявления самостоятельности в трактовке вопроса этногенеза.
В самом деле, после выхода первого тома, посвященного периоду до воцарения Шейбанидов (1950), Якубовский снова начинает задавать тон в этногенетических исследованиях и вновь повторяет свой постулат о том, что узбекский народ гораздо старше собственного этнонима. Подобный исторический анализ отвечает ожиданиям властей, как центральных, так и местных; неслучайно сочинение предисловия ко второму тому поручают именно Якубовскому. Он пишет в этом предисловии, что гипотеза, высказанная в опубликованном первым втором томе (согласно которой история узбеков на территории Узбекистана ведет своей отсчет с XV века), – наивная точка зрения, не имеющая ничего общего с наукой и политически вредная,^[9] ибо задолго до появления здесь узбеков-кочевников эту территорию населяли оседлые узбеки. Якубовский писал, что вся история тюркского населения Мавераннахра – это и есть история узбекского народа,^[10] а начало присутствия в регионе тюркоговорящих народов можно вообще – хотя и сугубо гипотетически – датировать первым тысячелетием до нашей эры.
Дело Якубовского продолжил С. П. Толстов (1907-1976). В этом случае также нет никаких сомнений в том, что предлагаемые толкования истории носили сугубо официальный характер: Толстов был одним из столпов советской науки сталинского периода. В 1939-1951 гг. он заведовал кафедрой этнологии в МГУ, а в 1942-1965 гг. возглавлял Институт этнографии Академии наук СССР и был главным редактором знаменитого журнала “Советская этнография”, выпускавшегося этим институтом. В 1944 году он вступил в КПСС, в 1953 году стал членом-корреспондентом Академии наук СССР. Его карьера после смерти Сталина пошла на спад, и он даже был вынужден под давлением своих оппонентов покинуть в 1954 году пост ученого секретаря Академии наук. Тем не менее после ухода на пенсию в 1965 году он удостоился звания почетного академика и до 1969 года возглавлял хорезмскую археологическую этнологическую экспедицию. В археологических поисках на территории Средней Азии он начиная с 1930-х годов играл одну из ключевых ролей. В 1937-1940 годах под его руководством проходили большие междисциплинарные экспедиции в район Хорезма, который он посещал с научными целями с 1929 года.
Итог своим разысканиям Толстов подвел в вышедшей в 1948 году книге “Древний Хорезм”;^[11] книга эта очень скоро стала знаменитой, а в 1949 году удостоилась высшей советской награды, Сталинской премии. Тем самым был продемонстрирован интерес вождя страны к среднеазиатскому региону и к исполинскому проекту туркменского Большого канала, который был призван оросить затерянный в песках Хорезм водою Каспийского моря. Впрочем, решение о присуждении Сталинской премии именно книге Толстова было принято далеко не сразу. Первоначально предполагалось, что ее получит специалист по древнерусской истории Б. А. Рыбаков, однако в последнюю минуту сам Сталин все переиграл в пользу Толстова.^[12] В этой книге Толстов стремится доказать, что в Хорезме еще до возникновения ислама существовала высокоразвитая цивилизация, и называет этот регион, где в дельте Амударьи очень рано сформировалась богатейшая культура, “среднеазиатским Египтом”. Он утверждает, что этот регион сыграл основополагающую роль в этногенезе индоевропейцев и что именно отсюда началось создание могущественного государства, в который входили Хорезм, Согдиана, Сырдарья, туркменские степи и даже часть Хорассана, причем происходило все это, если верить Толстову, задолго до прихода к власти династии Ахеменидов. Из сказанного Толстов делает вывод, что Бактриана и Согдиана были своего рода центром цивилизации задолго до расцвета персов, арабов и турков; напротив, набеги и экспансия этих народов затормозили развитие среднеазиатского региона. Хорассан в свете этой теории должен считаться не персидской, а среднеазиатской державой; следовательно, ответ на вопрос о происхождении таких замечательных памятников, как “Авеста” или эпопея “Шахнаме”, следует искать вовсе не в Персии, а на той территории, которая впоследствии стала советской Средней Азией, ибо именно здесь располагались все главные очаги древней цивилизации этого региона.^[13]
Эти выкладки прекрасно показывают, как на помощь этногенетическим теориям приходят история и археология. Хотя Толстов в “Древнем Хорезме” ничего не пишет непосредственно об этногенезе узбеков, поскольку занимается периодом гораздо более древним, его труд прекрасно вписался в общую логику прославления национального прошлого и впоследствии предоставил превосходные аргументы тем ученым, которые попытались представить происхождение узбеков еще более древним, чем утверждал Якубовский. Как бы там ни было, самую существенную роль сыграла не степень правдоподобия научной аргументации Толстова (хотя его работы до сих пор остаются авторитетными в научным кругах), но присуждение ему Сталинской премии – знак того, что политическая власть поощряет и поддерживает теории, повышающие статус узбекской титульной нации. Иными словами, хотя в послевоенный период советская национальная политика вновь сделалась более жесткой (возвеличивание русского народа шло в ущерб всем прочим национальностям), на узбекском этногенетическом дискурсе это никак не отразилось; новый русский национализм, кажется, совершенно не затронул в данном случае изучение древней истории.
Толстов был также один из редакторов второго грандиозного издания, касающегося истории Узбекистана, – пятитомной “Истории Узбекской ССР”, вышедшей в свет в 1955 – 1958 гг. В коллективном предисловии к первому тому авторы не скрывают, что их точка зрения на национальную историю существенно отличается от той, какая была представлена в “Истории народов Узбекистана” 1947-1950 гг. Несогласие вызвали как суждения о некоторых восстаниях против российской администрации, которые в “Истории народов Узбекистана” были признаны прогрессивными, так и вопросы периодизации и этногенеза. Например, указывалось на то, что распределение материала между первым и вторым томом не соответствовало марксистской исторической периодизации, так как эпоха после пришествия Шейбанидов фактически выделялась авторами в качестве особого нового периода.^[14] Таким образом, участники этногенетических споров о времени возникновения узбекской нации и о нелегком выборе национальной династии использовали в качестве основного аргумента марксистское учение. В новой версии узбекской истории гораздо большее внимание уделялось процессам этногенеза в ущерб политической истории в собственном смысле слова. Особенно это заметно в третьей главе первого тома, посвященной эпохе феодализма и написанной в основном самим Якубовским. Здесь Якубовский с еще большей уверенностью повторяет мысль, которую впервые высказал в 1941 году: процесс формирования узбекской нации оканчивается в XІ веке.^[15]
Период 1940-х годов, которому современная историография, как правило, уделяет очень мало внимания, играет между тем важнейшую роль в советской истории, ибо именно в это время, впервые после чисток 1937 – 1938 годов, вновь становится возможным говорить вслух о национальных чувствах, причем возможность эту получают не только русские, но и другие народы. Послевоенная политика в сфере идеологии (так называемая “ждановщина”), ставившая целью возвращение жесткого контроля над всей интеллектуальной и художественной жизнью страны, провозглашала идею исключительности русского народа среди других национальностей страны, при этом все иностранное подвергалось безжалостному осуждению. Так, в 1949 году Академия наук СССР провозглашает первенство русской науки: все великие открытия нового времени приписываются русским. В национальных республиках ждановщина проявлялась в том, что наряду с культом русскости начали поощрять восхваление определенных аспектов национального прошлого титульной нации. Некоторые составляющие этого прошлого, такие как тюркский эпос или события недавнего времени, по-прежнему пребывали под запретом и не подлежали упоминанию. Однако на размышления об этногенезе эти запреты не распространялись. Напротив, дозволялось находить в глубокой древности достойные сюжеты, способные вызывать национальную гордость и тем самым эссенциализировать этнос.
Таким образом, то обстоятельство, что в том же самом 1949 году Сталинскую премию получил именно Толстов, никак нельзя счесть случайностью: обращение к древним эпохам давало выход национальным чувствам, которые запрещалось выражать применительно к эпохам более близким. Например, нельзя было одобрять восстания XІX века против российской колонизации; восстания Шамиля в Дагестане и Кенесары Касымова в Казахстане подлежали решительному осуждению. Восхваление древнего прошлого – не только вид компенсации за привилегированное положение “большого русского брата”, но и естественное следствие официального сталинского курса на нормализацию восприятия национальных окраин страны. Теория этногенеза через доказательство чрезвычайной древности местных культур укрепляла образ Советского Союза как страны, находящейся в авангарде мирового культурного развития. Теории Якубовского и Толстова, созданные при Сталине, оказались весьма живучими: они питали узбекскую этнологию на протяжении всего XX столетия.

ПРЕЕМСТВЕННОСТЬ СОВЕТСКОГО И ПОСТСОВЕТСКОГО ПЕРИОДА: ЖИЗНЬ И ТВОРЧЕСТВА КАРИМА ШАНИЯЗОВИЧА ШАНИЯЗОВА (1924-2000)

Повышенное внимание этнологической науки к исключительно древнему происхождению узбеков проявилось и в труде М. Вахабова “Формирование узбекской социалистической нации”, который вышел в свет в 1961 году. Продолжая традицию растождествления этнонима и национального самосознания как самостоятельного феномена, Вахабов утверждает, что узбеки сформировались как нация в начале второго тысячелетия нашей эры, и по-прежнему предпочитает считать первой национальной династией не Шейбанидов, а Карахнидов.^[16] В 1960-е годы эстафету перенимает выдающийся представитель узбекской этнологии К. Ш. Шаниязов, чье творчество можно считать связующим звеном между советским и постсоветским периодом. Шаниязов защитил кандидатскую диссертацию в 1960 году, а докторскую – в 1975-м. В 1967 году, то есть сразу после того, как Бромлей стал директором московского Института этнографии имени Миклухо-Маклая, Шаниязов возглавил сектор этнологии Института истории Узбекской ССР, а с 1990 года руководил “научной группой по изучению этнических процессов и этногенеза узбеков”; под его руководством защищались все диссертации по этнологии, подготовленные сотрудниками Института истории. Шаниязов был единственным этнологом, который входил в состав Академии наук Узбекистана; вплоть до своей кончины в 2000 году он постоянно публиковал работы по этногенезу узбеков.^[17]
В 1960-е годы в Советском Союзе сделались крайне популярными исследования явления, которое в советской этнографии получило название “субэтнос”. Разработкой этого понятия занимались Юлиан Владимирович Бромлей (1921-1990), сменивший Толстова на посту директора Института этнографии, и историк тюркских народностей Лев Николаевич Гумилев (1912-1992).^[18] Субэтнос – подгруппа в составе народности, обязанная своим существованием особым историческим обстоятельствам, сохранению кланового или этнического чувства или же культурной или религиозной обособленности. Например, советская историческая наука считала казаков или старообрядцев субэтносами русского народа. Это внимание к малым общностям в составе общностей более крупных было одним из проявлений интереса к истории национальных меньшинств; в научной литературе эти два понятия (“субэтнос” и “национальное меньшинство”) нередко смешивались и отождествлялись; предполагалось, что это явления однотипные и их следует изучать одинаковыми методами.^[19]
Стремление к более тщательному изучению субэтносов было связано также с интересом к таким фактам и явлениям, которые не вписываются в советскую реальность. Советские этнографы очень любили рассуждать о так называемых “пережитках”. При этом подразумевалось, что эти самые пережитки близки к исчезновению и что процесс слияния национальностей уже начался: первым его этапом становится растворение самых малых национальных общностей в народах-эпонимах, а конечным этапом должно стать ожидаемое соединению всех народностей в новую, пока еще не созданную в полной мере общность – советский народ. Так, в 1963 г. в Узбекистане Т. Файзиев защитил диссертацию об узбеках-курама, говорящих на языке, который принадлежит к кыпчакской группе тюркской семьи языков, – весьма значительной этнической группе из окрестностей Ангрена, первые упоминания о которой датируются XV веком. Свою работу ученый, естественно, завершил выводом о растворении этой группы в узбекской социалистической нации.^[20] В это же самое время Шаниязов начинает свою научную карьеру монографией “Узбеки-карлуки (историко-этнографический очерк)”, посвященной карлукам – другой этнической группе, сегодня почти полностью ассимилировавшейся и смешавшейся с узбеками повсюду, кроме окрестности Бухары. Группа эта, к которой, между прочим, принадлежал сам Шаниязов, представляет особый интерес по причине чрезвычайно древнего происхождения ее этнонима. Первое упоминание о карлуках содержится в текстах о енисейском населении, а также в древних китайских источниках. В этом случае, как и во многих других, ученый не только не ставит вопрос о степени преемственности между двумя общностями под названием “карлуки” – той, которая существовала в первые века нашей эры, и той, которая жила на рубеже XІX-ХХ веков, – но даже и не допускает возможности постановки такой проблемы. Шаниязов действует следующим образом: сначала он приводит древние письменные свидетельства о династии карлуков, а потом, даже не оговорив этого специально, переходит к этнографическому описанию гораздо более поздней общности, носящей то же название (описание выполнено в самой классической манере: экономика, материальная культура, социальная структура, состав семьи, традиции и обряды), и приводит количественные характеристики, касающиеся этих карлуков XІX – XX веков, опираясь на переписи населения царского и советского времени. Шаниязов с гордостью отмечает раннее (еще в VІІ веке) появление карлуков на территории современного Узбекистана, в частности в долине Ферганы, а также их быстрый переход к оседлому образу жизни.^[21] От этих двух обстоятельств Шаниязов переходит к главному вопросу, а именно – к датировке этногенеза узбеков; рассказ о карлуках призван служить еще одним доводом, подтверждающим теории Якубовского.
Те же мысли Шаниязов продолжал развивать в опубликованных в 1970-х – 1980-х гг. многочисленных статьях,^[22] а также в книге, которая сегодня считается классической: “К этнической истории узбекского народа” (1974). Автор предисловия к этой книге, этнограф Т. А. Жданко, цитируя Бромлея, указывал, что именно в процессе этногенеза, начиная с античности и средневековья, формируется большая часть этнических черт народа, которые затем определяют его национальную специфику, отличают его от других этносов.^[23] Применительно к узбекскому случаю бромлеевская схема указывала, что основной этап формирования узбекского народа пришелся на Х-XІ века. Именно в это время сложились основные черты его этнического облика, языка и культуры.^[24] В книге 1974 г. Шаниязов в очередной раз исходит из постулата о существовании этнической реальности, которая остается неизменной на протяжении долгого времени и может быть объективно и эксплицитно описана. Поэтому задача этнолога – продемонстрировать отличительные признаки, которые превращают каждый народ в неповторимое целое. Шаниязов уделяет преимущественное внимание кипчакам, которые вместе с карлуками и огузами традиционно считаются одной из основных этнических групп, от которых произошли будущие узбеки. Кипчаки особенно удобны тем, что упоминания о них встречаются в арабских источниках VІІІ-ІX веков. Толкование древних источников, а также филологические, этимологические и топонимические изыскания позволяют Шаниязову сделать вывод, что кипчаки принадлежат к “коренному населению” Южной Сибири.^[25] Средневековые источники указывают на появление западных кипчаков на территории современного Узбекистана не раньше XV века, признает Шаниязов, однако не следует забывать о восточных кипчаках, которые проживали на этой территории начиная с Х века. Тут-то и проявляется безусловная пристрастность и субъективность подобных рассуждений: автор признает, что этногенез казахов и каракалпаков связан с появлением кочевых кипчаков в XV веке,^[26] но подчеркивает особое положение узбеков, основные черты этнической общности которых сложились-де еще в Х веке.^[27] Таким образом, национальная гордость узбеков и их своеобразное положение сравнительно с другими среднеазиатскими народами получают научное обоснование.
Ни распад Советского Союза, ни образование в 1991 году независимого Узбекистана не внесли коренных изменений ни в положение Шаниязова в академической науке, ни в содержание его трудов. Этнограф продолжал свои разыскания, связанные с этническими группами и/или династиями, определившими специфические черты узбекской идентичности. Его избрание в Академию свидетельствовало о том, что направленность его исследований заслуживала одобрение власти. Еще до обретения Узбекистаном независимости Шаниязов стал высказывать вполне откровенно ту мысль, которая присутствовала завуалированно еще в его работах 1970-х годов и которая после 1991 г. вполне совпадала с официальной точкой зрения: мысль о существовании первичного тюркского субстрата населения современного Узбекистана. Эти тюрки, по мнению Шаниязова, обосновались на среднеазиатском пространстве еще во ІІ-І тысячелетиях до нашей эры, до появления на этой территории индоевропейцев. В монографии, опубликованной в 1990 году на узбекском языке, “Канф давлати ва кангилар”,^[28] Шаниязов опровергал тезис, согласно которому первые тюрки поселились на этом пространстве в VІ веке, в эпоху Тюркского каганата, который считается предшественником всех последующих тюркских народностей, селившихся здесь, а следовательно, прообразом первой национальной династии. По Шаниязову, узбекский народ родился из смешения двух различных “корней” – тех тюркских племен, существование которых засвидетельствовано исторически, и других племен, живших в гораздо более раннюю эпоху. Для доказательства этого тезиса племена, которые, согласно античным источникам, жили на территории Средней Азии – такие, например, как скифы – задним числом причисляются к тюркам (этот первый национальный “корень” не мог быть связан с иранскими языками, он обязан был быть только тюркским). Шаниязов считал, что первые тюрки появились в Трансоксиане во ІІ-І тысячелетиях до нашей эры; доказательства этого утверждения он, как ему казалось, находил в древних китайских текстах. Особенно он подчеркивал роль так называемой династии Канг, которая, по его предположениям, перебралась из Южной Сибири и Джунгарии на территорию современного Узбекистана в ІV веке до н.э. и основала там государство во ІІ-І веке до н.э.
В статье 1998 года “Некоторые теоретические вопросы, связанные с этногенезом узбекского народа” Шаниязов останавливается более подробно на проблеме династии-основоположницы, от которой пошли узбеки, и начинает эту статью с утверждения, что “каждый народ имеет право знать этногенез и этническую историю своего народа”^[29] и что совершенно естественным представляется новый всплеск интереса к этой тематике после 1991 года. Иначе говоря, в качестве побудительных мотивов выдвигаются не строго научные амбиции, а поиски собственной национальной идентичности. Сохраняя многочисленные ссылки на советских авторов, Шаниязов тем не менее на риторическом уровне тщательно подчеркивает отказ от советского наследия и настаивает на том, что вопросами этногенеза узбеков имеют право заниматься только сами узбеки. Поэтому он критикует ученых “из центра”,^[30] которые, по его мнению, сохранили русский имперский подход и не сумели выработать научную стратегию для изучения этносов, пригодную ко всем народам Советского Союза. Тем не менее сам Шаниязов ни в чем не обновляет советский научный дискурс: он использует самое классическое определение этноса (единство языка, территории, культуры и исторической судьбы) и утверждает, что все народы проходили один и тот же путь развития: все эволюционировали от племени к народности, а от народности – к нации (по-узбекски эти три стадии называются “кабила”, “элат” и “миллат”). Располагая эти стадии на шкале времени, Шаниязов приурочивает их к точно тем же историческим эпохам, к каким их относили в советский период, и рассуждает о рабовладельческой, феодальной, капиталистической и социалистической формациях.^[31]
Так, племена, существовавшие в доисторические эпохи, сливались воедино в силу естественных процессов, происходящих во время создания классового общества, причем у каждого народа слияние это происходило в разное время. В античности, по Шаниязову, на территории нынешнего Узбекистана проживали бактрийцы, хорезмийцы, согдийцы и ферганцы; в Средние века место этих первобытных “племен” заняли “народности”: тюрки, огузы, уйгуры, таджики и узбеки, и только три последние народности превратились в “нации” и в этом качестве сохранились до наших дней. Реальная цель Шаниязова состоит в том, чтобы представить этногенез узбеков еще более древним, чем считалось раньше. Он предлагает принять за отправную точку ІX век и на протяжении всей статьи доказывает основополагающую роль, которую сыграло в этом процессе государство карлуков. Так, после разрушения западного тюркского каганата племя карлуков, по Шаниязову, сумело создать гигантское государство, описанное арабскими путешественниками ІX века как держава, которую пешком не пересечь меньше, чем за месяц, в которой имеется более двух десятков городов и которая простирает свою власть до Тохаристана и Зарафшанской долины.^[32] Вождей этого Карлукского государства Шаниязов считает непосредственными предшественниками Карахнидов, которые в течение нескольких последних десятилетий считались в Узбекистане династией-основоположницей; именно карлуки, как считает Шаниязов, создали в ІX-X веках литературный узбекский язык.
Кажется, ничто не способно поколебать убежденность Шаниязова в том, что этнос формируется двумя основными факторами – языком и территорией. Из этого он, естественно, делает вывод, что кочевые племена, часто меняющие место жительства, не могли пойти дальше племенной стадии; это утверждение служит двойной цели: принижает соседних казахов, каракалпаков или туркменов и лишний раз подчеркивает преимущество узбеков и таджиков, ведших оседлый образ жизни. Тот факт, что карлуки, караханиды и узбеки последовательно занимали одну и ту же территорию, призван доказать, что этногенез узбеков носит гораздо более древний характер, чем этногенез таких народностей, как огузы, которые постоянно меняли место проживания и от которых произошли сельджукиды, османы и туркмены. Страстное желание вписать в историю такое явление, как оседлость тюрков, приводит к практическому замалчиванию присутствия на той же территории народностей, говоривших на иранских языках. Этих последних Шаниязов упоминает только мельком, походя и в праве называться “коренными” им решительно отказывает.^[33] Таким образом, получается, что одна из особенностей узбекского этногенеза – это его постоянство и отсутствие эволюции, явление в мировой истории крайне редкое, которое ускользало от внимания ученых по причине позднего (в XVІ веке) появления этнонима “узбеки”.^[34] Шаниязов, со своей стороны, пытается доказать государственную и национальную преемственность между карлуками и узбеками и объяснить, почему этноним “карлуки” не смог закрепиться за населением, проживавшим на территории современного Узбекистана, и уступил место этнониму “узбеки”. Иными словами, по логике Шаниязова получается, что узбекская нация долгое время существовала, сама того не сознавая. То есть перед нами пример эссенциалистской убежденности в том, что этническая или даже национальная реальность может существовать до рождения этнического и национального самосознания.
Такое прочтение истории продолжено и детализировано в вышедшей посмертно книге Шаниязова “Процессы формирования узбекской нации” [Узбек халкининг шакланниш цараэни].^[35] В местных научных кругах эта книга считается классическим трудом постсоветской узбекской науки: фигура Шаниязова пользуется неоспоримым авторитетом, а тот факт, что он закончил работу над последней книгой накануне смерти, заставляет относиться к ней с особым благоговением. Мало того, что она была издана на узбекском очень большим тиражом, Институт истории принял решение о переводе ее на русский. В предисловии, посвящая свою работу Исламу Каримову, Шаниязов подчеркивает, что для построения нового узбекского государства чрезвычайно важно обращение к его национальным корням: не зная о прошлом узбекской культуры, невозможно оценить по достоинству ее величие и древность.^[36] Повторяя и уточняя все основные тезисы, выдвинутые Шаниязовым в предыдущих работах, его последняя книга, выстроенная по хронологии, от самых древних времен до XІX века, претендует на роль последнего слова в реконструкции истории нации.
Начинает Шаниязов со своего прежнего утверждения о присутствии в Средней Азии тюркских племен задолго до появления там первых индоевропейцев и настаивает на необходимости считать государство Канг “первой коренной тюркской группой в данном регионе”.^[37] Шаниязов указывает на раннее развитие культуры у древних тюрков, разумеется, подчеркивает их оседлый образ жизни, очерчивает границы их владений – от Урала до Сыр-Дарьи, с политическим центром в районе нынешнего Чимкента. Этнос кангов, формирующийся в эту эпоху, родился, по Шаниязову, из растворения в тюркских племенах (которые неизменно изображаются “поглощающими” и никогда – “поглощаемыми”) других народов, населявших эту территорию, таких как бактрийцы и согдийцы. Следующий этап рассуждений Шаниязова – ретроспективная национализация народов начала нашей эры, таких как шиониты и эфталиты.^[38] Это позволяет ему использовать в собственных целях очень древнюю теорию, родившуюся в Западной Европе еще в эпоху Возрождения, – теорию, согласно которой тюркские предки узбеков общались с такими великими историческими персонажами, как Александр Македонский, и, следовательно, являлись носителями прославленной греко-бактрийской культуры в регионе. Наконец, Шаниязов вновь подчеркивает национальную преемственность между карлуками и караханидами; он даже высказывает предположение, что именно из названия карлукских вождей (“большие ханы”) родилось слово “караханиды”.^[39] Отсюда следует, что родство узбеков и карлуков носило и этнический, и государственный характер и что они проживали на одной и той же территории с первых веков до нашей эры вплоть до прихода в Среднюю Азию русских.

ЗАКЛЮЧЕНИЕ

После распада Советского Союза и рождения новых независимых государств советские представления о том, что следует считать нацией, не только остались в силе, но даже приобрели еще большую популярность. Тот факт, что выработаны они были в сталинскую эпоху, не смущает исследователей нового поколения. Они не чувствуют потребности подойти к этим проблемам по-новому и по-прежнему относятся с величайшим почтением к авторам основополагающих трудов об этногенезе узбеков, как русским, так и узбекам. Всеобщее согласие по вопросу о том, что такое узбекская нация, прекрасно сочетается с неким вневременным подходом к проблеме и с нежеланием анализировать советский вклад в решение этого вопроса. Присутствие с самых древних времен на территории нынешнего Узбекистана оседлых тюркских племен считается научно доказанным фактом. Тезис этот выгоден тем, что позволяет утвердить превосходство узбеков над таджиками и отказать этим последним в статусе “коренного” народа. Этой же цели служат и отрицание великих переселений древних народов, и совпадение научных рассуждений о древнем этногенезе узбеков с желанием политических властей объявить династией-основоположницей Тимуридов, а Шейбанидам в этой роли отказать – ведь история Шейбанидов слишком явно связана с монгольским нашествием XІІІ века и слишком тесно переплетается с историей соседнего казахского народа.
Эта сосредоточенность на этнических чертах народа не может быть исчерпывающе объяснена с помощью банальных рассуждений о “национальном возрождении” среднеазиатских государств после семидесятилетнего советского периода, в течение которого национальные чувства “находились под запретом”. Напротив, интерес к национальным проблемам унаследован общественными науками независимых государств от советской науки, для которой он был характерен с самых первых лет существования Советского Союза. На 1930-1940-е годы пришлась вынужденная пауза, однако в течение всего остального времени власть видела в культе национального один из редких способов установления общественного согласия. Сегодняшние страстные поиски среднеазиатскими народами своих “коренных” предков – не что иное, как одна из форм преемственности: накрепко соединяя идею национальной общности с наличием у этой общности определенной территории, связывая культурные и языковые права народа с наличием у него административной и географической целостности, советская политика и советская наука выступали предвестницами современных теорий. Административное членение территории Средней Азии в 1924-1936 годах было продиктовано желанием “разделять и властвовать”; сегодня оно приносит свои плоды: никто не оспаривает проведенных тогда границ, более того, элиты каждой национальной республики стремятся закрепить за своим народом полученную в советские годы территорию и решительно отвергают саму мысль о влиянии каких бы то ни было экзогенных факторов на формирование своей нации.
В советскую эпоху национальная политика, ставившая в привилегированное положение титульные нации республик, служила опорой режима и пропагандистской вывеской, демонстрировавшей уважение к правам национальностей в СССР и демократическое представительство народов в управлении всей страной. Аналогичную роль играет культ национального и после распада Советского Союза. Сегодня предметом официального культа остается исключительно народ-эпоним, а национальные меньшинства на практике лишены права на выработку своего собственного этногенетического дискурса. Тем не менее права больших национальных общностей тщательно охраняются (в ущерб индивидуальным политическим правам), и это позволяет сразу отводить возможную критику существующего политического режима. Если местные ученые видят в восхвалении древности и “коренного” характера узбекской нации способ научно обосновать существование собственного независимого государства, то властям подобное восхваление дает возможность уклониться от критики своей государственной, экономической, социальной политики, своего неумения решить проблемы модернизации, к которой обязывает страну ее общение с Западом.
Таким образом, можно констатировать, что формы описания этногенеза узбеков очень мало изменились с 1941 года, когда были сделаны первые шаги по его изучению. Первая статья Якубовского, в которой сталинское определение нации было применено к узбекам, до сих пор считается вполне авторитетной. И это неслучайно: процесс становления национальных государств в регионе начался именно в советскую эпоху, когда были созданы федеративные и автономные республики. Национальная политика центра в этих республиках, в частности создание и активное продвижение с 1960-х годов местных кадров, в конце концов дала этим национальным общностям социальную и культурную базу. На этом фоне независимость, провозглашенная в 1991 году, была воспринята как простое подтверждение благотворности тех процессов обретения национальной идентичности, которые происходили в советскую эпоху, а вовсе не как их неудача. Общепризнанно, что советский режим потерпел крах в идеологическом плане; в отношении экономики его неудача представляется уже менее очевидной (если учесть, в каком тяжелом экономическом положении находится Узбекистан сегодня); что же касается национальной политики (построения одних национальных идентичностей и игнорирование других), то к ней никаких претензий не предъявляется.
Таким образом, нельзя сказать, что в постсоветском пространстве после 1991 года произошел переход от экономического детерминизма к детерминизму культурному и этническому в формировании научного и политического дискурса. В советской научной традиции этнос мыслился как своего рода строительный материал человечества, возникающий прежде, чем национальное самосознание, и осмысляемый исключительно в телеологической перспективе. История Советского Союза и его крушения превосходно вписывается в эту схему и подтверждает справедливость подобной трактовки. Иными словами, способы понимания понятия “нация” по сей день неразрывно связаны с историей развития советских общественных наук и со сталинской национальной политикой: в интеллектуальной сфере и в сфере национального самосознания разрыв с прошлым совершается гораздо медленнее, чем в политике. Проявления нового подхода к национальному вопросу (подобного тому, который продемонстрировали составители “Этнического атласа Узбекистана”) пока еще немногочисленны; выход за пределы интеллектуальных представлений, унаследованных от советской эпохи, – дело будущего.