Всякий раз, когда мы беремся рассуждать об использовании языка тем или иным политическим деятелем, перед нами неизбежно встает вопрос о соотношении субъектной и структурной составляющей любого речевого акта. Отец структурной лингвистики Фердинанд де Соссюр еще мог позволить себе утверждать, что речь, в отличие от языка, целиком и полностью зависит от воли говорящего, но после Витгенштейна, Ельмслева, Леви-Строса и Барта эти слова звучат по меньшей мере наивно. Утверждения, что язык не является отражением объективной реальности, инструментом, внешним по отношению к сознанию субъекта, давно стали общим местом. Лингвистическое и социальное составляют неразрывное единство, социальные явления обретают смысл лишь в универсальной системе различий, которая и есть язык, а значит, субъект не может быть источником смысла, превращается в одну из равноправных точек смыслового пространства.
Эти тезисы тривиальны на уровне теории, они работают и в эмпирике, часто принося выдающиеся результаты, – но обычно лишь до тех пор, пока наблюдателю удается сохранять дистанцию от предмета исследования. Обращение к актуальным сюжетам неизбежно подталкивает нас к тому, чтобы выдвинуть на первый план субъекта политического действия. Соблазн субъектно-ориентированного анализа особенно силен, когда мы изучаем политическую реальность путинской России. В самом деле, не очевидно ли, что действия команды Путина представляют собой идеальный пример активной преобразовательной политики, не скованной никакими структурными ограничениями? Воспользовавшись напряженной политической ситуацией 1999 года, когда война в Югославии, рейд Басаева в Дагестан, взрывы жилых домов, а затем резкая реакция Запада на “контртеррористическую операцию” в Чечне искривили и надорвали смысловое поле российской политики, Путин смог предложить и реализовать свою стратегию реставрации, основанную на государственнической идеологии. “Этапы большого пути” хорошо известны: разгром НТВ и установление контроля над информационным пространством, создание “партии власти”, дело ЮКОСа, отмена губернаторских выборов и другие шаги Кремля прямым ходом вели к построению властной вертикали, пронизывающей все сферы жизни общества. Роль языка и символической политики в этом процессе общепризнаны: искусство политтехнологов, готовых втюхать отечественному избирателю любой, даже самый залежалый товар, стало предметом почти мистического поклонения едва ли не всех говорящих и пишущих о российской политике.
Вопросы, тем не менее, остаются. Откуда, с какой планеты прибыли в помощь Путину эти всемогущие политтехнологи? Была ли команда Ельцина менее умелой или просто менее удачливой? Казалось бы, опыт президентской кампании 1996 года показывает, что уже тогда россиян с успехом могли мобилизовать на “голосование сердцем”: несмотря на все предположения о манипуляциях с бюллетенями и протоколами, никак нельзя отрицать того факта, что популярность Ельцина возросла за период кампании многократно, от статистически незначительных величин до десятков процентов. Почему же не удавалось тогдашним манипуляторам решать более масштабные задачи: почему, например, не сумели они внушить гражданам любовь к демократии и уважение к индивидуальной свободе? Или – вариант близкий, но не тождественный – почтение к Западу, стремление перетерпеть экономические трудности ради того, чтобы жить “как у них”? Почему либералы конца 1980-х имеют все шансы войти в историю в качестве предателей или, в лучшем случае, идеалистов-лузеров? Случайно ли, что идеология Путина – это именно идеология мягкой реставрации, мог ли на его месте оказаться откровенный сталинист или заведомый либерал-западник?
Любые ответы на эти вопросы так или иначе подразумевают обращение к структурным факторам, причем всякий осмысленный ответ заставит усомниться во всесилии политтехнологов и мощи президентской харизмы. Элемент искусной манипуляции был наиболее выражен именно в акте выбора преемника. На месте Путина мог оказаться другой человек, но не любой, а лишь тот, кто вписался бы в ту же нишу на политическом рынке, сумел бы встроиться в те же смысловые цепочки. Искусство состояло в том, чтобы эти цепочки правильно прочесть и подобрать к ним подходящего человека. Радикально изменить эти цепочки оказалось невозможным – против этого свидетельствовал весь исторический опыт ельцинского десятилетия. Их можно было лишь корректировать, медленно создавая новые смыслы, но производство нового оказалось возможным лишь при условии, что оно прочно опирается на устоявшиеся смысловые структуры, на общеизвестное, самоочевидное, банальное. Например, на героические нарративы Великой Отечественной. Или на вульгарно-материалистический цинизм, привитый нам советской системой. Или на страх перед НАТО. Обращаясь к аудитории, политик в первую очередь хочет, чтобы его поняли, а значит, должен до тошноты воспроизводить уже устоявшиеся смыслы. Язык власти, по Барту, “по самой своей сути является языком повторения; все официальные языковые институты… постоянно воспроизводят одну и ту же структуру, один и тот же смысл, а бывает, что одни и те же слова”.^[1] Характерно, что западнические внешнеполитические новации раннего Путина – игра с идеей вступления в НАТО, союзнические отношения с Америкой и т. п. – в конце концов утонули в трясине великодержавной реставрации.
Это не значит, впрочем, что история линейна и безальтернативна, а шансы на успех имеет лишь “внутрисистемная” оппозиция. Никакая гегемония не может себя конституировать окончательно, в любой реляционной структуре сохраняются двусмысленности и противоречия. Это тоже трюизм – в теории, но на уровне практической политики конструирование жизнеспособной оппозиции не может быть тривиальной задачей. Успешное политическое действие – всегда тонкий баланс между воспроизводством старого и порождением нового, путь между Сциллой конформизма и Харибдой радикального отчуждения от реальности, замыкания в своей собственной системе сигнификации, имеющей смысл лишь для узкого круга единомышленников.
Итак, может ли политический лидер считаться хозяином языка, которым он говорит, или язык господствует над политическим деятелем, превращая его в винтик гигантского социального механизма? Автор этих строк с большим скепсисом относится к вариантам описания политической реальности, где языку отводится роль инструмента, с помощью которого искусный политик управляет массами. Искусство политика в этом смысле есть искусство попадать в резонанс, причем резонанс этот детерминирован структурно, и даже если почти в каждой ситуации существует более одной успешной языковой стратегии, выбор остается ограниченным.
И все же актуальная политика неизбежно заставляет нас отступать от структурно-ориентированного подхода и анализировать ситуацию исходя из перспективы субъекта. Причина заключается в том, что при анализе политического процесса, которому мы сопричастны, нельзя обойтись без категории ответственности. Более того, этическое суждение является неотъемлемым элементом анализа политического, поскольку такой анализ предполагает оценку конкретного политического действия, соотнесение практики с некоторым общественным идеалом. Ответственность за свои поступки (за их соответствие или несоответствие нашему представлению о должном) может нести только суверенный субъект, а не бездушная структура: объяснения типа “среда заела” или “политика – грязное дело” переносят ответственность с индивида на общество в целом и тем самым делают этическое суждение о конкретной политике невозможным. Сам по себе структурный детерминизм не устраняет этического измерения суждения о Политическом – он лишь переводит разговор с уровня индивидуальной ответственности в плоскость рассуждений о человеческой природе, постулируя безнравственность в качестве общечеловеческого свойства. Нетрудно заметить, однако, что тем самым говорящий лишает себя возможности выносить этические суждения: если безнравственность является общим природным свойством людей, то ни один из нас не имеет права осуждать другого. Это противоречие обычно решается через обращение к базовым диспозициям националистического дискурса, противопоставляющего народ – источник нравственности – и элиту, политиков, правителей, по отношению к которым действует презумпция аморальности. Естественно, говорящий вне зависимости от своего общественного положения идентифицирует себя с народом, выступает в качестве поборника “национального интереса” в противовес бюрократам, циничным политикам и прочей нечисти. Здесь вступает в действие хорошо известная диалектика политической репрезентации: субъект высказывания претендует на роль выразителя общих интересов, тогда как оппоненты представляются носителями интересов частных и, следовательно, этически несостоятельных.
Диалектика частного и универсального неизбежно присутствует во всяком политическом суждении, но, безусловно, можно и нужно избавляться от обычно характерных для политического дискурса элементов эссенциализма. Однако чем более последовательно отказываемся мы от метафизики “национального интереса”, тем более острой становится потребность в автономном, суверенном субъекте политического действия, существование которого обусловлено способностью отличать хорошее от дурного и стремиться к реализации некоторой социальной утопии. С точки зрения такого нравственно ориентированного субъекта не бывает “ценностно нейтральных” политических суждений: даже простое воспроизводство “здравого смысла” является политическим актом, поскольку способствует консервации существующих структур господства. Изучая язык власти, мы выявляем повторяющиеся смыслы, регистрируем факт воспроизводства существующих структур или, наоборот, попытки внести в политический дискурс некие новации. Задача здесь может быть описательной, оценочной: исходя из своей собственной системы координат, заданной близкой нам социальной утопией, мы формируем свое отношение к той или иной наличной политической позиции, а значит, и к конкретным политическим лидерам постольку, поскольку они эту позицию представляют. Вместе с тем более интересной может быть задача преобразовательная, то есть поиск противоречий в языке власти с тем, чтобы в конечном итоге попытаться подорвать его господство. В случае с языком Путина и вообще с доминирующим политическим дискурсом современной России одно из таких потенциально разрушительных противоречий состоит в весьма избирательном характере постсоветской российской идентичности: в целом основанная на концепции государства-продолжателя, она тем не менее не способна справиться с самыми трагическими моментами советской истории. Расстрелы, лагеря, пакт с Гитлером, Катынь, колоссальные потери во Второй мировой войне – все эти и многие другие страницы советской истории либо замалчиваются, либо признаются несущественными. Критика исторических нарративов как инструмент трансформации политической действительности может оказаться весьма результативной, однако не следует забывать, что это классическое оружие сторонников тоталитарного выбора, идеалом которых является не сытая, но дряхлеющая сверхдержава брежневской эпохи, а целеустремленная, агрессивная политика сталинского режима.
С точки зрения преобразовательной задачи не столь уж важно, какие именно политические лидеры являются нашими антагонистами, насколько они открыты к возможным новациям. Споря с политическими оппонентами, мы ставим задачу трансформировать существующий дискурс, то есть интерсубъективную политическую реальность. С этой точки зрения весьма полезно здраво оценивать успехи и неудачи как наших союзников, так и противников, но не следует забывать, что нужное нам решение может быть не похожим ни на один из уже кем-то когда-то сделанных шагов.