В настоящем номере Ab Imperio вниманию читателей представляется стенограмма заседания Президиума Совета Национальностей ЦИК Союза ССР (25.04.31), посвященного языковой политике в Карельской АССР. Данный документ как нельзя более подходит к проблематике номера, которая в рамках годовой темы журнала – “Российская империя/СССР и парадоксы модернизации” – сфокусирована на изучении политического пространства империи и нации. Частный случай обсуждения политики советского государства в национальном вопросе раскрывает многоплановость и противоречивость процесса выработки национальной политики в многонациональном государстве, связь нациестроительства в СССР с процессами модернизации,^[1] проблематичность концептуализации национальных вопросов в рамках коммунистической идеологии (равно как и любой другой идеологии) и в тоже время – сопряженность этих вопросов с легитимацией политического режима, международной политикой, наконец, с риторикой политического языка.
Практикой Ab Imperio стала публикация архивного документа, контекст и содержание которого раскрываются другими материалами номера. Публикуемая стенограмма приглашает к размышлениям об имперской преемственности до и после 1917 г. Данный документ, как и другие материалы номера,^[2] подчеркивает линии разрыва при переходе от Российской империи к Советскому Союзу, демонстрируя системный подход советского руководства к разработке национальной политики: она сверяется с идеологическими задачами советского режима; карельский случай разбирается участниками заседания на основе других окраинных и внутренних национальных вопросов – молдавского, украинского, тюркского и даже ирландского; осуществляется трансферт категорий и практик нациестроительства. Этот подход, который мы охарактеризовали как “системный”, был неизвестен бюрократии Российской империи, рассматривавшей национальные проблемы как отдельные “национальные вопросы”, по крайней мере, до начала ХХ века. Вместе с тем публикуемый документ позволяет увидеть и линии преемственности – если не империи как таковой, то того имперского контекста, в котором происходило строительство социалистического государства. Как и российский имперский центр, большевистское руководство имело дело с многонациональным населением и развитыми национальными элитами национальных окраин, по отношению к которым применялась как политика репрессий, так и компромисса. Русский национальный проект на этих окраинах и в советский период сталкивался с конкуренцией местного модерного национализма.^[3] Отказавшись от доктрины мировой революции, советский имперский центр столкнулся с проблемой проведения государственных границ по территории оспариваемых окраин (contested borderlands), населению которых еще предстояло перейти, согласно меткой метафоре Эрнеста Геллнера, от импрессионистской мозаики диалектов и локальных идентичностей к модильяниевской блочно-национальной организации. Окраинный (borderland) фактор представляется особенно существенным и подчеркивает неразделимость внутренней и внешней политики в многонациональной империи (Российской и Советском Союзе). Карельский случай выступает звеном в цепи политики сталинского руководства по созданию периферийного буфера (идея А. Рибера), в котором, с одной стороны, местное нациестроительство использовалось для стратегического сдерживания иностранной державы и доминантного в регионе национализма (в данном случае – финского), а с другой – создавался плацдарм для оспаривания гомогенности соседнего и, как правило, враждебного национального государства (см. аргумент В. П. Затонского о создании карельского Пьемонта в Финляндии).
Содержание публикуемого документа дает богатую пищу для размышлений относительно характера модерного национализма и типов нациестроительства. Особого внимания заслуживает откровенный конструктивизм советских практиков национальной политики. Все аргументы, которые имели хоть долю эссенциализма, заключенного в классическом сталинском определении нации, отметались практиками-нациестроителями. Вопросы территориальности, языковых различий, общности происхождения отступают на второй план, когда речь идет об организации образования или средств массовой информации для карел. Кажется, что для участников дискуссии вопросы эссенциального порядка вторичны, тогда как абсолютно первичны проблемы создания стандартизированных языков и организации образования в духе прогрессивной и репрессивной модернизации. Публикуемый документ проливает свет на характер национальных движений периода поздней Российской империи. Поражает осведомленность деятелей национальных движений, вошедших в руководство СССР, о интернациональном характере и предполагаемых результатах процесса нациестроительства, культурные трансферты самих активистов-националистов, готовых использовать донорскую культуру для формулирования собственного национализма (имеются в виду, прежде всего, признания Затонского). Если Т. Мартин творчески домысливает схему М. Хроха применительно к опыту советского нациестроительства, вводя фазу “D”,^[4] то в данном случае можно выдвинуть гипотезу о существовании фазы, предшествовавшей фазе “А” Хроха, в рамках которой культурный национализм будущего национального движения создавался третьей стороной, как в случае с культурным трансфертом русифицированного украинского националиста Затонского или деятельностью Д. В. Бубриха по созданию литературного языка для карел. Не будет преувеличением сказать вслед за Т. Мартином, что существование подобной фазы было обусловлено имперскими характеристиками Российской империи и Советского Союза. Эти размышления заставляют усомниться в плодотворности изучения отдельно взятого национализма – подхода, столь характерного для романтических историографий постсоветского десятилетия.
Наконец, публикуемый документ возвращает нас к вопросу о характере советского политического режима в свете многонационального состава советского государства. В помещенной в данном номере журнала статье Р. Суни намечает модель синтеза двух доминантных школ западной русистики, а именно “тоталитарной” и “модернизаторской”. Отказываясь от наиболее одиозных постулатов “тоталитарной” школы, Суни поддерживает призыв этой школы к возвращению идеологии и политики в общий анализ советского периода. Призыв крайне актуальный, поскольку основные – безусловно, революционные –положения современной теории национализма были сформулированы представителями социальных наук, сосредоточенных на социальном характере национальных процессов и часто игнорирующих их политическую составляющую.^[5] Предлагаемый вниманию читателей документ показывает вовлеченность государства в процессы нациестроительства (которые не ведут к построению гомогенного национального государства, что подробно аргументировано в статье Т. Мартина). Он также позволяет реконструировать идеолого-риторический фон, на основе которого формулируются концепты нациестроительства (см., например, использование маркеров прогрессивности-буржуазности и народности-социалистичности в споре о выборе между финнизацией и карелизацией). Вместе с тем, следует обратить внимание и на вторую часть аргумента Р. Суни, в которой он призывает реабилитировать изучение идеологии и политики советского периода, попутно освободившись от их ортодоксальной трактовки. Ожесточенный спор, развернувшийся на заседании президиума Совета Национальностей ЦИК по карельскому вопросу, свидетельствует о наличии внутри советского руководства групп интересов, а также о том, что ситуативный подход к решению столь неортодоксальной для марксисткой теории проблемы, как национальный вопрос, зачастую определял действия центральных властей советского государства.
Публикуемый документ проблематизирует и само применение историками термина “империя” для описания советского государства. Совершенно очевидно, что ни центральные власти, ни местные элиты не воспринимали это государство как национальное (невзирая на унитарность в смысле централизации политической власти). Практика поощрения одного национального движения с целью ограничения потенциала другого (в данном случае, поощрения карельского движения и ограничение влияния финского) – классическая практика Российской империи (об этом размышляет А. Миллер в публикуемой в настоящем номере статье). С другой стороны, сложно представить себе советское государство как “империю”, репрессивный “центр” которой полностью подавлял завоеванные национальности (нарочито упрощенное изложение позиции Р. Пайпса). Как показали Ю. Слезкин и другие исследователи, Советский Союз не подавлял, а создавал и развивал национальные идентичности, сумев на время укротить один из самых неконтролируемых социальных процессов. Но это, в свою очередь, означает существование некоего поля, в котором частично, в рамках советской идеологии, могли осуществиться, говоря языком советского официоза, “чаяния” национальных элит. Видимо, в будущем исторические исследования переориентируются с описания политики центра на изучение этого “поля”, существование которого определялось идеологией, нуждами модернизации, стремлением к получению более высокого статуса в советской иерархии национальностей, и др. факторами.
Публикуемый документ хранится в Государственном Архиве РФ (Ф. 3316. Оп. 42. Д. 42. Лл. 1-40). Редакция Ab Imperio выражает благодарность Маркку Кангаспуро за идею публикации данного документа и предисловие, Н. Барону за помощь в комментировании и англоязычное предисловие к публикации, П. Кауппала за помощь в комментировании и Заместителю директора Государственного Архива Российской Федерации О. В. Маринину за содействие в публикации данного документа. Документ публикуется с незначительными купюрами, объясняющимися большим объемом текста, в соответствии с современными нормами орфографии и пунктуации. Комментарии подготовлены И. Герасимовым и А. Каплуновским.