“История повседневности”, или изучение “сферы человеческой обыденности в ее историко-культурных, политико-событийных, этнических и конфессиональных контекстах” (C. 3), так же, как и “история женщин” (восстановление исторического существования женщин, написание “her-story”), оформились как самостоятельные отрасли исторической науки на Западе в конце 1960-х – начале 1970-х гг. в контексте “историко-антропологического поворота” в гуманитарных науках. В конце 1970-х – начале 1980-х гг. в контексте перехода от “новой социальной” к “новой культурной” и “новой интеллектуальной истории” заговорили о “гендерной истории” (уже не об “истории женщин”, а об истории “гендерных отношений”). В России же институциональное распространение вышеупомянутых подходов стало возможным лишь с середины 1990-х гг. в силу идеологических причин и в результате устаревания марксистской объяснительной парадигмы. К настоящему времени можно говорить уже о достаточной этаблированности этих подходов и, прежде всего, “истории повседневности”.^[1] Что же касается “истории женщин” и “гендерной истории”, то здесь не всё так гладко: настоящий бум в современных гуманитарных науках в последнее время переживают, скорее, междисциплинарные “гендерные исследования”, связанные с социологией и политологией.^[2] Наука же историческая в России (в т.ч. “история повседневности”) к “гендеру” пока не проявляет особого внимания.^[3] Поэтому обращение к проблематике “женской повседневности” (да к тому же еще и “провинциальной”) не является для историков типичным. В этом контексте уже само название конференции (“Женская повседневность...”) выделяет ее из ряда подобных конференций, посвященных различным проблемам “истории повседневности” и проводимых в России достаточно регулярно и повсеместно.^[4]
Международная научная конференция, организованная Тамбовским центром гендерных исследований, была посвящена рассмотрению различных аспектов женской повседневности в XVIII – XX веках. Доклады были представлены на четырех секциях, освещающих в хронологическом порядке проблемы: 1) повседневной жизни российской провинции (гендерный аспект), XVIII – XX вв. (14 докладов); 2) повседневности россиянок в период войн XIX – XX вв. (8 докладов); 3) во время российских революций начала XX в. (4 доклада); 4) в советской и постсоветской России (8 докладов).
После ознакомления с материалами всех четырех секций и объединения текстов докладов в некий “конференционный полилог”, или “гипертекст”, оказалось возможным выявить основные ключевые проблемы истории “женской повседневности”, вокруг которых выстраивалась аргументация авторов.
Во-первых, это вопрос о степени активности позиции женщин в различных жизненных ситуациях в российской провинции в XVIII – XX столетиях. Большинство авторов опровергает традиционную точку зрения о “пассивности” женщины, говоря о роли женщины в “производственной повседневности” (используя терминологию С. Журавлева) начиная с середины XVII века (Ю. Мизис). В последней четверти XIX – начале XX в. в контексте ускорения процессов демократизации и модернизации российского общества, распространения идей женского образования и эмансипации активная позиция “женщины в труде” получает общественное признание (В. Лисюнин, Е. Хмель, Н. Стрекалова). Что же касается роли женщины в “бытовой повседневности” (термин С. Журавлева) во второй половине XIX – начале ХХ в., то, с одной стороны, перед нами предстают самоотверженные и верные жены (доклад Л. Подлевских), а с другой стороны, “женщина в брачных отношениях”, традиционно воспринимаемая в патриархатном ракурсе, могла в повседневной жизни действовать весьма активно (доклады Е. Мареевой и E. Wirtschafter). Своеобразным катализатором (хотя и насильственным) эмансипации женщин, “активизации” их жизненной позиции и появления новых потребностей стала именно “экстремальная”, или “кризисная”, повседневность, в частности Первая мировая война, а не революции начала XX века, как было принято считать в историографии (В. Миронов, П. Щербинин). Социалистический проект женской эмансипации так и не стал реальностью в советское время (“ни эмансипации, ни традиции”, как отмечает, в частности, С. Конце).
Во-вторых, заметен интерес к проблеме “социокультурной” идентичности женщины, или к истории повседневности женщин как “социокультурной” группы в России в XVIII – XX столетиях. C одной стороны, это относится к выводу о четко прописанной социальной стратификации женского провинциального общества того времени, а также к принципу “догоняемости” (или т.н. trickle-down theory), который рассматривается исследователями как основной механизм конструирования социальной идентичности женщины (М. Акользина, Н. Юрина, В. Орлова). С другой стороны, нормативность этого же принципа оспаривается на примере женщин-промышленных рабочих (А. Айрапетов).
Революции, безусловно, пошатнули и изменили традиционную социальную структуру, хотя, как уже упоминалось, “женский вопрос” не был решен и в советский период. Остались “старые” дореволюционные проблемы (в т.ч. проблемы проституток как неоднородного социального слоя с присущей ему вертикальной социальной мобильностью, а в более широком контексте – проблемы решения “полового вопроса”, как свидетельствуют доклады Н. Зоткина, С. Панина и А. Пушкарева). Возникали и новые проблемы, связанные, в частности, с отношением советской власти к тем или иным социальным группам.
В-третьих, можно выделить блок вопросов, относящихся к собственно “гендерной” идентичности женщины, или к повседневности женщин как “гендерной” группы. Так, у ряда исследователей, опубликовавших свои доклады, заметно стремление фокусировать проблематику именно на гендерных различиях в обыденной жизни мужчины и женщины. Делается это, как правило, на эмпирическом материале преимущественно “кризисной”, или “экстремальной”, повседневности войн и революций, т.е. в ракурсе “гендерно окрашенных особенностей психологического восприятия кризисных ситуаций” (П. Щербинин, В. Миронов, В. Канищев, И. Нарский и др.). Ключевым термином, используемым в подобного рода исследованиях, является “стратегия выживания”. Аргументация авторов начинается с тезиса о том, что в условиях войн и революций обычные социальные различия полов были меньшими, нежели их общий “настрой на выживание” (В. Канищев, Д. Рязанов). Далее, исходя из того, что в аморфном социальном пространстве единственным “объективно” различимым стал половозрастной статус, эти “физические стратегии выживания” дифференцируются (например, с учетом провинциальных уральских особенностей) на специфически “мужские” и специфически “женские” (проституция, совокупность методик по сбережению пищи, людоедство и трупоедство (И. Нарский, Челябинск)). Отметим, что эти авторы не только иллюстративно “бытописуют” (что, в принципе, традиционно для российской историографии “женской темы”), но и идут дальше в теоретико-методологической рефлексии, задаваясь вопросом о том, что дает нам эта методология “истории женской повседневности” для нового взгляда на уже “известное”? Пример русских революций имеет большую познавательную ценность, и это заметно в некоторых материалах, представленных в сборнике, где отмечается перенесение акцентов с “прогрессивной роли русской революции в процессах женской эмансипации и освобождения женского самосознания” (статья М. Петайкиной) на понимание того, что, несмотря на революционный пафос обновления мира, как повседневные поведенческие стереотипы “снизу” (стратегии выживания и формы социального протеста), так и образы большевистской пропаганды “сверху” (культ маскулинности во власти, наделявший народ “женскими” качествами) имели традиционную гендерную окраску (И. Нарский). Впрочем, подобных докладов, основанных на новаторских методологических подходах и принадлежащих по жанру не столько “истории женщин”, сколько “гендерной истории повседневности”, в сборнике, увы, не так много.
Следует сказать несколько слов о содержательной ценности сборника и его структуре. С одной стороны, озвученные на конференции темы актуальны и мало изучены в отечественной историографии (упомянем, например, изучение феномена проституции как предмета истории телесности и сексуальности). Однако некоторые “белые пятна” отечественной историографии (например, советская женская повседневность 1950-х – 1980-х гг.) остались таковыми и в сборнике. С другой стороны, в качестве достоинств материалов сборника следует отметить использование авторами новых нетрадиционных источников из региональных архивов, впервые вводимых в научный оборот (например, оброчных книг, протоколов городового магистрата, дамских журналов и руководств, неопубликованных статистик, метрических книг, обследований бюджетов, этнографических данных, писем, прошений, материалов устной истории и т.д.). Это сделало практически все без исключения доклады чрезвычайно насыщенными и разнообразными. Мы узнаем много нового об отдельных судьбах обычных рядовых провинциалок, что само по себе очень ценно с точки зрения “истории повседневности”. Вполне оправданным (в силу очевидной тематической разнородности докладов) представляется и хронологический принцип классификации материалов в сборнике. Однако наибольшие нарекания вызывает методология. Уже упоминалась качественная неравноценность докладов по уровню и глубине теоретико-методологической рефлексии. Отсутствует среди материалов так называемый “методологический полилог”. Вероятно, это может быть объяснено отсутствием в сборнике вступительной статьи, разъясняющей цели конференции и освещающей основные теоретико-методологические подходы авторов. Увы, ни составители, ни сами авторы не посчитали нужным пояснить, что же подразумевается под “женской повседневностью”. Как, с помощью каких методов, теоретических парадигм можно изучать ее историю, относящуюся к эпохе именно имперской России? Освещение таких вопросов не было бы лишним как в формальном (концептуальном), так и в историческом (контекстуальном) смысле. И если, скажем, методологии “истории повседневности” в сборнике посвящен один доклад (статья Н. Пушкаревой, С. 3-11), то проблема “провинциальной повседневности” вообще не артикулируется.
В целом же данный сборник симптоматичен для своего времени, это касается не только мгновенного “подхватывания” новых тенденций и во многом формального им следования, но и того, как это эти процессы отражаются на разработке оригинальных отечественных подходов. Несмотря на указанные недостатки, он не будет лишним на книжной полке любого историка – специалиста по истории России. Помимо его достоинств, упомянутых выше, сборник, “визуализируя” профиль провинциальной (и прежде всего – тамбовской) современной “гендерной” историографии, чрезвычайно важен также и для популяризации провинциального исторического знания в сегодняшней России.