После ознакомления с содержанием одной из последних работ Эмилио Джентиле внимательный читатель, обладающий способностью к навигации в океане новейшей литературы, посвященной фашизму, может, по всей видимости, сделать тот же вывод, что и автор данной рецензии: книга “Битва за современность” не является веховой ни для итальянской, ни для международной историографии фашизма. Перед нами, скорее, своеобразный компендиум, сборник трудов “классика”, профессора Римского университета, преимущественно уже известных публике, читающей редактируемый самим Джентиле Journal of Contemporary History. Вероятно, размещение под одной обложкой статей разных лет призвано сформировать у читателя представление о целостности авторской концепции и подходов к традиционным проблемам, находящимся в фокусе внимания “fascism studies”.
Примечательна, правда, несколько запоздалая реакция западной издательской индустрии на признание вклада Джентиле в изучение фашизма: его труды переводятся с итальянского только во второй половине 1990-х гг.^[1] Впрочем, объяснение этому можно найти между строк в предисловии к книге, написанном авторитетным историком фашизма Стейнли Пейном (Stanley Payne). “Ревизионизм”, проповедуемый Джентиле, более концептуален, чем взгляды его учителя – мэтра итальянского ревизионистского течения Ренцо де Феличе (Renzo de Felice), создателя “скандальной” многотомной биографии Муссолини и убежденного оппонента историков-марксистов и теоретиков тоталитаризма в 1970-80-х годах.^[2] Интересно, что Пейн вынужден полемизировать не столько с итальянскими коллегами по цеху, сколько со своими западными коллегами, усматривающими в джентилевском ревизионизме скрытую реабилитацию фашизма.^[3] Он практически ничего не упоминает о рецепции работ Джентиле в самой Италии, где доминирующее в историографии марксистское влияние постепенно утрачивает значение, а элементы культуры антифашизма, типичной для послевоенного политического мышления итальянских элит, размываются в новой риторике приобретающих огромную популярность правых сил. На этом фоне высвечивается парадокс “замкнутой” итальянской разновидности ревизионизма^[4] и связанной с ним деликатной проблемы “политики идентичности”: не признавая существование полноценной итальянской тоталитарной модели в 1920-1940 гг. и дистанцируя ее от нацистской немецкой, историцист Джентиле указывает на уязвимость хрупкой модели либеральной демократии, связанную с комплексом несостоявшегося “национального государства” (the nation-state), предстающим в случае итальянского фашизма в облике интегральной имперской идеологии, или “светской религии”. Насколько европейские интеграционные процессы апроприировали этот комплекс национальной памяти или обострили его после длительного периода “забывания” – вопрос, напрямую относящийся, по мнению Джентиле, к актуализации проблематики книги.^[5]
Отметим, что “Битва за современность” существенно уступает своему итальянскому аналогу, изданному годом ранее.^[6] Англоязычное издание, по всей видимости, было призвано подвести итог “культурологического поворота” в изучении фашизма, наметившемся в работах Джентиле в начале 1990-х гг.,^[7] когда внимание многих исследователей было переключено с обсуждения сущности режима и политических идеалов фашизма на специфику мифов, символического языка и манеры их коллективной репрезентации.^[8] Подбор статей в сборнике действительно создает целостное представление о концепции Джентиле, однако кажется несколько устарелым, несмотря на то, что некоторые из статей, написанных в конце 1980-х гг., были переработаны автором. Монография же охватывает ключевые проблемы на ином рефлективном уровне, подстраивая их под дискуссию о ревизии концепции тоталитаризма, хотя в структурном и содержательном отношении книги очень схожи.
Что подразумевает под фашизмом Джентиле, читателю предлагается уяснить в кратком введении к сборнику: “…фашизм рассматривается как проявление политического модернизма и новая трансформация итальянского национализма” (Р. 2). Собственно на четкости дефиниции Джентиле не фокусируется, поскольку его интересует не возможность “обобщенной” типологии фашизма, т.е. “generic fascism”, а историческая специфика явления, которое как бы разлагается на субдефиниции, разобраться в коих читателю нелегко.^[9] Поясняя, что “политический модернизм” включает в себя идеологии и политические движения, порожденные модернизацией и одновременно призванные совладать с вызовами эпохи модерности (“vortex of modernity”), Джентиле ассоциирует этот мета-конструкт с идеологемами и культурными мифами, рождающимися в процессе конфронтации национализма и модерности,^[10] конкретнее – в процессе превращения “либерального национализма” эпохи Рисорджименто в “радикальный” (1914-1920-е гг.), а затем и “тоталитарный” (1930-е гг.). “Несмотря на то, что фашизм был связан с разными проявлениями национализма, и, прежде всего, – напрямую с модерновым национализмом, – пишет Джентиле, – он представлял собой все-таки новое идеологическое течение, истоки которого лежали в соединении мифа национальной революции и опыта, вынесенного из войны. Отличительной особенностью его был тоталитаризм, собственная идентификация с нацией, милитаризация нации-государства, сакрализация политики, привлечение интеллектуалов, и то, что я бы мог назвать программой ‘антропологической революции’, нацеленной на возрождение ‘итальянского характера’ и создание новой итальянской расы” (Р. 7). В следующих главах этот тезис успешно развивается: в девяти эссе Джентиле обращается к интеллектуальной истории, антропологии, истории внешней политики режима Муссолини, фокусируясь на ключевых моментах (модерновая сущность фашизма, харизма лидера, националистические мифологии и культы, этатизм), определяющих дебаты об интерпретации фашизма, о которых, впрочем, в книге нет ни слова. Упомянем только о ключевых аргументах в некоторых эссе.
В одной из первых глав, “Конфликтующие типы модернизма: La Voce против футуристов”, Джентиле прорисовывает черты интеллектуального климата в Италии накануне Первой мировой войны. Едва ли его интересуют поиск “начал” фашистской идеологии в каком-то определенном интеллектуальном течении или ее эволюция вплоть до завоевания идеологической гегемонии (кстати, и по сей день типичная логика работ западных историков). Внимание Джентиле привлекает отражение восприятия модерна в националистической риторике нескольких доминирующих культурных групп авангардистов: футуристов и модерновых публицистов, использовавших журнал La Voce как политическую трибуну. Иными словами, Джентиле улавливает другое измерение политического, проникая в культурную лабораторию политического активизма, пишет о непредрешенности итога конкуренции проектов обновления Италии, или, по сути, проектов культурной революции (палингенезиса), облекавшейся внешне в религиозные гуманистические формы, но националистической и светской по содержанию (“civic humanism and the faith of a secular religion” P. 22). В центральном эссе, “Покорение модерна: от модернового национализма до фашизма”, Джентиле демонстрирует, каким образом на основе футуристкой идеологической “матрицы” конструируется синтетическая философия фашизма, каким образом националистические сантименты и эстетические концепты футуристов, например, “тотальная революция”, “новый итальянец”, “религия нации”, оказались интегрированы в новой синтетической формуле фашизма, утверждавшей примат коллективного в форме тоталитарного государства, трансформирующего все сферы жизнедеятельности общества и индивидуума. Эстетизация политики имеет, как считает Джентиле, более глубокое измерение в сакрализации политического, т.е. в процессе институализации фашистской cекулярной религии (“civic religion”): возникновении культа, клира (его функции выполняли squadristi), ритуалов, календарного цикла и литургии фашизма, сосредоточенных не только на обожествляемом лидере, но и на новом сообществе, организованном в государство-нацию. “Посредством мифов, ритуалов и символов фашизм контролировал иррациональное в человеке и массах, направляя их энергию в тоталитарное государственные структуры для сплочения нации и увеличения ее мощи” (P. 82). Следуя логике Джентиле, читатель замечает, что культ государства как сакрального института общества и культ его лидера (дуче) были самозамкнуты и телеологичны, выражая главную цель фашизма, которую он так и не достиг – тотальный религиозный цивизм, поглощающий человека материально и духовно. Задача исследователя сводится тогда к нюансированию функциональных механизмов диалектики мифа нации-государства и его политической материализации, что, собственно, и делает Джентиле в главах, посвященных фашистскому видению массовой политики, рассматривая итальянский фашистский этатизм одновременно как способ примирения “классового” и “национального” и защитный рефлекс нации от конфликтов, порожденных модернизацией. “Централизация мифа государства четко отличала фашистский тоталитаризм от нацистского и коммунистического”, связанных с инструментализацией государства в политике расового превосходства или бесклассового общества, – пишет он (Р. 86).
Последнее эссе в книге посвящено рецепции американизма, американского отклика на вызовы модернизма в итальянской политической культуре второй половины 1930-х годов. В восприятии американского типа модернизации итальянцы, как утверждает Джентиле, переосмысливали образ собственного национального модерна, отношение к которому было амбивалентным, как и отношение к ценностям “новой” американской технократической цивилизации. Однако в целом, отмечает он, “тест” оказался положительным: “Мифическое использование традиции в фашизме, свойственное модерновой политике, обращенной к массам, не основывалось на пессимизме и вздохах о потерянном прошлом… Фашизм видел себя частью современности, выражением динамизма и ускоренного, воинственного ритма жизни. В собственном восприятии он являлся авангардным политическим движением, смотревшим в будущее” (Рр. 175-176). Примечательно, что Джентиле использовал именно классический американский “нормообразующий” тип как индикатор “вменяемости” фашистского варианта модернизма, сочетающего имперский миф Romanita и футуристский миф о новой цивилизации, оставив за скобками возможность сравнения с родственным ему немецким вариантом (парадоксально, что итальянские ревизионисты отстаивают тезис об иррациональной “невменяемости” нацизма в технологически более продвинутой, чем аграрная Италия, Германии). Закрепляя таким образом право итальянского “нормообразования” в дискуссиях о сущности фашизма как типичного явления (“generic fascism”), Джентиле вынужден говорить о “недоразвитом”, “незавершенном” итальянском тоталитаризме. Это отмежевание свидетельствует о некоей исчерпанности культурологического тезиса в историографии, разъедаемого, в конечном счете, изоляционизмом национального модернизационного нарратива, изобретающего политически корректную теорию “множественности тоталитаризмов”.^[11] Вероятно, поэтому “fascism studies” как исследовательское направление вновь возвращается к ревизии фашизма как политической альтернативы либеральной модели, особенно на волне реабилитации идей критика либерального легализма Карла Шмитта и полемики о новых рубежах в исследованиях (фашизм нельзя “ужимать” статичными рамками минимизированной программной идеологии, особенностями стиля, мифологии, методов индоктринации и мобилизации и т.п.).^[12]
В свете уже имеющегося представления о культурном пространстве, в котором оперирует фашизм и которое он “форматирует”, оправданным кажется переход к изучению его политического словаря и динамики как политической системы. Роль культуролога и антрополога нельзя считать сыгранной, тем более что остается большое поле для работы компаративистов и огромный материал для синтеза. Труды Джентиле – необходимый вводный классический минимум, без которого немыслимы дискуссии в любой научной аудитории. Отечественная аудитория, увы, пока лишена возможности вступить в такие дебаты, не имея ни одного перевода его монографических работ.^[13]