5. Заключение.

Анализ, представленный в данной статье (схематично обобщенный в иллюстрирующих таблицах), показывает, что когда после 1989–91 г. основные культурно-политические линии раскола в Польше и России были переопределены, некоторые участвовавшие в этом переопределении ключевые предприниматели от культуры и политики опирались при этом на сочетание культурных дискурсов, сформированных ранее, подчас с явными корнями, уходящими в культурные и политические процессы XIX века. Безусловно, посткоммунистические преобразования направлялись существенными концептуальными нововведениями, но при этом нашли свое продолжение и некоторые основные культурные тенденции предыдущих эпох. Например, сложно понять политику России после 1991 г. без осознания того, что одна из ведущих политических партий (КПРФ) успешно развивает старый дискурс, который в своей основе имеет мощное, гностическое, биполярное видение мира (Восток против Запада) и гибрид национализма и коммунизма. Формируя этот дискурс, Зюганов и его сторонники выбрали путь наименьшего сопротивления из всего возможного набора культурного материала; они строят свою политическую программу и взгляды как сознательно избранное наследие одного из наиболее важных течений в российской культурной и политической истории. Это означает, что формирование по крайней мере некоторых культурно-политических воззрений в период после 1989–91 гг. сильно зависело от избираемого пути. Они создавались путем намеренного переноса некоторых культурно-политических схем, сформулированных в идентифицируемом прошлом. Налицо (явный) процесс формирования наследия в действии.
Сложно, если не невозможно, изучать процесс формирования наследия на высоко абстрактном уровне. Исследователь должен быть ориентирован на конкретные процессы, протекающие в рамках специфических дискурсивных полей, которые – по крайней мере до недавнего времени – в основном находились в границах существующих национальных государств. Например, мое исследование показывает, что наследие поляризации было сформировано и стало преобладать в посткоммунистической политике как в Польше, так и в России. Это преобладание не является продуктом какой-то мистической “инерции”. Многие польские и российские политики сознательно выбирали поляризованные дискурсы в качестве политического оружия, которое широко использовалось в 1990-е гг. При этом более подробный анализ показывает, что поляризация в Польше и в России достаточно сильно различается и, соответственно, имеет различные политические функции.
Сравнение с Россией помогает выявить пожалуй самую существенную в политическом плане черту поляризации в Польше: ее нефундаментальный (non-foundational) и “демократический” характер. В России “демократический проект” должен быть сформулирован в рамках одного из базовых культурных синдромов великого фундаментального дуализма – западничества или славянофильства. Очевидно, что эта цель может быть легко достигнута в рамках первого, но она становится практически невозможной в рамках второго. Но так как демократия (неизбежно?) связана с западничеством, вся значительная культурная мощь неославянофильства (включая его специфически русское понятие “коллективизма”, соборности) может быть повернута против нее, создавая действительно глубинную поляризацию политического дискурса. ^[1]
Напротив, в Польше, где ведущие интеллектуалы никогда не культивировали ни славянофильство, ни какие-либо другие антизападные дискусры, “демократия”, желанный западный продукт, обеспечивает фундаментальную основу государственного устройства. Безусловно, в Польше имеется интеллектуальное течение, очень критически относящееся к исторической пути, выбранному Западом, особенно с началом Нового времени.^[2] Но этот критицизм не основывается на отрицании “Запада” во имя другой, высшей цивилизации. Он, скорее, основан на убеждении, что Польша смогла сохранить и развить более “истинную” и “чистую” версию западной цивилизации (неизменно присущую западному варианту христианства), в то время как в западной части континента эта цивилизация была искажена настолько, что уже, наверное, не подлежит восстановлению.^[3] В результате польские культурно-политические (идеологические) взгляды нельзя выразить вне западоцентричной схемы, которая обычно включает в себя западную концепцию демократии. В этом смысле биполярность в Польше (католическая пост-“Солидарность” против светского посткоммунизма) не является фундаментальной; она не раздирает государственное устройство на части так, как это делает дуализм в России. Она, однако, способствует несовместимости дискурсов, которые порождаются обоими лагерями, и низкому уровню коммуникативного консенсуса, что было названо группой ученых “ритуальным хаосом”.^[4]
Еще один вопрос, на который я пытался ответить, это – является ли гибрид национализма-коммунизма/(социализма) вновь изобретенной культурной схемой или наследием прошлого. Я обобщу мои доводы, используя понятия дегибридизации социалистического/коммунистического/националистического дискурса (доминирующего в Польше) и регибридизации дискурса (доминирующего в России). В обеих странах гибрид национализма-коммунизма был создан задолго до падения социализма. Однако он имел различия как в отношении внутренних признаков, так и в отношении контекста, в котором он был сформирован. Российский вариант базировался на сильной, часто воинствующей версии национализма, которую развивали как интеллектуалы, пользовавшиеся официальной поддержкой, так и некоторые влиятельные диссиденты, и этот вариант не имел серьезной конкуренции со стороны других видов национализма, которые могли бы предложить негосударственные институты или деятели.
В коммунистической Польше этот гибрид был предложен политической фракцией (Мечислав Мочар), которая была смещена на периферию в начале 1970-х гг., когда польские коммунисты вступили на путь “социал-демократизации”.^[5] Этот стратегический поворот в дискурсивном плане сопровождался оформлением социалистического патриотизма, который основывался на мягкой версии польского национализма и открывал дорогу для более решительной дегибридизации социал-национализма после 1989 г. Необходимо особо отметить, что польские коммунисты не могли просто “присвоить” польский национализм и были вынуждены переплавлять его любым доступным им способом, так как он уже “контролировался” католической церковью и определенными элементами организованной оппозиции. Российские (советские) коммунисты не сталкивались с такими препятствиями. После падения коммунизма в Польше преобразованные коммунисты (SLD) просто продолжили эту дегибридизацию официального социал-национализма через полную “социал-демократизацию” своего дискурса. В посткоммунистической России, наоборот, националист-коммунистический дискурс, несколько ослабленный при Горбачеве, был регибридизирован Зюгановым и некоторыми другими предпринимателями от политики. Это стратегия оказалась успешной, поскольку она нашла отклик у большой части российского электората. Еще раз повторим, Зюганову не пришлось изобретать этот гибрид, он просто использовал уже готовый продукт, приготовленный задолго до него. Коротко говоря, польские экс-коммунисты продолжили дегибридизацию национализма и социализма и включились в очень энергичную регибридизацию социализма и либерализма (этот гибрид является фундаментом западной социал-демократии). В России коммунисты выбрали абсолютно противоположную стратегию, хотя она и была навязана им самой историей. Они регибридизировали национализм и социализм и решительно дегибридизировани социализм и либерализм.
Обобщая отметим, что дегибридизация национализма и социализма (польская модель) позволила вытеснить национализм на периферию как “полезное прошлое” (usable past) и усилить проевропейскую космополитическую социальную демократию. Регибридизация национализма и социализма (российская модель) помогла развиться “национал-большевизму”, который базировался на дискурсивной стратегии слияния “коллективных” убеждений национализма и социализма, способствуя таким образом созданию мощного, “гибридного” оружия против либерализма.^[6] Он также внес свой вклад в ослабление проевропейских социал-демократических левых сил.
В этой работе я сфокусировал свое внимание на некоторых формах эксплицитного культурного наследия государственного социализма в Польше и России. Меня интересовал вопрос: “Каким образом культурные модели, возникшие при коммунизме или даже раньше, повлияли на политические и экономические преобразования?” Я пришел к выводу, что некоторые культурные сценарии прошлого оказали влияние на ведущих политических деятелей в Польше и России после 1989 г. Эти сценарии можно обнаружить в важных нарративах прошлого, которые были развиты нынешними предпринимателями от культуры. В частности, большая и влиятельная группа российских предпринимателей от политики и культуры сформировала и распространила культурное наследие национал-коммунистического (социалистического) гибрида, использовала его, чтобы определить доминирующий поляризующий раскол в элитном дискурсе и успешно применила его в борьбе против западнического либерализма. Посткоммунистические предприниматели от культуры и политики в Польше формировали другое наследие, предложенное траекторией движения польской элитной политической культуры, по крайней мере, начиная с 1956 г. Эти действия привели к огромному расхождению между польским и российским подходами к демократии. Например, в конце 1990-х гг., при опросе общественного мнения по поводу тезиса: “Демократия может иметь свои проблемы, но она лучше, чем любая другая форма правления”, 29,7% поляков и только 9,8% россиян были полностью согласны с этим заявлением. Также, 58,7% поляков и 49,1% россиян были “отчасти согласны”.^[7]
Учитывая эти данные, это эссе можно было бы (высказав несогласие с Холмсом) закончить утверждением, что действительно “лучшим индикатором будущего является прошлое”. Либо утверждать, что наследие прошлого имеет отношение к сегодняшней политике. Но, принимая во внимание мой изначальный теоретический аргумент о культуральной причинной связи в целом и о создании культурного наследия в частности, мои выводы будут сформулированы в виде этой новой аналитической идиомы; что особенно важно, они будут отражать первоначальное замечание о том, что культурное наследие “передается”, а не “получается от”.

1. Культурные сценарии прошлого являются релевантными, поскольку из них составляется ограниченный репертуар “полезного прошлого” и моделей для политического поведения сегодняшних культурно-политических предпринимателей. Время от времени некоторые из этих предпринимателей создают новые идеи или сценарии действия; однако намного чаще они повторно используют сценарии, предлагаемые их национальной историей. Это заключение подтверждается исследованиями в области обследований доминантных настроений (mainstream survey research) (психо-социальная традиция). Несмотря на то, что многие исследователи скептически относятся к глобальным обобщениям Хантингтона, они согласны с тем, что некоторые синдромы отношений, доминирующие в определенных культурных областях, остаются неизменными.^[8]

2. Чтобы стать наследием, культурные сценарии прошлого должны быть транслированы из прошлого предпринимателями от культуры. Они создают и поддерживают культурные поля (сообщества дискурсов), созданные из дискурсов, которые доступны для политиков и в конце концов принимаются ими. Эти дискурсы, в свою очередь, влияют на (если не формируют) представление политиков о том, что есть (мир общественных отношений), что желательно (цели), что выполнимо (прагматические ограничения) и какие методы являются легитимными (этические ограничения). Таким образом они влияют на политический процесс. Посткоммунистические элиты в Польше делали свой выбор в рамках культурного поля, отличного от того, в котором действовали элиты в России, что позволяет объяснить разные пути посткоммунистической политики в Польше и в России. Таким образом, релевантным является выбор сегодняшних культурно-политических предпринимателей. Они могут сгладить или приглушить некоторые “элементы прошлого”, как это было с испанскими элитами, которые намеренно “разрядили” память о Гражданской войне, которая потенциально могла вызвать распри. Либо они могут выбрать вариант преемственности, который является консервативной стратегией формирования наследия.

3. Релевантным является существование (отсутствие) нескольких конкурирующих общественных каналов передачи моделей прошлого (культурных сценариев), поскольку этим определяется большее или меньшее разнообразие культурных полей, которые используются и развиваются политиками. С 1956 по 1989 гг. культурное поле Польши было намного более открыто и, следовательно, более разнообразно, чем российское/советское.

4. Представляется преувеличенной проблема, которую выдвигает Холмс в своем исследовании: какой фактор определил плачевное состояние российского государственного устройства в начале XXI века – коллапс государства или дефектная политическая культура. Культурные схемы, перенесенные политическими предпринимателями из прошлого в настоящее, влияют на проект государственного строительства.^[9] С политической точки зрения является высоко релевантным, каким образом элиты представляют себе архитектуру нового государства, как они понимают систему прав и обязанностей, которыми будут наделены граждане, как они осмысливают отношение “их” государства с внешним миром, каким они видят “внешний” мир.